Александрийская библиотека

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Координаты: 31°12′32″ с. ш. 29°54′33″ в. д. / 31.20889° с. ш. 29.90917° в. д. / 31.20889; 29.90917 (G) [www.openstreetmap.org/?mlat=31.20889&mlon=29.90917&zoom=14 (O)] (Я)

Александрийская библиотека
Основана

290-е годы до н. э. (предположительно)

Фонд
Объём фонда

От 50 000 до 700 000 папирусных свитков

Александри́йская библиоте́ка (др.-греч. Βιβλιοθήκη τῆς Ἀλεξάνδρειας, лат. Bibliotheca Alexandrina) — одна из крупнейших библиотек древности, существовавшая в античной Александрии при Александрийском мусейоне в III в. до н. э. — IV в. н. э.

В течение всего III века до н. э. глава библиотеки по традиции был одновременно и воспитателем наследника престола[1]. После римского завоевания Египта библиотека сохранила своё высокое значение для новой администрации; по крайней мере, до начала III века н. э., её сотрудники имели привилегии птолемеевской эпохи. Александрия поддерживала статус интеллектуального и образовательного центра ещё в V веке.

Собственно, библиотечных собраний было два: главное, располагавшееся в царском дворце в квартале Брухейон (оно пострадало во время войны Юлия Цезаря в 48 г. до н. э.), и вспомогательное, в храме Сераписа (Серапеум), там хранились общедоступные фонды и учебная литература.

Основной фонд библиотеки прекратил существование в ходе боевых действий 273 года — император Аврелиан полностью уничтожил Брухейон. С XVIII века распространилась версия, что часть библиотеки, хранившаяся в Серапеуме, была уничтожена во время столкновений 391 года между христианами и язычниками, но она не подтверждается однозначно античными источниками. По легенде, уничтожение библиотечных фондов завершилось в ходе арабского завоевания в первой половине VII века.

Практически все сведения о содержимом и устройстве Александрийской библиотеки содержатся в разрозненных античных источниках, которые сильно противоречат друг другу. Не известен ни один текст, вышедший непосредственно из библиотеки; археологи с большим трудом идентифицируют её местоположение.





Античные источники. Терминология

Александрийская библиотека скудно представлена в источниках, которые в большинстве своём восходят к римской эпохе, когда изменились принципы функционирования и комплектования библиотеки[2][3]. Древнейшим источником, содержащим сведения о библиотеке, является Письмо Аристея, датируемое ныне II или I веком до н. э. Отрывочные сведения содержатся в «Географии» Страбона, трудах Сенеки, Плутарха и Светония. Некоторые сведения анекдотического характера представлены в трудах медика II века Галена, а также у Афинея, и ряда других авторов. Ряд важных сведений представлен в схолиях византийского учёного XII века Иоанна Цецеса, но источники его информации неизвестны[4].

В античных источниках Александрийская библиотека именовалась по-разному. Достаточно часто она именуется просто «Великой библиотекой» (др.-греч. ἡ μεγάλη βιβλιοθήκη), «царской библиотекой», «библиотекой Мусейона», и т. д.[5]

Основание библиотеки

Александрийская библиотека была основана, вероятно, по инициативе царя Птолемея I Сотера[6], что следует из «Моралий» Плутарха (Non posse suaviter vivi, 13, 3). Образцом для создания Александрийской библиотеки как государственного научного и образовательного учреждения, были, по-видимому, собрания при школах Платона и Аристотеля. Когда Платон перенёс школу из рощи Академа в собственный дом, он основал при нём Мусейон — храм муз; Теофраст построил для перипатетической школы специальные аудитории и здание библиотеки[7].

В основании Александрийской библиотеки приняли участие перипатетики Деметрий Фалерский и, возможно, Стратон из Лампсака, однако Деметрий не мог появиться в Александрии ранее 297 года до н. э. К его появлению, основа библиотеки уже сложилась, во всяком случае, Епифаний Кипрский сообщал, что однажды Птолемей Филадельф спросил Деметрия, как много книг собрано в библиотеке. Тот ответил, что собрано 54 800 свитков, но многое ещё предстоит достать и скопировать[8].

Александрийская библиотека представляла собой более академию, чем обычное собрание книг: здесь жили и работали ученые, занимавшиеся как исследованиями, так и преподаванием. При библиотеке состоял штат копиистов, переписывавших книги; был составлен каталог книг[9]. Существенной особенностью Александрийской библиотеки было то, что её фонды преимущественно пополнялись на месте: Александрия была главным центром производства папируса в античности, а политика Птолемеев была направлена на создание кадров подготовленных специалистов — писцов и грамматиков-текстологов. Впервые об этом написал Авл Геллий, он же приводил максимальную оценку размеров библиотечного фонда — 700 000 свитков («Аттические ночи», VII, 17, 1-3)[10].

