Акция «Буря»

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Акция «Буря»
польск. Akcja «Burza»
нем. Aktion «Gewitter»
Основной конфликт: Вторая мировая война

Награда Армии Крайовой за участие в акции "Буря".
Дата

январь 1944 — январь 1945

Место

Польша в границах 1939 года. Восточные Кресы.

Итог

Сохранение (за малым исключением) границ 1941 года. Провал польского плана.

Противники
Третий рейх Третий рейх Армия Крайова
СССР СССР
Командующие
неизвестно Тадеуш Коморовский
Леопольд Окулицкий
Силы сторон
неизвестно неизвестно
Потери
неизвестно неизвестно
 
Восточноевропейский театр военных действий Второй мировой войны

Акция «Буря» (польск. Akcja «Burza») — военная акция (операция), организованная подразделениями Армии Крайовой (АК) против немцев на территории в пределах границ Второй Речи Посполитой, в конце немецкой оккупации и непосредственно перед приближением Красной Армии. Продолжалась с января 1944 года, когда советские войска перешли границу Волыни (советско-польскую границу до 1939 года), и до октября 1944. Мероприятия, проведенные в меньших масштабах, в октябре и ноябре носили кодовое название «Дождь». В военном отношении она была направлена против Германии, в политическом — против СССР. В приказе штаба АК в связи с этим говорилось: «Следует стремиться к тому, чтобы против вступающих советских войск выходил польский командир, за плечами которого битвы с немцами, в результате чего он становится полноправным хозяином…». Сохраняя полную независимость от Красной Армии, они могли предлагать «вступающим на территорию Польской Республики вооружённым силам Советов согласовать взаимодействие в военных операциях против общего врага». План «Буря» предусматривал, что во время отступления разбитых Красной Армией немецких войск и продвижения фронта по польской земле на запад, законспирированные отряды АК будут использованы для атак на арьергарды противника и освобождения отдельных населенных пунктов до вступления в них советских частей самостоятельно или же одновременно с Красной Армией, сохраняя полную от неё независимость. Власть на местах в этом случае перешла бы к органам делегатуры эмигрантского правительства. План «Буря» предусматривал также участие АК в боях совместно с частями Красной Армии на основе временного сотрудничества. Хотя в инструкции о акции «Буря» говорилось, что Красная армия — союзник наших союзников, в её секретной части давалось распоряжении о создании тайных антисоветских структур (Организация «Нет»).

Политическими целями плана были: во-первых, взятие под свой контроль военно-стратегических, промышленных, административных и культурных центров страны; во-вторых, ещё до того, как их освободит от немцев Красная армия, взять власть в руки «делегатов», являвшихся специальными полномочными представителями эмигрантского правительства в Лондоне. В соответствии с новым планом, в случае отсутствия условий для восстания, вооружённые действия АК должны были заключаться в проведении диверсий и преследовании отступающих немцев. Солдатам АК было дано указание, запрещавшее вступать в ряды польских вооружённых сил, сформированных на территории СССР, но приказывалось оставаться в тылу советских войск до разрешения спорных вопросов. Самой важной политической целью плана, его сутью было принуждение к признанию Советским Союзом Правительства в изгнании в Лондоне единственным законным представителем интересов Польши и одновременно установление польско-советской границы по состоянию на август 1939 года. Верховный главнокомандующий Польских Вооружённых сил и Правительство в изгнании желали сохранить полный оперативный и политический контроль над Армией Крайовой до момента окончательной «схватки» со Сталиным.

Примечательно, что, когда 3 августа 1944 года на переговорах в Москве премьер-министр эмигрантского правительства С. Миколайчик (сменивший погибшего в авиакатастрофе В. Сикорского) заявил, что «поляки создали в Польше подпольную армию», И. Сталин резонно заметил: «Борьбы с немцами она не ведёт. Отряды этой армии скрываются в лесах.

Когда спрашивают представителей этих отрядов, почему они не ведут борьбы против немцев, они отвечают, что это не так легко, так как если они убивают одного немца, то немцы за это убивают десять поляков… наши войска встретили под Ковелем две дивизии этой армии, но когда наши войска подошли к ним, оказалось, что они не могут драться с немцами, так как у них нет вооружения… отряды польской подпольной армии не дерутся против немцев, ибо их тактика состоит в том, чтобы беречь себя и затем объявиться, когда в Польшу придут англичане или русские».

Приказ о начале акции был издан Главным комендантом Армии Крайовой генералом Тадеушем Бур-Коморовским. 26 октября 1944 его преемник, генерал Леопольд Окулицкий, издал распоряжение об окончании акции[1].

В ходе Акции «Буря» было мобилизовано примерно 100 тысяч человек[2] но непосредственное участие в боевых действиях против немецких сил приняло только около 50 тыс. чел. (по другим сведениям, около 80 тыс. чел). В военном отношении «Буря» внесла достаточно большой вклад в освобождение Польши, хотя ввиду отсутствия тяжелой техники действия отрядов АК в рамках войсковых операций РККА по большей части носили вспомогательный характер. В результате поражения Варшавского восстания и в других операциях общие потери СВБ-АК составили около 100 тыс. человек. Около 50 тыс. оказалось в плену и в заключении. AK не достигло ни военных, ни политических целей.





Предыстория

После того, как в апреле 1943 года мир узнал о расстреле польских офицеров в Катыни, дипломатические отношения между Польшей и СССР были разорваны (уже вторично, ведь в 1939 году они были разорваны, а в июле 1941 года восстановлены). 27 октября 1943 Правительство в Лондоне запретило сотрудничество с советской властью, если не будут восстановлены дипломатические отношения. Также в этом случае должны были продолжать свою конспиративную деятельность подпольная польская администрация и Армия Крайова. Союзники ещё в 1943 г. недвусмысленно дали понять полякам, что планы с восстанием их не особенно волнуют. И в США, и в Великобритании прекрасно осознавали, что без СССР немцев не разбить. А потому стихийный порыв народных масс интересовал их лишь с точки зрения использования движений Сопротивления в оккупированных странах Европы для поддержки вторжения во Францию. По крайней мере этот вопрос рассматривался в октябре 1943 г. начальниками штабов союзнических армий, и мнение было таково, что военные действия Армии Крайовой никакого воздействия на ход боёв на Западном фронте иметь не будут. На конференции «большой тройки» — лидеров трёх стран: Ф. Д. Рузвельта (США), У. Черчилля (Великобритания) и И. В. Сталина (СССР), состоявшейся в Тегеране в конце 1943 года, было принято предложение У. Черчилля о том, что претензии Польши на земли Западной Белоруссии и Западной Украины будут удовлетворены за счёт Германии, а в качестве границы на востоке должна быть линия Керзона). По сообщению полковника Миткевича, польского представителя при главном штабе союзников в Вашингтоне, Сталин в ответ на вопрос союзников, какую позицию он займёт в отношении повстанческих действий АК, сказал осенью 1943 г. следующее: «Если эти вооружённые силы не подчинятся заранее советскому командованию, то он их не потерпит в тыловой зоне». Это был ответ недвусмысленный и с чисто военной точки зрения правильный, хотя его последствия для AK стали весьма тяжкими. В конце сентября 1943 года англо-американское командование официально уведомило правительство Миколайчика, что Красная армия первой вступит на территорию Польши. Тем самым все предыдущие планы АК, основанные на крахе Германии в результате военных действий западных союзников, уже не отвечали реальности. С учётом этого становится ясно, что какие бы военные операции АК ни планировала, они были чисто польским делом и никого более не касались. Великобритания была готова поддерживать только диверсионно-разведывательную деятельность АК. Для чего, в частности, был разработан план действий «Барьер», предполагавший проведение крупномасштабных диверсий на железных дорогах в случае слишком поспешного отступления вермахта с целью задержания немецкого фронта на востоке и препятствования слишком быстрому наступлению Красной Армии. Известны также и иные намерения командования Армии Крайовой, суть которых заключалась в прекращении каких-либо диверсионных акций в отношении военных эшелонов гитлеровцев, которые направлялись на Восточный фронт.

