Автомагистраль D46 (Чехия)

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Автодорога
Автомагистраль D46
46

Страна

Чехия Чехия

Регион

Южноморавский край, Оломоуцкий край

Статус

автомагистраль

Длина

36 км

Начало

Вышков

Через

Простеёв

Конец

Оломоуц

Пересечения с другими дорогами

D1, D35

Автомагистраль D46 (чеш. Dálnice D46) (до 31.12.2015 Скоростная дорога R46 (чеш. Rychlostní silnice R46)) — чешская автомагистраль, соединяющая Вишков с Оломоуцем. Часть европейского маршрута E 462.





История

Строительство автомагистрали (в то время, скоростной дороги) началось в 1972 году на участке от Оломоуца до границы районов Оломоуц и Простеёв. Строительство этого участка было завершено в 1974. В течении 1970-х годов было построено еще несколько участков, соединив Оломоуц с Простеёвом и Простеёв с местечком Бродек-у-Простеёва[cs]. При этом участок дороги через Простеёв с эстакадой Гана был завершен в 1989 году. К тому же году было построено 34 из 36 километров дороги и началось строительство последнего участка около Вышкова, который присоединил скоростную дорогу к автомагистрали D1. Это соединение было изначально реализовано в форме перехода одной дороги в другую. Это строительство завершилось в 1992 году.

После завершения строительства, отдельные участки дороги перестраивались. В 1999 году был построен перекресток с D35 около Оломоуца. А в начале 2000-х, соединение с D1 было заменено на перекресок при продолжении строительства этой автомагистрали на восток. Далее были произведены модификации, связанные с повышением требований к скоростным дорогам. Они заключались прежде всего в строительстве полос разгона и торможения на съездах.

С 1 января 2016 года скоростная дорога R46 стала автомагистралью D46.[1]

Участки

Маршрут Длина Начало
строительства
Ввод
в эксплуатацию
D1Вышков 1,425 км 1989 1992
Вышков – Пустимерж[cs] 2,807 км 1980-е 1989
Пустимерж – Дрысице[cs] 2,290 км 1980-е 1985
Дрысице (объездная дорога) 1,264 км 1980-е 1983
Дрысице – Желеч[cs] 1,197 км 1970-е 1981
Желеч 0,661 км 1980-е 1992
Желеч – Бродек-у-Простеёва[cs] 2,865 км 1970-е 1979
Бродек-у-Простеёва – Доброхов[cs] 2,575 км 1970-е 1978
Доброхов – Врановице-Кельчице[cs] 1,160 км 1970-е 1977
Врановице-Кельчице – Жешов[cs] 2,489 км 1970-е 1976
Жешов – объездная дорога 2,067 км 1970-е 1976
Простеёв – проезд через город, южная часть 2,791 км 1980-е 1989
Простеёв – проезд через город, эстакада Гана 2,360 км 1984 1989
Држовице[cs] – объездная дорога 3,175 км 1980-е 1983
Држовице – Ольшаны-у-Простеёва[cs] 1,533 км 1970-е 1977
Ольшаны – граница районов Простеёв и Оломоуц 3,351 км 1970-е 1975
граница районов Простеёв и Оломоуц – Оломоуц 2,486 км 1972 1974
Легенда
В эксплуатации
Проект
Строящийся участок

Маршрут

Описание маршрута

Напишите отзыв о статье "Автомагистраль D46 (Чехия)"

Примечания

  1. [www.ceskatelevize.cz/ct24/domaci/1638768-rychlostni-silnice-zanikaji-z-vetsiny-budou-dalnice-na-dvou-auta-zpomali Прекращают существование скоростные дороги, большинство из них станет автомагистралями] (чеш.)