Библиотека и Музей создавались одновременно и должны были дополнять друг друга. Музей был культовым учреждением, но поклонение Музам носило практический характер, в форме разнообразных научных и литературных занятий, осуществляемых штатными учёными и литераторами. Ближайшим аналогом этой деятельности была постановка трагедий в Афинах классической эпохи как акт культовой обрядности бога Диониса[11]. По сообщению Афинея, первоначальную основу библиотечного фонда составила библиотека Аристотеля, купленная Птолемеем (I, 3 b); однако этот фрагмент можно истолковать и как то, что основу фонда составили труды самого Аристотеля. Гален сообщал характерный анекдот, согласно которому все суда, посещавшие гавань Александрии, должны были отдавать свои книги и взамен получать копии. Птолемей III Эвергет взял в долг у Афин государственный экземпляр произведений афинских трагиков и вернул только копии, утратив огромный залог в 18 талантов[12].

Первым хранителем библиотеки был Зенодот Эфесский (до 234 г. до н. э.), после него Эратосфен Киренский (с 236 по 195 г. до н. э.), Аристофан Византийский (по 185—180 г. до н. э.), Аристарх Самофракийский (по 146 г. до н. э.). В библиотеке работали и другие выдающиеся учёные эпохи эллинизма, в том числе Евклид, Герон Александрийский, Архимед. Сведения об этом приводятся в византийской энциклопедии Суды. В оксиринхском папирусе 1241 приводится другой список александрийских библиотекарей, но, по словам В. Боруховича, он не может служить основанием для решения вопроса о преемственности в управлении библиотекой. Аполлоний Родосский назван здесь учителем первого царя (вместо третьего), а преемником Аполлония назван Эратосфен, за которым следуют Аристофан Византийский и Аристарх[13].

Фонды библиотеки

В 1819 году Ф. Осанн, изучая рукопись комедий Плавта XV века, обнаружил латинский схолий, содержащий сведения об Александрийской библиотеке, но опубликован он был намного позже[14]. Содержание его таково:

(Царь) учредил две библиотеки, одну за пределами царского дворца, другую во дворце. Во внешней библиотеке насчитывалось 42 800 свитков, а в той, что находилась во дворце, — хранилось 40 000 «смешанных свитков» (Voluminum commixtorum), «простых же и разделенных» (Simplicium autem et digestorum) 90 000, как сообщает Каллимах, придворный царский библиотекарь, который также написал титулы для каждого свитка[12].

Анонимный автор схолия ссылался при этом на византийского учёного Иоанна Цецеса. Примечательно, что греческий текст Цецеса об Александрийской библиотеке — части схолий к Аристофану — сохранился в одной из рукописей из собрания Амброзианской библиотеки в Милане. Там приведён иной порядок чисел:

Названный царь Птолемей Филадельф… когда собрал отовсюду на деньги царской казны книги в Александрию, по совету Деметрия Фалерского и других старцев, отвел им место в двух библиотеках. Во внешней библиотеке число книг равнялось 42 800. Другая библиотека, располагавшаяся внутри дворца, имела «смешанных» книг (греч. συμμίκτων) — 400 000, «простых» же и «несмешанных» — 90 000, как описал их по «Таблицам» Каллимах, являвшийся придворным царя, позже после приведения их в порядок[15].

Характерно, что современные исследователи склонны доверять заниженным оценкам числа хранившихся в библиотеке сочинений[16]. Споры вызывает также понятие «простых», «смешанных» и «несмешанных» книг, хранившихся в библиотеке. По мнению В. Боруховича, «простыми» книгами в традиции александрийских учёных назывались свитки среднего размера, включавшие одно литературное произведение, тогда как «смешанные» книги представляли собой совокупность свитков, связанных или заключенных в одну коробку, как бы «перемешанными» между собой — так, что требовалось искать среди них требуемую часть памятника[13].

Текстологическая работа хранителей библиотеки была неотделима от каталогизации её содержимого. Многие книги были намеренно приписаны их авторами другим лицам (так называемые «псевдэпиграфы») или вообще не имели автора. Часто авторы носили одинаковые имена, а в процессе переписки рукописей тексты искажались, возникали пропуски и добавления. Поэтому перед александрийскими грамматиками, занимавшимися обработкой накопленных книжных фондов, вставала задача максимального приближения к авторскому оригиналу редактируемых ими копий[17]. Интересы библиотекарей включали не только греческие произведения, но и восточные. Именно при Мусейоне был осуществлён перевод Септуагинты, а египетский жрец Манефон написал по-гречески «Историю Египта». Также он, предположительно, был основателем филиала библиотеки при Серапеуме.

Каллимах из Кирены явился основателем научной библиографии. В энциклопедии Суды ему приписывали 800 книг сочинений, и в первую очередь аннотированный каталог Александрийской библиотеки — «Таблицы прославившихся во всех науках и искусствах, а также того, что ими сочинено», в 120 книгах. Имя каждого писателя в «Таблицах» сопровождалось краткой его биографией, в которой сообщались сведения о его учителях и образовании. Труд не сохранился, однако упоминания о нём позволяют предположить, что каталог был составлен по жанрам, среди которых были отдельно выделены эпические поэты, лирические, драматурги, философы, историки, ораторы и т. п. Есть основания полагать, что в драматургической секции, каждой отдельной пьесе был присвоен номер, при этом указывались и стихометрические данные (число строк), а также приводилась первая фраза литературного памятника, что способствовало более надежной идентификации[18]. По Афинею, преемники Каллимаха продолжили его труд: Аристофан Византийский написал сочинение «К таблицам Каллимаха», где содержались различные дополнения и поправки к составленной Каллимахом библиографии (Athen., IX, 408).