В конце концов знающие о крайне плохих взаимоотношениях между польским эмигрантским правительством и СССР союзники даже стали опасаться обеспечивать АК оружием в достаточном количестве, подозревая, что оно может быть направлено не только против немцев. А последнее приведёт к политическим осложнениям, так как на руках у Советов будут неоспоримые козыри: союзники поставляют оружие врагам СССР. По сообщению польского историка Я. Чехановского, на документах, составленных для подготовки сброса с самолетов оружия для АК, он сам видел приписку: «К сожалению, ещё не удалось изобрести пулемета, который убивал бы только немцев, а не русских». Однако, несмотря на прохладное отношение союзников к польским плaнам, поляки в Лондоне, видимо, продолжали на что-то надеяться, поскольку разработанная 1 октября 1943 г. инструкция для Армии Крайовой содержала в себе следующие пассажи на случай несанкционированного польским правительством вступления советских войск на территорию Польши:

«Польское правительство направляет протест Объединенным нациям против нарушения польского суверенитета — вследствие вступления Советов на территорию Польши без согласования с польским правительством (выделено автором) — одновременно заявляя, что страна с Советами взаимодействовать не будет. Правительство одновременно предостерегает, что в случае ареста представителей подпольного движения и каких-либо репрессий против польских граждан подпольные организации перейдут к самообороне». Таким образом, уже в 1943 г. лондонские поляки готовили своих соотечественников на оккупированной территории к войне против СССР. В течение оceни 1943 г. были разработаны директивы плана «Буря», которые предписывали подпольным структурам Делегатуры правительства в эмиграции и АК при вступлении РККА на территорию Польши в границах 1939 года выходить из подполья и представляться командирами частей в качестве легальных польских властей. Он предусматривал, что в момент приближения фронта подразделения и структуры АК будут находится в состоянии полной боевой готовности, примут названия довоенных частей Войска Польского (дивизий и полков), усилят диверсионные акции, а прежде всего начнут открытую борьбу с отступающими немецкими подразделениями, пытаясь установить контакт на тактическом уровне с Красной Армией. В освобожденных городах легализуется и возьмет власть в свои руки подпольная администрация (областные и окружные представительства), которая в качестве хозяина территории будет встречать советские войска. Восстание должно было носить черты последовательной акции, а не однократного выступления на всей территории государства. Демонстрацией силы планировалось обеспечить легализацию «подпольного государства», проявить его полный суверенитет в границах на Востоке 1939 года и независимость от СССР. Как пишет польско-английский историк Я. Чехановский, польское правительство «не имело намерения поддерживать Красную Армию в её продвижении через Польшу и желало сохранить полный оперативный и политический контроль над АК до момента окончательной „схватки“ со Сталиным». Дальше предполагалось, что заграница поможет, и Сталин будет вынужден признать правительство в изгнании в качестве законных представителей Польши.

В течение октября 1943 г. в соответствии с вышеуказанными тезисами был разработан план «Бужа» (burza — буря по-польски). Последние предписывали подпольным структурам Делегатуры правительства в эмиграции и АК при вступлении РККА на территорию Польши выходить из подполья и представляться командирами частей в качестве легальных польских властей. При этом комендантом АК уже изначально в октябрe 1943 г. предполагалось следующее:

«…Сохранение и поддержание в конспирации нашей в настоящее время широко разветвлённой организации под советской оккупацией будет невозможно. Практически я ограничу количество командных органов и отрядов, выходящих из подполья, до необходимого минимума, остальных постараюсь сохранить посредством формального расформирования. 1. С максимальной секретностью подготавливаю на случай второй русской оккупации базовую сеть командных кадров новой тайной организации… В любом случае это будет отдельная сеть, не связанная с широкой организацией Армии Крайовой, расшифрованной в значительной мере элементами, остающимися на советской службе».

При этом комендантом обшара (территори) Вильно этой новой (сверхсекретной) внутриаковской организации под названием NIE — «Неподлеглость» весной 1944-го был назначен офицер AK (подполковник «Людвик»), с 1940 г. работавший по линии разведки СССР[3] — на самом деле «Неподлеглость» существовала практически c февраля 1944 г.

Главный комендант АК Тадеуш Бур-Коморовский считал, что советская власть поставит свою администрацию, если не будет явной деятельности польской. А деятельность Армии Крайовой должна быть активной, «иначе не будет препятствия, чтобы создать видимость того, что польский народ желает создания 17-й советской республики»[4]. 30 ноября 1943 польским правительством в изгнании и подпольным парламентом был утверждён окончательный план действий.

В соответствии с директивами плана «Бужа» от 1 декабря 1943 г. подразделения польского подполья должны были усиливать свою диверсионно-саботажную деятельность непосредственно перед вступлением советских войск. Эти же директивы определяли отношение польских партизанских формирований к советским войскам и советским органам власти:

«„…Отношение к русским. Ни в коем случае не следует затруднять находящимся на наших землях советским партизанским отрядам ведения борьбы с немцами. На данное время избегать стычек с советскими отрядами. Те наши отряды, у которых уже были такие стычки и которые по этой причине не могли бы наладить отношения с советскими отрядами, должны быть передислоцированы на иную территорию. С нашей стороны допустима только операция по самообороне.

2. Надлежит противодействовать тенденции населения восточных территорий бежать на запад от русской опасности. В особенности массовое покидание польским населением районов, где оно образует компактные польские массивы, было бы равнозначно ликвидации польского присутствия на этих территориях.

3. Относительно вступающей на наши земли регулярной русской армии выступать в роли хозяина. Следует стремиться к тому, чтобы навстречу вступающим советским подразделениям выходил польский командир, который имел бы за собой сражение с немцами и вследствие этого истинное право хозяина. В намного более трудных условиях в отношении к русским окажется командир и польское население, освобождение которых от немцев было произведено русскими“».

В августе 1943 г. Сталину был доложен подготовленный на основе разведданных «Отчёт уполномоченного польского эмигрантского правительства в Лондоне, нелегально находящегося на территории Польши, о подготовке националистическим подпольем антисоветских акций в связи с наступлением Красной Армии». В документе речь шла о том, что военное подполье на всей территории довоенной Польши, а именно тайная организация «Войскова», весьма обеспокоены продвижением Красной Армии на запад и планируют восстание в Западной Украине и Западной Белоруссии. И хотя, — писали составители документа, — веры в его успех нет, и заранее ясно, что оно обречено на поражение, представитель правительства высказывался за проведение такой акции «исключительно с целью показать всему миру нежелание населения принять советский режим». Этот «показ всему миру» был политически опасен для Сталина, не говоря уже о восстании перед линией советского фронта, восстании, даже обречённом на поражение.

12 октября 1943 г. советская внешняя разведка получила ещё одно сообщение на польскую тему от своего источника в Лондоне. В нём говорилось, что польский генеральный штаб «с согласия правительства и президента дал инструкции уполномоченному польского правительства в Польше готовиться к оказанию сопротивления» Красной Армии: «Польские вооружённые силы должны в силу этих инструкций вести беспощадную борьбу с просоветским партизанским движением в Западной Украине и Западной Белоруссии и готовить всеобщее восстание в этих областях при вступлении туда Красной Армии». Вероятно, это была информация о плане «Буря», который оформился осенью 1943 г. в правительстве и командовании АК. Демонстрацией силы планировалось обеспечить легализацию «подпольного государства», проявить его суверенитет и независимость от СССР. Что касается восточных территорий довоенной Польши, то здесь предполагалось «создать скелет подпольной антисоветской организации», чтобы сохранить кадры АК, особенно во Львове и Вильно".

Принципиально важной для Сталина являлась та часть вышеупомянутого сообщения резидента, в которой, по сути дела, передавался долгосрочный политический замысел плана «Буря». С оговоркой, что не все члены правительства поддерживают курс на жёсткое противостояние СССР, резидент констатировал следующее: «Польское правительство и военные круги уверены, что Англия и США не согласятся на уменьшение территории Польши. Поэтому эти круги фактически готовятся к войне против СССР, рассчитывая на поддержку США и Англии». Обладание такими сведениями определяло неприятие Москвой неоднократных предложений западных политиков о взаимодействии с военным подпольем, подчиненным польскому правительству, и твердую позицию Сталина по польскому вопросу на конференции глав великих держав в Тегеране.

В ночь с 3 на 4 января 1944 года Красная Армия перешла довоенную советско-польскую границу у города Сарны. Обмен протестами польского и советского правительств и участие в нём западных держав показали бесперспективность расчётов польских политиков на уступки со стороны СССР, в том числе по вопросу о границе. Можно предположить, что это понимал премьер-министр Польши С. Миколайчик, который 17 марта 1944 г. в письме политическому руководству подполья писал следующее: «Во всей польско-советской полемике последних недель польскому правительству важно было так дипломатически разыграть спор, чтобы ответственность за то, что он не ликвидирован, а даже обострился, пала не на Польшу, а на Советский Союз».