Отрывок, характеризующий Автомагистраль D46 (Чехия)

– Уехали, батюшка. Вчерашнего числа в вечерни изволили уехать, – ласково сказала Мавра Кузмипишна.
Молодой офицер, стоя в калитке, как бы в нерешительности войти или не войти ему, пощелкал языком.
– Ах, какая досада!.. – проговорил он. – Мне бы вчера… Ах, как жалко!..
Мавра Кузминишна между тем внимательно и сочувственно разглядывала знакомые ей черты ростовской породы в лице молодого человека, и изорванную шинель, и стоптанные сапоги, которые были на нем.
– Вам зачем же графа надо было? – спросила она.
– Да уж… что делать! – с досадой проговорил офицер и взялся за калитку, как бы намереваясь уйти. Он опять остановился в нерешительности.
– Видите ли? – вдруг сказал он. – Я родственник графу, и он всегда очень добр был ко мне. Так вот, видите ли (он с доброй и веселой улыбкой посмотрел на свой плащ и сапоги), и обносился, и денег ничего нет; так я хотел попросить графа…
Мавра Кузминишна не дала договорить ему.
– Вы минуточку бы повременили, батюшка. Одною минуточку, – сказала она. И как только офицер отпустил руку от калитки, Мавра Кузминишна повернулась и быстрым старушечьим шагом пошла на задний двор к своему флигелю.
В то время как Мавра Кузминишна бегала к себе, офицер, опустив голову и глядя на свои прорванные сапоги, слегка улыбаясь, прохаживался по двору. «Как жалко, что я не застал дядюшку. А славная старушка! Куда она побежала? И как бы мне узнать, какими улицами мне ближе догнать полк, который теперь должен подходить к Рогожской?» – думал в это время молодой офицер. Мавра Кузминишна с испуганным и вместе решительным лицом, неся в руках свернутый клетчатый платочек, вышла из за угла. Не доходя несколько шагов, она, развернув платок, вынула из него белую двадцатипятирублевую ассигнацию и поспешно отдала ее офицеру.
– Были бы их сиятельства дома, известно бы, они бы, точно, по родственному, а вот может… теперича… – Мавра Кузминишна заробела и смешалась. Но офицер, не отказываясь и не торопясь, взял бумажку и поблагодарил Мавру Кузминишну. – Как бы граф дома были, – извиняясь, все говорила Мавра Кузминишна. – Христос с вами, батюшка! Спаси вас бог, – говорила Мавра Кузминишна, кланяясь и провожая его. Офицер, как бы смеясь над собою, улыбаясь и покачивая головой, почти рысью побежал по пустым улицам догонять свой полк к Яузскому мосту.
А Мавра Кузминишна еще долго с мокрыми глазами стояла перед затворенной калиткой, задумчиво покачивая головой и чувствуя неожиданный прилив материнской нежности и жалости к неизвестному ей офицерику.