Утрата библиотеки

В 48—47 годах до н. э. Юлий Цезарь воевал в Египте, вмешавшись в династическую войну между Клеопатрой и её братом Птолемеем XIII Дионисом. В результате военных действий в городе и библиотеке случился большой пожар, и часть книг сгорела. Античные авторы, описывая эти события, сильно противоречили друг другу: по Сенеке (De tranquilitate 9, 5) погибло 40 000 книг, в то время как Павел Орозий (Oros., VI, 15, 3) приводил число в 400 000 книг, а Дион Кассий (XLII, 38) утверждал, что сгорели верфи, склады с хлебом и с книгами (вероятно, предназначенными к отправке в Рим), но не библиотека. Плутарх заявлял, что Марк Антоний пополнил пострадавшие фонды за счёт другой крупнейшей библиотеки эллинистического мира — Пергамской, желая угодить Клеопатре[19].

Далее около двух столетий Александрийская библиотека существовала в относительно спокойной обстановке. У Светония в биографии Клавдия (42, 2) содержится фрагмент, в котором тот повелел пристроить к Мусейону новое здание для переписывания и публичного чтения собственных сочинений императора. Из этого некоторые авторы делают вывод, что упадок библиотеки уже начался[20]. В то же время, у Светония сообщается, что после того, как римская императорская библиотека пострадала от пожара, Домициан отправил в Александрию специалистов для копирования и сверки утраченных текстов («Жизнь двенадцати цезарей», «Домициан», 20). Из этого Р. Бэгналл делал вывод, что в римскую эпоху библиотека утратила свой религиозный статус и была переориентирована на нужды системы образования[21].

Во II веке Александрию посетил император Адриан, назначивший в Мусейон нескольких новых членов. Есть основания полагать, что эту политику продолжили его преемники Антонин Пий и Марк Аврелий. Однако, с началом кризиса Римской империи, в 216 году император Каракалла отдал Александрию на разграбление своим солдатам, что также могло повредить сохранности книг. При нём же понизился статус хранителей Музея и библиотеки, они потеряли ряд привилегий, восходящих ещё к эпохе Александра Македонского[22].

Главная библиотека вероятнее всего погибла в 273 году, когда император Аврелиан разрушил и сжёг Брухейон при взятии Александрии, подавляя мятеж царицы Зенобии; часть библиотеки, хранившаяся при храме Сераписа, была утрачена, вероятно, позднее. Время окончательной гибели библиотеки точно не установлено[9].

В 391 году в Александрии произошли волнения и конфликт между язычниками и христианами. Существуют различные версии возникновения и течения конфликта. В конце концов патриарх Феофил Александрийский получил от императора Феодосия I разрешение на уничтожение языческих храмов, что повлекло разрушение Серапеума. Церковный историк Сократ Схоластик описывал это так[23]:

Опираясь на такое полномочие, Феофил употребил всё, чтобы покрыть бесславием языческие таинства: он срыл капище митрийское, разрушил храм Сераписа… Видя это, александрийские язычники, а особенно люди, называвшиеся философами, не перенесли такого оскорбления и к прежним кровавым своим делам присовокупили ещё большие; воспламенённые одним чувством, все они, по сделанному условию, устремились на христиан и начали совершать убийства всякого рода. Тем же со своей стороны платили христиане…

Вероятно, во время этих событий погибли книги, находившиеся в храме[9]. О событиях писал также языческий автор Евнапий Сардийский. Оба — Сократ и Евнапий — сообщали о разрушении языческих храмов, однако упоминаний об уничтожении именно книг нет. Более того, неизвестно, сколько книг к тому моменту находилось в Серапеуме, и находились ли они там вообще. У Орозия (VI, 15, 32) сообщается, что шкафы от книг можно было видеть в разных храмах Александрии[24]. Известно, что Мусейон и библиотека в какой-то форме существовали и позднее событий 391 года; в частности, одним из последних известных интеллектуалов, работавших там, был математик и философ Теон Александрийский, скончавшийся около 405 года (сведения об этом приводятся в энциклопедии Суды)[25].

В труде Chronicon Syriacum сирийского епископа XIII века Григория Бар-Эбрей сообщается, что уцелевшие остатки рукописей погибли в VII—VIII веках при господстве арабов-мусульман, однако достоверных сведений об этом нет. Широко известно следующее предание: халиф Умар ибн аль-Хаттаб в 641 году дал повеление полководцу Амру ибн аль-Асу сжечь Александрийскую библиотеку, сказав при этом: «Если в этих книгах говорится то, что есть в Коране, то они бесполезны. Если же в них говорится что-нибудь другое, то они вредны. Поэтому и в том и в другом случае их надо сжечь»[24]. Российский историк-арабист О. Г. Большаков комментировал это так[26]:

Специалисты хорошо знают, что это всего лишь благочестивая легенда, приписывающая Умару «добродетельный» поступок — уничтожение книг, противоречащих Корану, но в популярной литературе эта легенда иногда преподносится как исторический факт. Однако ни Иоанн Никиусский, немало сообщающий о погромах и грабежах во время арабского завоевания, ни какой-либо другой христианский историк, враждебный исламу, не упоминает пожара библиотеки.