Цели

Армия Крайова должна была проводить акцию «Буря» независимо от Красной Армии. Приказ Коморовского предусматривал сотрудничество с Красной Армией на тактическом уровне. Поскольку Правительство Польской Республики на основе международного права не признавало советскую оккупацию своих восточных территорий в 1939 году, то подпольная администрация должна была действовать параллельно с советской властью. «Командование вооружённых сил в стране 12 июля 1944 г.

Отношение к Советам

А. Обстановка

Советы воюют против немцев, таким образом являются нашим союзником в войне с немцами.

Советы не признают наши восточные границы и целостность территории РП. Земли на восток от т. наз. линии Керзона считают своими. Советы разорвали и не поддерживают отношений с Верховными властями РП, находящимися в эмиграции. Советы отрицают правомерность их органов в стране.

Советы всеми способами выступают против всего, что представляет суверенную Польшу.

Советы стремятся решать польские проблемы исключительно единолично, руководствуясь интересами и политическими целями СССР. Решения эти они стараются облечь в видимость сотрудничества поляков с ними. Для этого: создание Союза польских патриотов в Москве, соединений Берлинга и просоветских агентур в стране.

Советы применяют самые разнообразные способы действий в отношении польского общества: от усилий добиться доверия и влияния на умы людей до угроз и подавления сопротивления включительно. Такая позиция Советов в отношении польского дела в действительности является враждебной той Речи Посполитой, интересы которой мы защищаем. Таким образом Советы, с одной стороны, являются нашим сильным союзником в борьбе с немцами, а с другой — грозным захватчикам, подавляющим наше независимое существование.

Б.

В нашем отношении к Советам нужно учитывать двойное положение, в котором выступают Советы. Это можно сформулировать следующим образом:

мы сотрудничаем с Советами только в военных действиях против немцев. Но оказываем Советам политическое сопротивление, суть которого непрерывное и непреклонное утверждение самостоятельности всех проявлений организованной польской жизни, а также в вопросах войска и войны. Это сопротивление должно быть сконцентрированным проявлением воли польского народа в сохранении независимого существования.

Для того, чтобы наша борьба против немцев, ведущаяся во взаимодействии с Советами не могла быть использована Советами, как политический козырь для утверждения, что Польша хочет идти на сотрудничество с ними, а тем самым соглашается на потерю восточных земель, в практической реализации этой составной руководящей идеи необходимо ясное и решительное подчеркивание на каждом шагу полного подчинения страны и АК правительству и Верховному Главнокомандующему, а также солидарности в общей безоговорочной политической позиции. В связи с этим приказываю строго придерживаться следующих указаний в случае соприкосновения командиров и подразделений АК с советскими войсками или отрядами советских партизан:

1. Командиры АК ведут как можно дольше боевые действия против немцев полностью самостоятельно, не устанавливая поспешно связи с советскими частями. Вступают в связь по своей инициативе только в случае безотлагательной тактической необходимости на поле боя.

2. При каждом соприкосновении с советскими частями командиры частей и подразделений АК раскрывают свою принадлежность, заявляя: „По приказу правительства РП заявляю, что я, командир, (сообщить название формирования) предлагаю согласовать с вступающими на территорию РП советскими вооружёнными силами взаимодействие в боевых действиях против общего врага“.

Помимо этого следует заявить, что его часть или подразделение (указать наименование) входит в состав АК и подчиняется польскому правительству, приказам Верховного Главнокомандующего и командующего АК, и непосредственно командиру (указать функции непосредственного начальника).

3. Можно сообщать Советам по их просьбе информацию о положении немцев. О своих подразделениях можно информировать только о находящихся ближе всего.

4. Боевое взаимодействие организовывать только в рамках основных задач, поставленных командующим АК и в тех районах, которые для этих задач предназначены. Выходить за рамки задач и районов, установленных начальниками командира подразделения АК без согласия командующего АК, недопустимо.

5. Допускается в ходе боевых действий использовать разовую советскую материальную помощь. Все мероприятия в этой области, носящие более длительный характер, требуют решения командующего округом, а наиболее важные — командующего АК.

6. Поведение военнослужащих АК в отношении Советов должно быть полно достоинства, исключающего услужливость и подхалимство.

7. Военнослужащие АК не должны вести беседы на политические темы с советскими военнослужащими. Различия во взглядах и целях польских и советских военнослужащих настолько глубокие, что всякие беседы бесполезны. Военнослужащий АК должен всегда и только подчеркивать, что сражается за независимость Польши и за внутренний строй, который установит свободный польский народ.

8. В случае попыток Советов включить польские подразделения в состав советских войск или частей Берлинга следует:

а) протестовать,

б) стараться отойти и избежать разоружения силой или включения в их части,

в) в крайнем случае оружие спрятать, а подразделение распустить,

г) в случае намерения Советов уничтожить подразделения физической силой — обороняться.

Однако подчеркиваю, что вооружённая борьба с Советами является нежелательной крайностью, как в отношении регулярных советских частей, так и партизанских отрядов, а также коммунистических банд (ППР и АЛ).

9. При выходе из подполья в гарнизонах, то есть там где организована самооборона, командир, раскрывающий свою принадлежность, должен иметь нераскрытого и законспирированного заместителя, который возьмет на себя командование в случае ареста командира.

10. В основном выходят из подполья только вооружённые отряды. Командир по выходе из подполья обязан послать донесения своим начальникам:

а) касающиеся его боевой деятельности,

б) отношения Советов к вышедшему из подполья подразделению,

в) поведения Советов в отношении гражданского населения. Главнокомандование вооружённых сил в стране

Бур».

"Боевое взаимодействие организовывать только в рамках основных задач, поставленных командующим АК и в тех районах, которые для этих задач предназначены. Выходить за рамки задач и районов, установленных начальниками командира подразделения АК без согласия командующего АК недопустимо.>

В качестве иллюстрации намерений командования АК можно привести отрывок из «Сообщения № 243. Рапорт ситуации главного командования АК от 14.07.1944 г.»: «…Предоставляя Советам минимальную военную помощь, мы создаем для них, однако, политическую трудность. АК подчеркивает волю народа в стремлениях к независимости. Это принуждает Советы ломать нашу волю силой и создает им затруднения в разрушении наших устремлений изнутри. Я отдаю себе отчет, что наш выход из подполья может угрожать уничтожением наиболее идейного элемента в Польше, но это уничтожение Советы не смогут произвести скрытно, и необходимо возникнет явное насилие, что может вызвать протест дружественных нам союзников'». Солдатам АК было дано указание, запрещавшее вступать в ряды польских вооружённых сил, сформированных на территории СССР, но приказывалось оставаться в тылу советских войск. Эмигрантское правительство накануне вступления советских войск в Польшу рекомендовало, чтобы военные коменданты АК и командиры боевых частей выражали готовность к взаимодействию с Красной Армией, но одновременно сохраняли самостоятельность. При этом командование АК понимало, что Советы такое положение «наверняка терпеть не будут»

В зависимости от состояния дел в германской армии было два варианта деятельности АК:

  • Вооружённое восстание
  • Диверсионные акции в тылу германской армии

«Приказ командующему округом Белосток

В дополнение к приказу от 23.3.44 г. приказываю:

I. Успех польского дела требует самой активной демонстрации перед Советами стремления населения к полной независимости и суверенитету.

II. Задачей командующего округом Белосток является осуществление акции „Буря“ в соответствии с нижеследующими указаниями:

1) Акция „Буря“ должна выполняться всеми силами округа. Нападения на тыловые части отступающих немцев должны проводиться на своих территориях, избегая отхода на запад.

2) Следует стараться, чтобы в возможно большем количестве, по крайней мере в крупных населенных пунктах, была организована войсковая самооборона (гарнизон). Задачей самообороны будет занятие местности сразу же после отхода немцев, овладение ею и организация наряду с гражданскими властями военных властей. Как внешний знак овладения местностью отрядами АК вывешивать бело-красные флаги и в надлежащих местах выставлять посты с целью обеспечения общественного порядка.

3) Все проведение акции „Буря“ на территории округа Белосток должно показывать, что эта территория занята Армией Крайовой по мере отступления немцев.

III. Части и подразделения, участвующие в боевых действиях, а также территориальные командования и комендатуры гарнизонов должны будут раскрыть свою принадлежность к АК перед регулярными советскими войсками и должны поступать в соответствии с приказом от 23.3.44 г.

IV. В отношении польских коммунистических организаций вести себя негативно, но не вызывающе. В случае активных действий коммунистов против АК или гражданской администрации, назначенной представителем правительства, следует занять решительную позицию и не допускать подрыва авторитета легальной власти. Поведение в отношении коммунистов особенно возлагаю на такт местных командиров.