В недостроенном доме на Варварке, внизу которого был питейный дом, слышались пьяные крики и песни. На лавках у столов в небольшой грязной комнате сидело человек десять фабричных. Все они, пьяные, потные, с мутными глазами, напруживаясь и широко разевая рты, пели какую то песню. Они пели врозь, с трудом, с усилием, очевидно, не для того, что им хотелось петь, но для того только, чтобы доказать, что они пьяны и гуляют. Один из них, высокий белокурый малый в чистой синей чуйке, стоял над ними. Лицо его с тонким прямым носом было бы красиво, ежели бы не тонкие, поджатые, беспрестанно двигающиеся губы и мутные и нахмуренные, неподвижные глаза. Он стоял над теми, которые пели, и, видимо воображая себе что то, торжественно и угловато размахивал над их головами засученной по локоть белой рукой, грязные пальцы которой он неестественно старался растопыривать. Рукав его чуйки беспрестанно спускался, и малый старательно левой рукой опять засучивал его, как будто что то было особенно важное в том, чтобы эта белая жилистая махавшая рука была непременно голая. В середине песни в сенях и на крыльце послышались крики драки и удары. Высокий малый махнул рукой.
– Шабаш! – крикнул он повелительно. – Драка, ребята! – И он, не переставая засучивать рукав, вышел на крыльцо.
Фабричные пошли за ним. Фабричные, пившие в кабаке в это утро под предводительством высокого малого, принесли целовальнику кожи с фабрики, и за это им было дано вино. Кузнецы из соседних кузень, услыхав гульбу в кабаке и полагая, что кабак разбит, силой хотели ворваться в него. На крыльце завязалась драка.
Целовальник в дверях дрался с кузнецом, и в то время как выходили фабричные, кузнец оторвался от целовальника и упал лицом на мостовую.
Другой кузнец рвался в дверь, грудью наваливаясь на целовальника.
Малый с засученным рукавом на ходу еще ударил в лицо рвавшегося в дверь кузнеца и дико закричал:
– Ребята! наших бьют!
В это время первый кузнец поднялся с земли и, расцарапывая кровь на разбитом лице, закричал плачущим голосом:
– Караул! Убили!.. Человека убили! Братцы!..
– Ой, батюшки, убили до смерти, убили человека! – завизжала баба, вышедшая из соседних ворот. Толпа народа собралась около окровавленного кузнеца.
– Мало ты народ то грабил, рубахи снимал, – сказал чей то голос, обращаясь к целовальнику, – что ж ты человека убил? Разбойник!
Высокий малый, стоя на крыльце, мутными глазами водил то на целовальника, то на кузнецов, как бы соображая, с кем теперь следует драться.
– Душегуб! – вдруг крикнул он на целовальника. – Вяжи его, ребята!
– Как же, связал одного такого то! – крикнул целовальник, отмахнувшись от набросившихся на него людей, и, сорвав с себя шапку, он бросил ее на землю. Как будто действие это имело какое то таинственно угрожающее значение, фабричные, обступившие целовальника, остановились в нерешительности.
– Порядок то я, брат, знаю очень прекрасно. Я до частного дойду. Ты думаешь, не дойду? Разбойничать то нонче никому не велят! – прокричал целовальник, поднимая шапку.
– И пойдем, ишь ты! И пойдем… ишь ты! – повторяли друг за другом целовальник и высокий малый, и оба вместе двинулись вперед по улице. Окровавленный кузнец шел рядом с ними. Фабричные и посторонний народ с говором и криком шли за ними.
У угла Маросейки, против большого с запертыми ставнями дома, на котором была вывеска сапожного мастера, стояли с унылыми лицами человек двадцать сапожников, худых, истомленных людей в халатах и оборванных чуйках.
– Он народ разочти как следует! – говорил худой мастеровой с жидкой бородйой и нахмуренными бровями. – А что ж, он нашу кровь сосал – да и квит. Он нас водил, водил – всю неделю. А теперь довел до последнего конца, а сам уехал.
Увидав народ и окровавленного человека, говоривший мастеровой замолчал, и все сапожники с поспешным любопытством присоединились к двигавшейся толпе.
– Куда идет народ то?
– Известно куда, к начальству идет.
– Что ж, али взаправду наша не взяла сила?
– А ты думал как! Гляди ко, что народ говорит.
Слышались вопросы и ответы. Целовальник, воспользовавшись увеличением толпы, отстал от народа и вернулся к своему кабаку.
Высокий малый, не замечая исчезновения своего врага целовальника, размахивая оголенной рукой, не переставал говорить, обращая тем на себя общее внимание. На него то преимущественно жался народ, предполагая от него получить разрешение занимавших всех вопросов.
– Он покажи порядок, закон покажи, на то начальство поставлено! Так ли я говорю, православные? – говорил высокий малый, чуть заметно улыбаясь.
– Он думает, и начальства нет? Разве без начальства можно? А то грабить то мало ли их.
– Что пустое говорить! – отзывалось в толпе. – Как же, так и бросят Москву то! Тебе на смех сказали, а ты и поверил. Мало ли войсков наших идет. Так его и пустили! На то начальство. Вон послушай, что народ то бает, – говорили, указывая на высокого малого.
У стены Китай города другая небольшая кучка людей окружала человека в фризовой шинели, держащего в руках бумагу.
– Указ, указ читают! Указ читают! – послышалось в толпе, и народ хлынул к чтецу.
Человек в фризовой шинели читал афишку от 31 го августа. Когда толпа окружила его, он как бы смутился, но на требование высокого малого, протеснившегося до него, он с легким дрожанием в голосе начал читать афишку сначала.