Таким образом, сложно приписать утрату библиотеки конкретному событию или же обвинить в ней исключительно язычников, христиан или мусульман. Споры об этом — многовековая традиция. В частности, Плутарх винил Цезаря, Эдуард Гиббон — христиан, Григорий Бар-Эбрей — мусульман, а авторы современной Британской Энциклопедии возложили основную вину на Аврелиана[27]. C точки зрения Р. Бэгнолла, упадок и гибель Александрийской библиотеки было длительным процессом, естественным в своей основе. С упадком классической филологии и отсутствии интереса у властей, не оказывалось средств для восстановления обветшавших свитков, которые требовали постоянного обновления. В античности папирусные книги-свитки старше 200 лет считались большой редкостью[20].

Историография. Археологические свидетельства

Несмотря на крайне малое количество достоверной информации об Александрийской библиотеке, она с течением веков стала архетипическим символом хранилища знания и культуры, а также символом скоротечности бытия[28]. Этот образ возник в эпоху Ренессанса и в почти неизменном виде стал передаваться последующим поколениям[29]. Новое измерение тема Александрийской библиотеки приобрела в монументальном труде «История упадка и разрушения Римской империи» (1776—1789) Эдуарда Гиббона, в котором он обвинил в уничтожении библиотеки христиан, а не мусульман.

Отсчёт современной научной историографии Александрийской библиотеки ведётся с 1823 года, когда в Лейдене вышла небольшая монография Герхарда Деделя Historia critica bibliothecae Alexandrinae. В 1838 году аналогичную книгу опубликовал Ф. Ричль[30], и с тех пор публикации на тему Александрийской библиотеки стали более или менее регулярными. Существенным вкладом в исследование библиотеки стала монография американского исследователя Э. Парсонса, вышедшая в 1952 году[31]. В 1986 году было опубликовано исследование Л. Канфора «Исчезнувшая библиотека»[32], ставшее бестселлером, но его критиковали за смешение фактов с литературным вымыслом и «туманность» выводов[33]. Однако, поскольку в книге приведены почти все древние источники и описаны современные исследования, книга переводилась на многие языки и регулярно переиздаётся. В 1990 году вышло большое исследование Мустафы аль-Аббади, считающееся наиболее фундаментальным из до сих пор публиковавшихся[34].

С точки зрения археологии, Александрийская библиотека локализуется плохо. Из описания Страбона следует, что у библиотеки вообще не было отдельного здания (по крайней мере, оно не упоминается). Руководитель раскопок царского квартала древней Александрии Жан-Ив Эмперёр вообще скептически относился к возможности открытия остатков здания Библиотеки[35]. Одним из следов материального существования Библиотеки считается каменный ящик, обнаруженный в 1847 году. Предполагается, что он служил для хранения книг, ныне он находится в коллекции венского Музея истории искусств[36]. По результатам раскопок александрийского Серапеума, принято считать, что для хранения книг служила анфилада из 19 комнат размером 3 × 4 м, расположенная во дворе за южным портиком[37].

В массовой культуре

С 1980-х годов судьба Александрийской библиотеки заинтересовала авторов исторической и приключенческой прозы. В свет вышли романы Стива Берри[38], Клайва Касслера[39], математика и историка науки Дени Гежа[en][40], астронома и писателя Жана-Пьера Люмине[en][41].

Александрийская библиотека играет определённую роль в сюжете, по крайней мере, двух фильмов на античную тему. В исторической драме «Клеопатра» (1963) египетская царица называет Цезаря «варваром» за погибшую в ходе боевых действий библиотеку — в фильме показан её пожар. В 2009 году вышел фильм «Агора», посвящённый судьбе Гипатии, которая по сюжету работала в Александрийской библиотеке. Этот фильм вызвал множество критических откликов в отношении корректности передачи исторической реальности, включая разбор профессионального историка — Фэйт Джастис[42].

Современная Александрийская библиотека

В 2002 году в Александрии на предполагаемом месте старой библиотеки была построена современная «Библиотека Александрина», призванная восстановить былое величие и обеспечить свободный доступ к знаниям для всех желающих. В результате строительства библиотеки в Египте была создана новая образовательная система и публичная образовательная организация, независимая от правительства. Данное учреждение выполняет целый ряд культурных функций[43]. Во время революции 2011 года в Египте жители Александрии выстроились в живую цепь вокруг библиотеки, чтобы защитить её от толпы мародёров, которые, поджигая, крушили всё на своём пути[43].

Напишите отзыв о статье "Александрийская библиотека"