V. По вопросу выхода из подполья гражданской администрации представитель правительства направит отдельные указания окружному делегату, с которым командующий округом должен поддерживать контакт.

Робок»

Ход акции

В рамках «Бури» проводилась акция под кодовым названием «Юла» (польск. Jula), в рамках которой одновременно произведены диверсии на нескольких железнодорожных линиях.

  • линия Пшеворск — Розвадов — был взорван пролёт моста на Вислоке — перерыв в движении поездов 48 часов;
  • на железнодорожной линии Пшеворск — Жешув под Рогузьно взорван пролёт моста под проходящим поездом — перерыв в движении 34 часа;
  • на железнодорожной линии Ясло — Санок, рядом с Новоселицами, была подорвана секция моста во время прохождения поезда — перерыв в движении 33 часа.

Акция «Юла» достигла желаемой цели, продемонстрировал эффективность АК. Британский министр граф Сельборн в письме на имя генерала Соснковского от 13 мая 1944 выразил своё восхищение и признательность за эффективное и действенное сотрудничество[4].

Мероприятия, проведенные в меньших масштабах, в октябре и ноябре носили кодовое название «Дождь».

Итоги

«Буря» частично добилась своей тактической военной цели, отбив у немцев несколько городков, до фактического их занятия войсками Красной Армии. Восстановление дивизий и полков, сражавшихся в 1939 году, подчеркнуло непрерывность и преемственность польских вооружённых сил, которые имели не только символическое значение, но и спровоцировали, с 30 августа 1944 года, официальное признание армии союзниками. До вступления советских войск Армии Крайовой не удалось занять ни одного крупного города. С политической точки зрения, не было достигнуто положительных результатов. Премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль выступил с резкой критикой в адрес польского руководства. Оно, по его мнению, неправомерно проводило вооружённые акции на территории западных районов СССР с целью привлечь внимание мирового сообщества, дискредитируя тем самым Лондон в глазах советского руководства (конференция «большой тройки» — лидеров трёх стран: Ф. Д. Рузвельта (США), У. Черчилля (Великобритания) и И. В. Сталина (СССР), состоявшаяся в Тегеране в конце 1943 года — тогда было принято предложение У. Черчилля о том, что претензии Польши на земли Западной Белоруссии и Западной Украины будут удовлетворены за счёт Германии. На этой конференции У. Черчилль предложил, чтобы «очаг польского государства и народа» располагался между «линией Керзона» (этнографическая граница польских земель, предложенная Антантой ещё в 1919 г. и примерно совпадавшая с советско-польской границей в 1945—1991 гг.) и «линией реки Одер с включением в состав Польши Восточной Пруссии и Оппельнской провинции» (то есть части германской Силезии). И. В. Сталин и президент США Ф. Рузвельт согласились с этим. И поскольку в данной ситуации поляки, выступающие со своими интересами на «восточных окраинах» в качестве какой-то третьей силы, никому из союзников не были нужны, тогдашний министр информации Великобритании Брендан Брэкен по поручению У. Черчилля издал инструкцию для средств массовой информации Англии не освещать вооружённые акции АК на территориях, которые считались советскими. По поручению британского премьера английским СМИ было рекомендовано не освещать деятельность АК на бывших польских восточных территориях[5]. Президент США Франклин Рузвельт предоставил Сталину свободу действий в установлении «полицейских» порядков в тылах фронта советских войск.

Отношение Советского Союза к подполью, действовавшему на уже освобожденных территориях было зеркальным отражением отношения СССР к польскому эмигрантскому правительству. Военно-политические подпольные структуры польского правительства в Лондоне оценивались как сила, дестабилизирующая положение в тылах советских войск. Успехи дипломатии СССР в 1944 — начале 1945 г. в деле решения «польского вопроса» обеспечили советским органам госбезопасности и внутренних дел свободу действий по вскрытию и ликвидации подполья в тылах советских войск. Командованию всех советских фронтов, участвовавших в изгнании гитлеровцев с польской земли, предписывалось: «ни в какие отношения и соглашения с этими польскими отрядами не входить. Немедленно… разоружать… В случае сопротивления… применять в отношении их вооружённую силу». При этом польское правительство в Лондоне не могло использовать информацию о массовых репрессиях против Армии Крайовой из-за нежелания западных союзников ссориться с СССР[6] в операционной зоне Красной Армии. Дипломаты США и Великобритании фактически признавали за СССР право подавлять сопротивление какого-либо военного подполья, действующего в тылу действующей Красной Армии. На Западе к этому событию отнеслись довольно прохладно — и британская, и американская армии также старались не допускать в своих тылах: в Греции (Народно-освободительная армия Греции), в Италии, на Филиппинах (Народная антияпонская армия), Франции, Бельгии и других странах) — существования каких-либо вооружённых отрядов сопротивления и неподконтрольных вооружённых структур. По существу, действия подполья AK и Делегатуры в тылах советских войск в новых условиях приобрели явно антисоветский характер.

Напишите отзыв о статье "Акция «Буря»"

Примечания

  1. В декабре 1944 — январе 1945 отдельные боевые действия в рамках акции проводились краковским, келецким, силезским и познаньским округами АК, а также в Мазовии и районе Поморья.
  2. Andrzej Poleski, Jakub Basista, Tadeusz Czekalski, Krzysztof Stopka. Dzieje Polski. Kalendarium. — Kraków: Wydawnictwo Literackie, 2000. — s. 715. ISBN 83-0803-028-9.
  3. Jan M. Ciechanowski. Wielka Brytania i Polska: od Wersalu do Jałty. — Warszawa, 2011. — стр.353
  4. 1 2 Stefan Korboński. Polskie Państwo Podziemne. — Wydawnictwo Nasza Przyszłość, Bydgoszcz
  5. Armia Krajowa w dokumentach 1939—1945. T.III. Warszawa, 1990
  6. Э. Дурачиньский. Варшавское восстание // Другая война. 1939—1945. / под общ. ред. акад. Ю. Афанасьева. — М.: РГГУ, 1996. — С. 343.

Литература

  • Е. В. Яковлева. Польша против СССР, 1939—1950. — М.: Вече, 2007. — ISBN 978-5-9533-1838-9
  • [perevodika.ru/articles/2257.html Статья «Восстание глупых генералов. Неполиткорректная история», «Nie»]
  • J. Ciechanowski. [www.polishresistance-ak.org/9%20Artykul.htm Operacja Burza — rys historyczny]
  • [www.dws-xip.pl/PW/formacje/pw57a.html Cele akcji «Burza» i sytuacja międzynarodowa Polski]
  • [www.dws-xip.pl/PW/formacje/pw59.html Akcja «Burza» na Wileńszczyźnie. Operacja «Ostra Brama»]
  • [www.lwow.com.pl/spotkania/burza.html W 60 rocznicę Akcji «BURZA» we Lwowie i na Kresach Południowo-Wschodnich II Rzeczypospolitej]
  • [www.ioh.pl/pelne.php?Art=1027 Gorące lato 1944 roku. Czy potrzebna była «Burza»? — Inne Oblicza Historii]
  • [www1.dziennik.krakow.pl/ipn/armia_krajowa_1944/index.html Wersja multimedialna wystawy przygotowanej przez krakowski Oddział Instytutu Pamięci Narodowej pt. «Burza 1944»]
  • [dziedzictwo.polska.pl/katalog/skarb,Mapa_sztabowa_przedstawiajaca_rejon_koncentracji_oddzialow_sandomierskiego_Obwodu_Armii_Krajowej_w_okolicach_Klimontowa_w_ramach_operacji_Burza_z_1944_roku,gid,260120,cid,4786.htm Mapa sztabowa przedstawiająca rejon koncentracji oddziałów sandomierskiego Obwodu Armii Krajowej w okolicach Klimontowa w ramach operacji «Burza» z 1944 roku]

Отрывок, характеризующий Акция «Буря»