Примечания

  1. Борухович, 1976, с. 152.
  2. Mostafa El-Abbadi. The life and fate of the ancient Library of Alexandria. — 1990. — P. 78.
  3. Angelika Zdiarsky. Bibliothekarische Überlegungen zur Bibliothek von Alexandria. — 2011. — S. 162, 166.
  4. Rudolf Blum. Kallimachos. The Alexandrian Library and the Origins of Bibliography. — University of Wisconsin Press, 1991. — P. 104—105.
  5. Uwe Jochum. Kleine Bibliotheksgeschichte. — 2007. — S. 34.
  6. Elgood P. G. Les Ptolémées d’Egypte. — P., 1943. — P. 7.
  7. Борухович, 1976, с. 153—154.
  8. Борухович, 1976, с. 153.
  9. 1 2 3 Александрийская библиотека // Большая российская энциклопедия / С. Л. Кравец. — М: Большая Российская энциклопедия, 2005. — Т. 1. — С. 447. — 768 с. — 65 000 экз. — ISBN 5-85270-329-X.
  10. Борухович, 1976, с. 154.
  11. Борухович, 1976, с. 157.
  12. 1 2 Борухович, 1976, с. 159.
  13. 1 2 Борухович, 1976, с. 161.
  14. Ritschl F. Die alexandrinischen Bibliotheken. — Breslau, 1838. — S. 3.
  15. Keil H. Ioannis Tzetzae scholiorum in Aristophanem Prolegomena // Rheinisches Museum. — 1847. — № VI. — P. 108.
  16. [www.bbc.co.uk/iplayer/episode/b00b7r71/In_Our_Time_The_Library_at_Nineveh In Our Time: The Library at Nineveh]. BBC iPlayer. Проверено 19 августа 2014.
  17. Борухович, 1976, с. 161—162.
  18. Борухович, 1976, с. 166—167.
  19. Борухович, 1976, с. 169.
  20. 1 2 Roger S. Bagnall. Alexandria. Library of Dreams. — 2002. — P. 359.
  21. Roger S. Bagnall. Alexandria. Library of Dreams. — 2002. — P. 357.
  22. Heinz-Günther Nesselrath. Das Museion und die Große Bibliothek von Alexandria. — 2013. — S. 86—88.
  23. [www.gumer.info/bogoslov_Buks/History_Church/Sholastik/12.php Сократ Схоластик. Книга V. Глава 16]. Библиотека Гумер. Проверено 19 августа 2014.
  24. 1 2 Борухович, 1976, с. 170.
  25. J. J. O'Connor and E. F. Robertson. [www-groups.dcs.st-and.ac.uk/~history/Biographies/Theon.html Theon of Alexandria] (англ.). School of Mathematics and Statistics University of St Andrews, Scotland. Проверено 23 августа 2014.
  26. Большаков О. Г. [gumilevica.kulichki.net/HOC/hoc24.htm#hoc24para02 История Халифата]. — М.: Вост. лит., 2000. — Т. 2. — С. 122.
  27. [www.britannica.com/EBchecked/topic/14417/Library-of-Alexandria Library of Alexandria] (англ.). Encyclopædia Britannica. Encyclopædia Britannica Online Academic Edition. Encyclopædia Britannica Inc., 2012 (Web. 04 Mar. 2012). Проверено 19 августа 2014. «Музей и библиотека сумели уцелеть в течение многих веков, но были уничтожены в гражданской войне при римском императоре Аврелиане» («The museum and library survived for many centuries but were destroyed in the civil war that occurred under the Roman emperor Aurelian»)
  28. Monica Berti, Virgilio Costa. The Ancient Library of Alexandria. A Model for Classical Scholarship in the Age of Million Book Libraries. — 2009. — P. 1.
  29. Roger S. Bagnall. Alexandria. Library of Dreams. — 2002. — P. 361.
  30. Ritschl F. Die alexandrinischen Bibliotheken. — Breslau, 1838.
  31. Edward A. Parsons. The Alexandrian Library. — London, 1952.
  32. Luciano Canfora. La biblioteca scomparsa. — Palermo, 1986.
  33. Поластрон, 2007, с. 30.
  34. Mostafa El-Abbadi. The life and fate of the ancient Library of Alexandria. — 1990.
  35. Jean-Yves Empereur. The Destruction of the Library of Alexandria. An Archaeological Viewpoint // What Happened to the Ancient Library of Alexandria?. — 2008. — P. 77—80, 88.
  36. Roger S. Bagnall. Alexandria. Library of Dreams. — 2002. — P. 353.
  37. Robert Barnes. Cloistered Bookworms in the Chicken-Coop of the Muses. The Ancient Library of Alexandria. — 2010. — P. 68.
  38. Steve Berry. The Alexandria link: a novel. — New York, 2007.
  39. Clive Cussler. Treasure: a novel. — New York, 1988.
  40. Denis Guedj. Les Cheveux de Bérénice. — Paris, 2003.
  41. Jean-Pierre Luminet. Le Bâton d’Euclide: le roman de la bibliothèque d’Alexandrie. — Paris, 2002.
  42. Faith L. Justice. [faithljustice.wordpress.com/2010/06/01/agora-hypatia-part-i Agora: the «Reel» vs. the «Real» Hypatia] (англ.). Historian's Notebook Author Faith L. Justice's blog (01.06.2010). Проверено 25 августа 2014.
  43. 1 2 Thomas Fagernes. [bluejeanswithbluecornflowers.blogspot.ru/2012/11/snhetta.html Snøhetta. Архитектурное бюро, Норвегия. Лекция Томаса Фагернеса, партнёра бюро и Senior Architect в Snøhetta] (рус.). BLUEjeansWITHblueCORNFLOWERS.blogspot.com (November 28, 2012). Проверено 10 апреля 2013.

Библиография

  • Борухович, В. Г. [ancientrome.ru/publik/article.htm?a=1272988172 В мире античных свитков]. — Саратов: Изд-во Саратовского университета, 1976. — 224 с.
  • Браво, Б.; Випшицкая-Браво, Е. [ancientrome.ru/publik/article.htm?a=1361706754 Судьбы античной литературы] // Античные писатели. Словарь. — СПб.: Лань, 1999. — С. 7—20.
  • Мецгер, Б. Текстология Нового Завета: Рукописная традиция, возникновение искажений и реконструкция оригинала. — М.: Библейско-богословский ин-т св. апостола Андрея, 1996. — 334 с.
  • Поластрон, Л. Книги в огне: история бесконечного уничтожения библиотек / Пер. с фр. Н. Васильковой, Е. Клоковой, Е. Мурашкинцевой, А. Пазельской. — М.: Текст, 2007. — 397 с. — ISBN 978-5-7516-0653-1.

Ссылки

  • Александрийская библиотека // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона : в 86 т. (82 т. и 4 доп.). — СПб., 1890—1907.
  • [if.russ.ru/issue/10/20020906_b.html Сожженная библиотека]. The Library of Alexandria: Centre of Learning in the Ancient World. Edited by Roy MacLeod. — Tauris, 2000. Проверено 19 августа 2014.
  • Фролов Э. Д. [centant.pu.ru/centrum/publik/confcent/2001-03/frolov.htm Античный Мусейон в его развитии от частно-правового института к государственному учреждению]. ЦЕНТР АНТИКОВЕДЕНИЯ Санкт-Петербургского государственного университета. Проверено 19 августа 2014.
  • [www.bibalex.org/English/index.aspx Biblotheca Alexandrina. Home Page] (англ.). Bibliotheca Alexandrina. Проверено 19 августа 2014.