Лицо Мюрата сияло глупым довольством в то время, как он слушал monsieur de Balachoff. Но royaute oblige: [королевское звание имеет свои обязанности:] он чувствовал необходимость переговорить с посланником Александра о государственных делах, как король и союзник. Он слез с лошади и, взяв под руку Балашева и отойдя на несколько шагов от почтительно дожидавшейся свиты, стал ходить с ним взад и вперед, стараясь говорить значительно. Он упомянул о том, что император Наполеон оскорблен требованиями вывода войск из Пруссии, в особенности теперь, когда это требование сделалось всем известно и когда этим оскорблено достоинство Франции. Балашев сказал, что в требовании этом нет ничего оскорбительного, потому что… Мюрат перебил его:
– Так вы считаете зачинщиком не императора Александра? – сказал он неожиданно с добродушно глупой улыбкой.
Балашев сказал, почему он действительно полагал, что начинателем войны был Наполеон.
– Eh, mon cher general, – опять перебил его Мюрат, – je desire de tout mon c?ur que les Empereurs s'arrangent entre eux, et que la guerre commencee malgre moi se termine le plutot possible, [Ах, любезный генерал, я желаю от всей души, чтобы императоры покончили дело между собою и чтобы война, начатая против моей воли, окончилась как можно скорее.] – сказал он тоном разговора слуг, которые желают остаться добрыми приятелями, несмотря на ссору между господами. И он перешел к расспросам о великом князе, о его здоровье и о воспоминаниях весело и забавно проведенного с ним времени в Неаполе. Потом, как будто вдруг вспомнив о своем королевском достоинстве, Мюрат торжественно выпрямился, стал в ту же позу, в которой он стоял на коронации, и, помахивая правой рукой, сказал: – Je ne vous retiens plus, general; je souhaite le succes de vorte mission, [Я вас не задерживаю более, генерал; желаю успеха вашему посольству,] – и, развеваясь красной шитой мантией и перьями и блестя драгоценностями, он пошел к свите, почтительно ожидавшей его.
Балашев поехал дальше, по словам Мюрата предполагая весьма скоро быть представленным самому Наполеону. Но вместо скорой встречи с Наполеоном, часовые пехотного корпуса Даву опять так же задержали его у следующего селения, как и в передовой цепи, и вызванный адъютант командира корпуса проводил его в деревню к маршалу Даву.


Даву был Аракчеев императора Наполеона – Аракчеев не трус, но столь же исправный, жестокий и не умеющий выражать свою преданность иначе как жестокостью.
В механизме государственного организма нужны эти люди, как нужны волки в организме природы, и они всегда есть, всегда являются и держатся, как ни несообразно кажется их присутствие и близость к главе правительства. Только этой необходимостью можно объяснить то, как мог жестокий, лично выдиравший усы гренадерам и не могший по слабости нерв переносить опасность, необразованный, непридворный Аракчеев держаться в такой силе при рыцарски благородном и нежном характере Александра.
Балашев застал маршала Даву в сарае крестьянскои избы, сидящего на бочонке и занятого письменными работами (он поверял счеты). Адъютант стоял подле него. Возможно было найти лучшее помещение, но маршал Даву был один из тех людей, которые нарочно ставят себя в самые мрачные условия жизни, для того чтобы иметь право быть мрачными. Они для того же всегда поспешно и упорно заняты. «Где тут думать о счастливой стороне человеческой жизни, когда, вы видите, я на бочке сижу в грязном сарае и работаю», – говорило выражение его лица. Главное удовольствие и потребность этих людей состоит в том, чтобы, встретив оживление жизни, бросить этому оживлению в глаза спою мрачную, упорную деятельность. Это удовольствие доставил себе Даву, когда к нему ввели Балашева. Он еще более углубился в свою работу, когда вошел русский генерал, и, взглянув через очки на оживленное, под впечатлением прекрасного утра и беседы с Мюратом, лицо Балашева, не встал, не пошевелился даже, а еще больше нахмурился и злобно усмехнулся.
Заметив на лице Балашева произведенное этим приемом неприятное впечатление, Даву поднял голову и холодно спросил, что ему нужно.
Предполагая, что такой прием мог быть сделан ему только потому, что Даву не знает, что он генерал адъютант императора Александра и даже представитель его перед Наполеоном, Балашев поспешил сообщить свое звание и назначение. В противность ожидания его, Даву, выслушав Балашева, стал еще суровее и грубее.
– Где же ваш пакет? – сказал он. – Donnez le moi, ije l'enverrai a l'Empereur. [Дайте мне его, я пошлю императору.]
Балашев сказал, что он имеет приказание лично передать пакет самому императору.
– Приказания вашего императора исполняются в вашей армии, а здесь, – сказал Даву, – вы должны делать то, что вам говорят.
И как будто для того чтобы еще больше дать почувствовать русскому генералу его зависимость от грубой силы, Даву послал адъютанта за дежурным.
Балашев вынул пакет, заключавший письмо государя, и положил его на стол (стол, состоявший из двери, на которой торчали оторванные петли, положенной на два бочонка). Даву взял конверт и прочел надпись.
– Вы совершенно вправе оказывать или не оказывать мне уважение, – сказал Балашев. – Но позвольте вам заметить, что я имею честь носить звание генерал адъютанта его величества…
Даву взглянул на него молча, и некоторое волнение и смущение, выразившиеся на лице Балашева, видимо, доставили ему удовольствие.
– Вам будет оказано должное, – сказал он и, положив конверт в карман, вышел из сарая.
Через минуту вошел адъютант маршала господин де Кастре и провел Балашева в приготовленное для него помещение.
Балашев обедал в этот день с маршалом в том же сарае, на той же доске на бочках.
На другой день Даву выехал рано утром и, пригласив к себе Балашева, внушительно сказал ему, что он просит его оставаться здесь, подвигаться вместе с багажами, ежели они будут иметь на то приказания, и не разговаривать ни с кем, кроме как с господином де Кастро.
После четырехдневного уединения, скуки, сознания подвластности и ничтожества, особенно ощутительного после той среды могущества, в которой он так недавно находился, после нескольких переходов вместе с багажами маршала, с французскими войсками, занимавшими всю местность, Балашев привезен был в Вильну, занятую теперь французами, в ту же заставу, на которой он выехал четыре дня тому назад.
На другой день императорский камергер, monsieur de Turenne, приехал к Балашеву и передал ему желание императора Наполеона удостоить его аудиенции.
Четыре дня тому назад у того дома, к которому подвезли Балашева, стояли Преображенского полка часовые, теперь же стояли два французских гренадера в раскрытых на груди синих мундирах и в мохнатых шапках, конвой гусаров и улан и блестящая свита адъютантов, пажей и генералов, ожидавших выхода Наполеона вокруг стоявшей у крыльца верховой лошади и его мамелюка Рустава. Наполеон принимал Балашева в том самом доме в Вильве, из которого отправлял его Александр.