Отрывок, характеризующий Александрийская библиотека

Графиня обняла Соню и заплакала.
«Пути господни неисповедимы!» – думала она, чувствуя, что во всем, что делалось теперь, начинала выступать скрывавшаяся прежде от взгляда людей всемогущая рука.
– Ну, мама, все готово. О чем вы?.. – спросила с оживленным лицом Наташа, вбегая в комнату.
– Ни о чем, – сказала графиня. – Готово, так поедем. – И графиня нагнулась к своему ридикюлю, чтобы скрыть расстроенное лицо. Соня обняла Наташу и поцеловала ее.
Наташа вопросительно взглянула на нее.
– Что ты? Что такое случилось?
– Ничего… Нет…
– Очень дурное для меня?.. Что такое? – спрашивала чуткая Наташа.
Соня вздохнула и ничего не ответила. Граф, Петя, m me Schoss, Мавра Кузминишна, Васильич вошли в гостиную, и, затворив двери, все сели и молча, не глядя друг на друга, посидели несколько секунд.
Граф первый встал и, громко вздохнув, стал креститься на образ. Все сделали то же. Потом граф стал обнимать Мавру Кузминишну и Васильича, которые оставались в Москве, и, в то время как они ловили его руку и целовали его в плечо, слегка трепал их по спине, приговаривая что то неясное, ласково успокоительное. Графиня ушла в образную, и Соня нашла ее там на коленях перед разрозненно по стене остававшимися образами. (Самые дорогие по семейным преданиям образа везлись с собою.)
На крыльце и на дворе уезжавшие люди с кинжалами и саблями, которыми их вооружил Петя, с заправленными панталонами в сапоги и туго перепоясанные ремнями и кушаками, прощались с теми, которые оставались.
Как и всегда при отъездах, многое было забыто и не так уложено, и довольно долго два гайдука стояли с обеих сторон отворенной дверцы и ступенек кареты, готовясь подсадить графиню, в то время как бегали девушки с подушками, узелками из дому в кареты, и коляску, и бричку, и обратно.
– Век свой все перезабудут! – говорила графиня. – Ведь ты знаешь, что я не могу так сидеть. – И Дуняша, стиснув зубы и не отвечая, с выражением упрека на лице, бросилась в карету переделывать сиденье.
– Ах, народ этот! – говорил граф, покачивая головой.
Старый кучер Ефим, с которым одним только решалась ездить графиня, сидя высоко на своих козлах, даже не оглядывался на то, что делалось позади его. Он тридцатилетним опытом знал, что не скоро еще ему скажут «с богом!» и что когда скажут, то еще два раза остановят его и пошлют за забытыми вещами, и уже после этого еще раз остановят, и графиня сама высунется к нему в окно и попросит его Христом богом ехать осторожнее на спусках. Он знал это и потому терпеливее своих лошадей (в особенности левого рыжего – Сокола, который бил ногой и, пережевывая, перебирал удила) ожидал того, что будет. Наконец все уселись; ступеньки собрались и закинулись в карету, дверка захлопнулась, послали за шкатулкой, графиня высунулась и сказала, что должно. Тогда Ефим медленно снял шляпу с своей головы и стал креститься. Форейтор и все люди сделали то же.
– С богом! – сказал Ефим, надев шляпу. – Вытягивай! – Форейтор тронул. Правый дышловой влег в хомут, хрустнули высокие рессоры, и качнулся кузов. Лакей на ходу вскочил на козлы. Встряхнуло карету при выезде со двора на тряскую мостовую, так же встряхнуло другие экипажи, и поезд тронулся вверх по улице. В каретах, коляске и бричке все крестились на церковь, которая была напротив. Остававшиеся в Москве люди шли по обоим бокам экипажей, провожая их.
Наташа редко испытывала столь радостное чувство, как то, которое она испытывала теперь, сидя в карете подле графини и глядя на медленно подвигавшиеся мимо нее стены оставляемой, встревоженной Москвы. Она изредка высовывалась в окно кареты и глядела назад и вперед на длинный поезд раненых, предшествующий им. Почти впереди всех виднелся ей закрытый верх коляски князя Андрея. Она не знала, кто был в ней, и всякий раз, соображая область своего обоза, отыскивала глазами эту коляску. Она знала, что она была впереди всех.
В Кудрине, из Никитской, от Пресни, от Подновинского съехалось несколько таких же поездов, как был поезд Ростовых, и по Садовой уже в два ряда ехали экипажи и подводы.
Объезжая Сухареву башню, Наташа, любопытно и быстро осматривавшая народ, едущий и идущий, вдруг радостно и удивленно вскрикнула:
– Батюшки! Мама, Соня, посмотрите, это он!
– Кто? Кто?
– Смотрите, ей богу, Безухов! – говорила Наташа, высовываясь в окно кареты и глядя на высокого толстого человека в кучерском кафтане, очевидно, наряженного барина по походке и осанке, который рядом с желтым безбородым старичком в фризовой шинели подошел под арку Сухаревой башни.
– Ей богу, Безухов, в кафтане, с каким то старым мальчиком! Ей богу, – говорила Наташа, – смотрите, смотрите!
– Да нет, это не он. Можно ли, такие глупости.
– Мама, – кричала Наташа, – я вам голову дам на отсечение, что это он! Я вас уверяю. Постой, постой! – кричала она кучеру; но кучер не мог остановиться, потому что из Мещанской выехали еще подводы и экипажи, и на Ростовых кричали, чтоб они трогались и не задерживали других.
Действительно, хотя уже гораздо дальше, чем прежде, все Ростовы увидали Пьера или человека, необыкновенно похожего на Пьера, в кучерском кафтане, шедшего по улице с нагнутой головой и серьезным лицом, подле маленького безбородого старичка, имевшего вид лакея. Старичок этот заметил высунувшееся на него лицо из кареты и, почтительно дотронувшись до локтя Пьера, что то сказал ему, указывая на карету. Пьер долго не мог понять того, что он говорил; так он, видимо, погружен был в свои мысли. Наконец, когда он понял его, посмотрел по указанию и, узнав Наташу, в ту же секунду отдаваясь первому впечатлению, быстро направился к карете. Но, пройдя шагов десять, он, видимо, вспомнив что то, остановился.
Высунувшееся из кареты лицо Наташи сияло насмешливою ласкою.
– Петр Кирилыч, идите же! Ведь мы узнали! Это удивительно! – кричала она, протягивая ему руку. – Как это вы? Зачем вы так?
Пьер взял протянутую руку и на ходу (так как карета. продолжала двигаться) неловко поцеловал ее.
– Что с вами, граф? – спросила удивленным и соболезнующим голосом графиня.
– Что? Что? Зачем? Не спрашивайте у меня, – сказал Пьер и оглянулся на Наташу, сияющий, радостный взгляд которой (он чувствовал это, не глядя на нее) обдавал его своей прелестью.
– Что же вы, или в Москве остаетесь? – Пьер помолчал.
– В Москве? – сказал он вопросительно. – Да, в Москве. Прощайте.
– Ах, желала бы я быть мужчиной, я бы непременно осталась с вами. Ах, как это хорошо! – сказала Наташа. – Мама, позвольте, я останусь. – Пьер рассеянно посмотрел на Наташу и что то хотел сказать, но графиня перебила его:
– Вы были на сражении, мы слышали?
– Да, я был, – отвечал Пьер. – Завтра будет опять сражение… – начал было он, но Наташа перебила его:
– Да что же с вами, граф? Вы на себя не похожи…
– Ах, не спрашивайте, не спрашивайте меня, я ничего сам не знаю. Завтра… Да нет! Прощайте, прощайте, – проговорил он, – ужасное время! – И, отстав от кареты, он отошел на тротуар.
Наташа долго еще высовывалась из окна, сияя на него ласковой и немного насмешливой, радостной улыбкой.