Несмотря на привычку Балашева к придворной торжественности, роскошь и пышность двора императора Наполеона поразили его.
Граф Тюрен ввел его в большую приемную, где дожидалось много генералов, камергеров и польских магнатов, из которых многих Балашев видал при дворе русского императора. Дюрок сказал, что император Наполеон примет русского генерала перед своей прогулкой.
После нескольких минут ожидания дежурный камергер вышел в большую приемную и, учтиво поклонившись Балашеву, пригласил его идти за собой.
Балашев вошел в маленькую приемную, из которой была одна дверь в кабинет, в тот самый кабинет, из которого отправлял его русский император. Балашев простоял один минуты две, ожидая. За дверью послышались поспешные шаги. Быстро отворились обе половинки двери, камергер, отворивший, почтительно остановился, ожидая, все затихло, и из кабинета зазвучали другие, твердые, решительные шаги: это был Наполеон. Он только что окончил свой туалет для верховой езды. Он был в синем мундире, раскрытом над белым жилетом, спускавшимся на круглый живот, в белых лосинах, обтягивающих жирные ляжки коротких ног, и в ботфортах. Короткие волоса его, очевидно, только что были причесаны, но одна прядь волос спускалась книзу над серединой широкого лба. Белая пухлая шея его резко выступала из за черного воротника мундира; от него пахло одеколоном. На моложавом полном лице его с выступающим подбородком было выражение милостивого и величественного императорского приветствия.
Он вышел, быстро подрагивая на каждом шагу и откинув несколько назад голову. Вся его потолстевшая, короткая фигура с широкими толстыми плечами и невольно выставленным вперед животом и грудью имела тот представительный, осанистый вид, который имеют в холе живущие сорокалетние люди. Кроме того, видно было, что он в этот день находился в самом хорошем расположении духа.
Он кивнул головою, отвечая на низкий и почтительный поклон Балашева, и, подойдя к нему, тотчас же стал говорить как человек, дорожащий всякой минутой своего времени и не снисходящий до того, чтобы приготавливать свои речи, а уверенный в том, что он всегда скажет хорошо и что нужно сказать.
– Здравствуйте, генерал! – сказал он. – Я получил письмо императора Александра, которое вы доставили, и очень рад вас видеть. – Он взглянул в лицо Балашева своими большими глазами и тотчас же стал смотреть вперед мимо него.
Очевидно было, что его не интересовала нисколько личность Балашева. Видно было, что только то, что происходило в его душе, имело интерес для него. Все, что было вне его, не имело для него значения, потому что все в мире, как ему казалось, зависело только от его воли.
– Я не желаю и не желал войны, – сказал он, – но меня вынудили к ней. Я и теперь (он сказал это слово с ударением) готов принять все объяснения, которые вы можете дать мне. – И он ясно и коротко стал излагать причины своего неудовольствия против русского правительства.
Судя по умеренно спокойному и дружелюбному тону, с которым говорил французский император, Балашев был твердо убежден, что он желает мира и намерен вступить в переговоры.
– Sire! L'Empereur, mon maitre, [Ваше величество! Император, государь мой,] – начал Балашев давно приготовленную речь, когда Наполеон, окончив свою речь, вопросительно взглянул на русского посла; но взгляд устремленных на него глаз императора смутил его. «Вы смущены – оправьтесь», – как будто сказал Наполеон, с чуть заметной улыбкой оглядывая мундир и шпагу Балашева. Балашев оправился и начал говорить. Он сказал, что император Александр не считает достаточной причиной для войны требование паспортов Куракиным, что Куракин поступил так по своему произволу и без согласия на то государя, что император Александр не желает войны и что с Англией нет никаких сношений.
– Еще нет, – вставил Наполеон и, как будто боясь отдаться своему чувству, нахмурился и слегка кивнул головой, давая этим чувствовать Балашеву, что он может продолжать.
Высказав все, что ему было приказано, Балашев сказал, что император Александр желает мира, но не приступит к переговорам иначе, как с тем условием, чтобы… Тут Балашев замялся: он вспомнил те слова, которые император Александр не написал в письме, но которые непременно приказал вставить в рескрипт Салтыкову и которые приказал Балашеву передать Наполеону. Балашев помнил про эти слова: «пока ни один вооруженный неприятель не останется на земле русской», но какое то сложное чувство удержало его. Он не мог сказать этих слов, хотя и хотел это сделать. Он замялся и сказал: с условием, чтобы французские войска отступили за Неман.
Наполеон заметил смущение Балашева при высказывании последних слов; лицо его дрогнуло, левая икра ноги начала мерно дрожать. Не сходя с места, он голосом, более высоким и поспешным, чем прежде, начал говорить. Во время последующей речи Балашев, не раз опуская глаза, невольно наблюдал дрожанье икры в левой ноге Наполеона, которое тем более усиливалось, чем более он возвышал голос.
– Я желаю мира не менее императора Александра, – начал он. – Не я ли осьмнадцать месяцев делаю все, чтобы получить его? Я осьмнадцать месяцев жду объяснений. Но для того, чтобы начать переговоры, чего же требуют от меня? – сказал он, нахмурившись и делая энергически вопросительный жест своей маленькой белой и пухлой рукой.
– Отступления войск за Неман, государь, – сказал Балашев.
– За Неман? – повторил Наполеон. – Так теперь вы хотите, чтобы отступили за Неман – только за Неман? – повторил Наполеон, прямо взглянув на Балашева.
Балашев почтительно наклонил голову.
Вместо требования четыре месяца тому назад отступить из Номерании, теперь требовали отступить только за Неман. Наполеон быстро повернулся и стал ходить по комнате.
– Вы говорите, что от меня требуют отступления за Неман для начатия переговоров; но от меня требовали точно так же два месяца тому назад отступления за Одер и Вислу, и, несмотря на то, вы согласны вести переговоры.
Он молча прошел от одного угла комнаты до другого и опять остановился против Балашева. Лицо его как будто окаменело в своем строгом выражении, и левая нога дрожала еще быстрее, чем прежде. Это дрожанье левой икры Наполеон знал за собой. La vibration de mon mollet gauche est un grand signe chez moi, [Дрожание моей левой икры есть великий признак,] – говорил он впоследствии.
– Такие предложения, как то, чтобы очистить Одер и Вислу, можно делать принцу Баденскому, а не мне, – совершенно неожиданно для себя почти вскрикнул Наполеон. – Ежели бы вы мне дали Петербуг и Москву, я бы не принял этих условий. Вы говорите, я начал войну? А кто прежде приехал к армии? – император Александр, а не я. И вы предлагаете мне переговоры тогда, как я издержал миллионы, тогда как вы в союзе с Англией и когда ваше положение дурно – вы предлагаете мне переговоры! А какая цель вашего союза с Англией? Что она дала вам? – говорил он поспешно, очевидно, уже направляя свою речь не для того, чтобы высказать выгоды заключения мира и обсудить его возможность, а только для того, чтобы доказать и свою правоту, и свою силу, и чтобы доказать неправоту и ошибки Александра.
Вступление его речи было сделано, очевидно, с целью выказать выгоду своего положения и показать, что, несмотря на то, он принимает открытие переговоров. Но он уже начал говорить, и чем больше он говорил, тем менее он был в состоянии управлять своей речью.
Вся цель его речи теперь уже, очевидно, была в том, чтобы только возвысить себя и оскорбить Александра, то есть именно сделать то самое, чего он менее всего хотел при начале свидания.
– Говорят, вы заключили мир с турками?
Балашев утвердительно наклонил голову.
– Мир заключен… – начал он. Но Наполеон не дал ему говорить. Ему, видно, нужно было говорить самому, одному, и он продолжал говорить с тем красноречием и невоздержанием раздраженности, к которому так склонны балованные люди.
– Да, я знаю, вы заключили мир с турками, не получив Молдавии и Валахии. А я бы дал вашему государю эти провинции так же, как я дал ему Финляндию. Да, – продолжал он, – я обещал и дал бы императору Александру Молдавию и Валахию, а теперь он не будет иметь этих прекрасных провинций. Он бы мог, однако, присоединить их к своей империи, и в одно царствование он бы расширил Россию от Ботнического залива до устьев Дуная. Катерина Великая не могла бы сделать более, – говорил Наполеон, все более и более разгораясь, ходя по комнате и повторяя Балашеву почти те же слова, которые ои говорил самому Александру в Тильзите. – Tout cela il l'aurait du a mon amitie… Ah! quel beau regne, quel beau regne! – повторил он несколько раз, остановился, достал золотую табакерку из кармана и жадно потянул из нее носом.
– Quel beau regne aurait pu etre celui de l'Empereur Alexandre! [Всем этим он был бы обязан моей дружбе… О, какое прекрасное царствование, какое прекрасное царствование! О, какое прекрасное царствование могло бы быть царствование императора Александра!]
Он с сожалением взглянул на Балашева, и только что Балашев хотел заметить что то, как он опять поспешно перебил его.
– Чего он мог желать и искать такого, чего бы он не нашел в моей дружбе?.. – сказал Наполеон, с недоумением пожимая плечами. – Нет, он нашел лучшим окружить себя моими врагами, и кем же? – продолжал он. – Он призвал к себе Штейнов, Армфельдов, Винцингероде, Бенигсенов, Штейн – прогнанный из своего отечества изменник, Армфельд – развратник и интриган, Винцингероде – беглый подданный Франции, Бенигсен несколько более военный, чем другие, но все таки неспособный, который ничего не умел сделать в 1807 году и который бы должен возбуждать в императоре Александре ужасные воспоминания… Положим, ежели бы они были способны, можно бы их употреблять, – продолжал Наполеон, едва успевая словом поспевать за беспрестанно возникающими соображениями, показывающими ему его правоту или силу (что в его понятии было одно и то же), – но и того нет: они не годятся ни для войны, ни для мира. Барклай, говорят, дельнее их всех; но я этого не скажу, судя по его первым движениям. А они что делают? Что делают все эти придворные! Пфуль предлагает, Армфельд спорит, Бенигсен рассматривает, а Барклай, призванный действовать, не знает, на что решиться, и время проходит. Один Багратион – военный человек. Он глуп, но у него есть опытность, глазомер и решительность… И что за роль играет ваш молодой государь в этой безобразной толпе. Они его компрометируют и на него сваливают ответственность всего совершающегося. Un souverain ne doit etre a l'armee que quand il est general, [Государь должен находиться при армии только тогда, когда он полководец,] – сказал он, очевидно, посылая эти слова прямо как вызов в лицо государя. Наполеон знал, как желал император Александр быть полководцем.
– Уже неделя, как началась кампания, и вы не сумели защитить Вильну. Вы разрезаны надвое и прогнаны из польских провинций. Ваша армия ропщет…
– Напротив, ваше величество, – сказал Балашев, едва успевавший запоминать то, что говорилось ему, и с трудом следивший за этим фейерверком слов, – войска горят желанием…
– Я все знаю, – перебил его Наполеон, – я все знаю, и знаю число ваших батальонов так же верно, как и моих. У вас нет двухсот тысяч войска, а у меня втрое столько. Даю вам честное слово, – сказал Наполеон, забывая, что это его честное слово никак не могло иметь значения, – даю вам ma parole d'honneur que j'ai cinq cent trente mille hommes de ce cote de la Vistule. [честное слово, что у меня пятьсот тридцать тысяч человек по сю сторону Вислы.] Турки вам не помощь: они никуда не годятся и доказали это, замирившись с вами. Шведы – их предопределение быть управляемыми сумасшедшими королями. Их король был безумный; они переменили его и взяли другого – Бернадота, который тотчас сошел с ума, потому что сумасшедший только, будучи шведом, может заключать союзы с Россией. – Наполеон злобно усмехнулся и опять поднес к носу табакерку.
На каждую из фраз Наполеона Балашев хотел и имел что возразить; беспрестанно он делал движение человека, желавшего сказать что то, но Наполеон перебивал его. Например, о безумии шведов Балашев хотел сказать, что Швеция есть остров, когда Россия за нее; но Наполеон сердито вскрикнул, чтобы заглушить его голос. Наполеон находился в том состоянии раздражения, в котором нужно говорить, говорить и говорить, только для того, чтобы самому себе доказать свою справедливость. Балашеву становилось тяжело: он, как посол, боялся уронить достоинство свое и чувствовал необходимость возражать; но, как человек, он сжимался нравственно перед забытьем беспричинного гнева, в котором, очевидно, находился Наполеон. Он знал, что все слова, сказанные теперь Наполеоном, не имеют значения, что он сам, когда опомнится, устыдится их. Балашев стоял, опустив глаза, глядя на движущиеся толстые ноги Наполеона, и старался избегать его взгляда.
– Да что мне эти ваши союзники? – говорил Наполеон. – У меня союзники – это поляки: их восемьдесят тысяч, они дерутся, как львы. И их будет двести тысяч.
И, вероятно, еще более возмутившись тем, что, сказав это, он сказал очевидную неправду и что Балашев в той же покорной своей судьбе позе молча стоял перед ним, он круто повернулся назад, подошел к самому лицу Балашева и, делая энергические и быстрые жесты своими белыми руками, закричал почти:
– Знайте, что ежели вы поколеблете Пруссию против меня, знайте, что я сотру ее с карты Европы, – сказал он с бледным, искаженным злобой лицом, энергическим жестом одной маленькой руки ударяя по другой. – Да, я заброшу вас за Двину, за Днепр и восстановлю против вас ту преграду, которую Европа была преступна и слепа, что позволила разрушить. Да, вот что с вами будет, вот что вы выиграли, удалившись от меня, – сказал он и молча прошел несколько раз по комнате, вздрагивая своими толстыми плечами. Он положил в жилетный карман табакерку, опять вынул ее, несколько раз приставлял ее к носу и остановился против Балашева. Он помолчал, поглядел насмешливо прямо в глаза Балашеву и сказал тихим голосом: – Et cependant quel beau regne aurait pu avoir votre maitre! [A между тем какое прекрасное царствование мог бы иметь ваш государь!]
Балашев, чувствуя необходимость возражать, сказал, что со стороны России дела не представляются в таком мрачном виде. Наполеон молчал, продолжая насмешливо глядеть на него и, очевидно, его не слушая. Балашев сказал, что в России ожидают от войны всего хорошего. Наполеон снисходительно кивнул головой, как бы говоря: «Знаю, так говорить ваша обязанность, но вы сами в это не верите, вы убеждены мною».
В конце речи Балашева Наполеон вынул опять табакерку, понюхал из нее и, как сигнал, стукнул два раза ногой по полу. Дверь отворилась; почтительно изгибающийся камергер подал императору шляпу и перчатки, другой подал носовои платок. Наполеон, ne глядя на них, обратился к Балашеву.
– Уверьте от моего имени императора Александра, – сказал оц, взяв шляпу, – что я ему предан по прежнему: я анаю его совершенно и весьма высоко ценю высокие его качества. Je ne vous retiens plus, general, vous recevrez ma lettre a l'Empereur. [Не удерживаю вас более, генерал, вы получите мое письмо к государю.] – И Наполеон пошел быстро к двери. Из приемной все бросилось вперед и вниз по лестнице.


После всего того, что сказал ему Наполеон, после этих взрывов гнева и после последних сухо сказанных слов:
«Je ne vous retiens plus, general, vous recevrez ma lettre», Балашев был уверен, что Наполеон уже не только не пожелает его видеть, но постарается не видать его – оскорбленного посла и, главное, свидетеля его непристойной горячности. Но, к удивлению своему, Балашев через Дюрока получил в этот день приглашение к столу императора.
На обеде были Бессьер, Коленкур и Бертье. Наполеон встретил Балашева с веселым и ласковым видом. Не только не было в нем выражения застенчивости или упрека себе за утреннюю вспышку, но он, напротив, старался ободрить Балашева. Видно было, что уже давно для Наполеона в его убеждении не существовало возможности ошибок и что в его понятии все то, что он делал, было хорошо не потому, что оно сходилось с представлением того, что хорошо и дурно, но потому, что он делал это.
Император был очень весел после своей верховой прогулки по Вильне, в которой толпы народа с восторгом встречали и провожали его. Во всех окнах улиц, по которым он проезжал, были выставлены ковры, знамена, вензеля его, и польские дамы, приветствуя его, махали ему платками.
За обедом, посадив подле себя Балашева, он обращался с ним не только ласково, но обращался так, как будто он и Балашева считал в числе своих придворных, в числе тех людей, которые сочувствовали его планам и должны были радоваться его успехам. Между прочим разговором он заговорил о Москве и стал спрашивать Балашева о русской столице, не только как спрашивает любознательный путешественник о новом месте, которое он намеревается посетить, но как бы с убеждением, что Балашев, как русский, должен быть польщен этой любознательностью.
– Сколько жителей в Москве, сколько домов? Правда ли, что Moscou называют Moscou la sainte? [святая?] Сколько церквей в Moscou? – спрашивал он.
И на ответ, что церквей более двухсот, он сказал:
– К чему такая бездна церквей?
– Русские очень набожны, – отвечал Балашев.
– Впрочем, большое количество монастырей и церквей есть всегда признак отсталости народа, – сказал Наполеон, оглядываясь на Коленкура за оценкой этого суждения.
Балашев почтительно позволил себе не согласиться с мнением французского императора.
– У каждой страны свои нравы, – сказал он.
– Но уже нигде в Европе нет ничего подобного, – сказал Наполеон.
– Прошу извинения у вашего величества, – сказал Балашев, – кроме России, есть еще Испания, где также много церквей и монастырей.
Этот ответ Балашева, намекавший на недавнее поражение французов в Испании, был высоко оценен впоследствии, по рассказам Балашева, при дворе императора Александра и очень мало был оценен теперь, за обедом Наполеона, и прошел незаметно.
По равнодушным и недоумевающим лицам господ маршалов видно было, что они недоумевали, в чем тут состояла острота, на которую намекала интонация Балашева. «Ежели и была она, то мы не поняли ее или она вовсе не остроумна», – говорили выражения лиц маршалов. Так мало был оценен этот ответ, что Наполеон даже решительно не заметил его и наивно спросил Балашева о том, на какие города идет отсюда прямая дорога к Москве. Балашев, бывший все время обеда настороже, отвечал, что comme tout chemin mene a Rome, tout chemin mene a Moscou, [как всякая дорога, по пословице, ведет в Рим, так и все дороги ведут в Москву,] что есть много дорог, и что в числе этих разных путей есть дорога на Полтаву, которую избрал Карл XII, сказал Балашев, невольно вспыхнув от удовольствия в удаче этого ответа. Не успел Балашев досказать последних слов: «Poltawa», как уже Коленкур заговорил о неудобствах дороги из Петербурга в Москву и о своих петербургских воспоминаниях.
После обеда перешли пить кофе в кабинет Наполеона, четыре дня тому назад бывший кабинетом императора Александра. Наполеон сел, потрогивая кофе в севрской чашке, и указал на стул подло себя Балашеву.
Есть в человеке известное послеобеденное расположение духа, которое сильнее всяких разумных причин заставляет человека быть довольным собой и считать всех своими друзьями. Наполеон находился в этом расположении. Ему казалось, что он окружен людьми, обожающими его. Он был убежден, что и Балашев после его обеда был его другом и обожателем. Наполеон обратился к нему с приятной и слегка насмешливой улыбкой.
– Это та же комната, как мне говорили, в которой жил император Александр. Странно, не правда ли, генерал? – сказал он, очевидно, не сомневаясь в том, что это обращение не могло не быть приятно его собеседнику, так как оно доказывало превосходство его, Наполеона, над Александром.
Балашев ничего не мог отвечать на это и молча наклонил голову.
– Да, в этой комнате, четыре дня тому назад, совещались Винцингероде и Штейн, – с той же насмешливой, уверенной улыбкой продолжал Наполеон. – Чего я не могу понять, – сказал он, – это того, что император Александр приблизил к себе всех личных моих неприятелей. Я этого не… понимаю. Он не подумал о том, что я могу сделать то же? – с вопросом обратился он к Балашеву, и, очевидно, это воспоминание втолкнуло его опять в тот след утреннего гнева, который еще был свеж в нем.
– И пусть он знает, что я это сделаю, – сказал Наполеон, вставая и отталкивая рукой свою чашку. – Я выгоню из Германии всех его родных, Виртембергских, Баденских, Веймарских… да, я выгоню их. Пусть он готовит для них убежище в России!
Балашев наклонил голову, видом своим показывая, что он желал бы откланяться и слушает только потому, что он не может не слушать того, что ему говорят. Наполеон не замечал этого выражения; он обращался к Балашеву не как к послу своего врага, а как к человеку, который теперь вполне предан ему и должен радоваться унижению своего бывшего господина.
– И зачем император Александр принял начальство над войсками? К чему это? Война мое ремесло, а его дело царствовать, а не командовать войсками. Зачем он взял на себя такую ответственность?
Наполеон опять взял табакерку, молча прошелся несколько раз по комнате и вдруг неожиданно подошел к Балашеву и с легкой улыбкой так уверенно, быстро, просто, как будто он делал какое нибудь не только важное, но и приятное для Балашева дело, поднял руку к лицу сорокалетнего русского генерала и, взяв его за ухо, слегка дернул, улыбнувшись одними губами.
– Avoir l'oreille tiree par l'Empereur [Быть выдранным за ухо императором] считалось величайшей честью и милостью при французском дворе.
– Eh bien, vous ne dites rien, admirateur et courtisan de l'Empereur Alexandre? [Ну у, что ж вы ничего не говорите, обожатель и придворный императора Александра?] – сказал он, как будто смешно было быть в его присутствии чьим нибудь courtisan и admirateur [придворным и обожателем], кроме его, Наполеона.
– Готовы ли лошади для генерала? – прибавил он, слегка наклоняя голову в ответ на поклон Балашева.
– Дайте ему моих, ему далеко ехать…
Письмо, привезенное Балашевым, было последнее письмо Наполеона к Александру. Все подробности разговора были переданы русскому императору, и война началась.


После своего свидания в Москве с Пьером князь Андреи уехал в Петербург по делам, как он сказал своим родным, но, в сущности, для того, чтобы встретить там князя Анатоля Курагина, которого он считал необходимым встретить. Курагина, о котором он осведомился, приехав в Петербург, уже там не было. Пьер дал знать своему шурину, что князь Андрей едет за ним. Анатоль Курагин тотчас получил назначение от военного министра и уехал в Молдавскую армию. В это же время в Петербурге князь Андрей встретил Кутузова, своего прежнего, всегда расположенного к нему, генерала, и Кутузов предложил ему ехать с ним вместе в Молдавскую армию, куда старый генерал назначался главнокомандующим. Князь Андрей, получив назначение состоять при штабе главной квартиры, уехал в Турцию.
Князь Андрей считал неудобным писать к Курагину и вызывать его. Не подав нового повода к дуэли, князь Андрей считал вызов с своей стороны компрометирующим графиню Ростову, и потому он искал личной встречи с Курагиным, в которой он намерен был найти новый повод к дуэли. Но в Турецкой армии ему также не удалось встретить Курагина, который вскоре после приезда князя Андрея в Турецкую армию вернулся в Россию. В новой стране и в новых условиях жизни князю Андрею стало жить легче. После измены своей невесты, которая тем сильнее поразила его, чем старательнее он скрывал ото всех произведенное на него действие, для него были тяжелы те условия жизни, в которых он был счастлив, и еще тяжелее были свобода и независимость, которыми он так дорожил прежде. Он не только не думал тех прежних мыслей, которые в первый раз пришли ему, глядя на небо на Аустерлицком поле, которые он любил развивать с Пьером и которые наполняли его уединение в Богучарове, а потом в Швейцарии и Риме; но он даже боялся вспоминать об этих мыслях, раскрывавших бесконечные и светлые горизонты. Его интересовали теперь только самые ближайшие, не связанные с прежними, практические интересы, за которые он ухватывался с тем большей жадностью, чем закрытое были от него прежние. Как будто тот бесконечный удаляющийся свод неба, стоявший прежде над ним, вдруг превратился в низкий, определенный, давивший его свод, в котором все было ясно, но ничего не было вечного и таинственного.
Из представлявшихся ему деятельностей военная служба была самая простая и знакомая ему. Состоя в должности дежурного генерала при штабе Кутузова, он упорно и усердно занимался делами, удивляя Кутузова своей охотой к работе и аккуратностью. Не найдя Курагина в Турции, князь Андрей не считал необходимым скакать за ним опять в Россию; но при всем том он знал, что, сколько бы ни прошло времени, он не мог, встретив Курагина, несмотря на все презрение, которое он имел к нему, несмотря на все доказательства, которые он делал себе, что ему не стоит унижаться до столкновения с ним, он знал, что, встретив его, он не мог не вызвать его, как не мог голодный человек не броситься на пищу. И это сознание того, что оскорбление еще не вымещено, что злоба не излита, а лежит на сердце, отравляло то искусственное спокойствие, которое в виде озабоченно хлопотливой и несколько честолюбивой и тщеславной деятельности устроил себе князь Андрей в Турции.
В 12 м году, когда до Букарешта (где два месяца жил Кутузов, проводя дни и ночи у своей валашки) дошла весть о войне с Наполеоном, князь Андрей попросил у Кутузова перевода в Западную армию. Кутузов, которому уже надоел Болконский своей деятельностью, служившей ему упреком в праздности, Кутузов весьма охотно отпустил его и дал ему поручение к Барклаю де Толли.
Прежде чем ехать в армию, находившуюся в мае в Дрисском лагере, князь Андрей заехал в Лысые Горы, которые были на самой его дороге, находясь в трех верстах от Смоленского большака. Последние три года и жизни князя Андрея было так много переворотов, так много он передумал, перечувствовал, перевидел (он объехал и запад и восток), что его странно и неожиданно поразило при въезде в Лысые Горы все точно то же, до малейших подробностей, – точно то же течение жизни. Он, как в заколдованный, заснувший замок, въехал в аллею и в каменные ворота лысогорского дома. Та же степенность, та же чистота, та же тишина были в этом доме, те же мебели, те же стены, те же звуки, тот же запах и те же робкие лица, только несколько постаревшие. Княжна Марья была все та же робкая, некрасивая, стареющаяся девушка, в страхе и вечных нравственных страданиях, без пользы и радости проживающая лучшие годы своей жизни. Bourienne была та же радостно пользующаяся каждой минутой своей жизни и исполненная самых для себя радостных надежд, довольная собой, кокетливая девушка. Она только стала увереннее, как показалось князю Андрею. Привезенный им из Швейцарии воспитатель Десаль был одет в сюртук русского покроя, коверкая язык, говорил по русски со слугами, но был все тот же ограниченно умный, образованный, добродетельный и педантический воспитатель. Старый князь переменился физически только тем, что с боку рта у него стал заметен недостаток одного зуба; нравственно он был все такой же, как и прежде, только с еще большим озлоблением и недоверием к действительности того, что происходило в мире. Один только Николушка вырос, переменился, разрумянился, оброс курчавыми темными волосами и, сам не зная того, смеясь и веселясь, поднимал верхнюю губку хорошенького ротика точно так же, как ее поднимала покойница маленькая княгиня. Он один не слушался закона неизменности в этом заколдованном, спящем замке. Но хотя по внешности все оставалось по старому, внутренние отношения всех этих лиц изменились, с тех пор как князь Андрей не видал их. Члены семейства были разделены на два лагеря, чуждые и враждебные между собой, которые сходились теперь только при нем, – для него изменяя свой обычный образ жизни. К одному принадлежали старый князь, m lle Bourienne и архитектор, к другому – княжна Марья, Десаль, Николушка и все няньки и мамки.