Пьер, со времени исчезновения своего из дома, ужа второй день жил на пустой квартире покойного Баздеева. Вот как это случилось.
Проснувшись на другой день после своего возвращения в Москву и свидания с графом Растопчиным, Пьер долго не мог понять того, где он находился и чего от него хотели. Когда ему, между именами прочих лиц, дожидавшихся его в приемной, доложили, что его дожидается еще француз, привезший письмо от графини Елены Васильевны, на него нашло вдруг то чувство спутанности и безнадежности, которому он способен был поддаваться. Ему вдруг представилось, что все теперь кончено, все смешалось, все разрушилось, что нет ни правого, ни виноватого, что впереди ничего не будет и что выхода из этого положения нет никакого. Он, неестественно улыбаясь и что то бормоча, то садился на диван в беспомощной позе, то вставал, подходил к двери и заглядывал в щелку в приемную, то, махая руками, возвращался назад я брался за книгу. Дворецкий в другой раз пришел доложить Пьеру, что француз, привезший от графини письмо, очень желает видеть его хоть на минутку и что приходили от вдовы И. А. Баздеева просить принять книги, так как сама г жа Баздеева уехала в деревню.
– Ах, да, сейчас, подожди… Или нет… да нет, поди скажи, что сейчас приду, – сказал Пьер дворецкому.
Но как только вышел дворецкий, Пьер взял шляпу, лежавшую на столе, и вышел в заднюю дверь из кабинета. В коридоре никого не было. Пьер прошел во всю длину коридора до лестницы и, морщась и растирая лоб обеими руками, спустился до первой площадки. Швейцар стоял у парадной двери. С площадки, на которую спустился Пьер, другая лестница вела к заднему ходу. Пьер пошел по ней и вышел во двор. Никто не видал его. Но на улице, как только он вышел в ворота, кучера, стоявшие с экипажами, и дворник увидали барина и сняли перед ним шапки. Почувствовав на себя устремленные взгляды, Пьер поступил как страус, который прячет голову в куст, с тем чтобы его не видали; он опустил голову и, прибавив шагу, пошел по улице.
Из всех дел, предстоявших Пьеру в это утро, дело разборки книг и бумаг Иосифа Алексеевича показалось ему самым нужным.
Он взял первого попавшегося ему извозчика и велел ему ехать на Патриаршие пруды, где был дом вдовы Баздеева.
Беспрестанно оглядываясь на со всех сторон двигавшиеся обозы выезжавших из Москвы и оправляясь своим тучным телом, чтобы не соскользнуть с дребезжащих старых дрожек, Пьер, испытывая радостное чувство, подобное тому, которое испытывает мальчик, убежавший из школы, разговорился с извозчиком.
Извозчик рассказал ему, что нынешний день разбирают в Кремле оружие, и что на завтрашний народ выгоняют весь за Трехгорную заставу, и что там будет большое сражение.
Приехав на Патриаршие пруды, Пьер отыскал дом Баздеева, в котором он давно не бывал. Он подошел к калитке. Герасим, тот самый желтый безбородый старичок, которого Пьер видел пять лет тому назад в Торжке с Иосифом Алексеевичем, вышел на его стук.
– Дома? – спросил Пьер.
– По обстоятельствам нынешним, Софья Даниловна с детьми уехали в торжковскую деревню, ваше сиятельство.
– Я все таки войду, мне надо книги разобрать, – сказал Пьер.
– Пожалуйте, милости просим, братец покойника, – царство небесное! – Макар Алексеевич остались, да, как изволите знать, они в слабости, – сказал старый слуга.
Макар Алексеевич был, как знал Пьер, полусумасшедший, пивший запоем брат Иосифа Алексеевича.
– Да, да, знаю. Пойдем, пойдем… – сказал Пьер и вошел в дом. Высокий плешивый старый человек в халате, с красным носом, в калошах на босу ногу, стоял в передней; увидав Пьера, он сердито пробормотал что то и ушел в коридор.
– Большого ума были, а теперь, как изволите видеть, ослабели, – сказал Герасим. – В кабинет угодно? – Пьер кивнул головой. – Кабинет как был запечатан, так и остался. Софья Даниловна приказывали, ежели от вас придут, то отпустить книги.
Пьер вошел в тот самый мрачный кабинет, в который он еще при жизни благодетеля входил с таким трепетом. Кабинет этот, теперь запыленный и нетронутый со времени кончины Иосифа Алексеевича, был еще мрачнее.
Герасим открыл один ставень и на цыпочках вышел из комнаты. Пьер обошел кабинет, подошел к шкафу, в котором лежали рукописи, и достал одну из важнейших когда то святынь ордена. Это были подлинные шотландские акты с примечаниями и объяснениями благодетеля. Он сел за письменный запыленный стол и положил перед собой рукописи, раскрывал, закрывал их и, наконец, отодвинув их от себя, облокотившись головой на руки, задумался.
Несколько раз Герасим осторожно заглядывал в кабинет и видел, что Пьер сидел в том же положении. Прошло более двух часов. Герасим позволил себе пошуметь в дверях, чтоб обратить на себя внимание Пьера. Пьер не слышал его.
– Извозчика отпустить прикажете?
– Ах, да, – очнувшись, сказал Пьер, поспешно вставая. – Послушай, – сказал он, взяв Герасима за пуговицу сюртука и сверху вниз блестящими, влажными восторженными глазами глядя на старичка. – Послушай, ты знаешь, что завтра будет сражение?..
– Сказывали, – отвечал Герасим.
– Я прошу тебя никому не говорить, кто я. И сделай, что я скажу…
– Слушаюсь, – сказал Герасим. – Кушать прикажете?
– Нет, но мне другое нужно. Мне нужно крестьянское платье и пистолет, – сказал Пьер, неожиданно покраснев.
– Слушаю с, – подумав, сказал Герасим.
Весь остаток этого дня Пьер провел один в кабинете благодетеля, беспокойно шагая из одного угла в другой, как слышал Герасим, и что то сам с собой разговаривая, и ночевал на приготовленной ему тут же постели.
Герасим с привычкой слуги, видавшего много странных вещей на своем веку, принял переселение Пьера без удивления и, казалось, был доволен тем, что ему было кому услуживать. Он в тот же вечер, не спрашивая даже и самого себя, для чего это было нужно, достал Пьеру кафтан и шапку и обещал на другой день приобрести требуемый пистолет. Макар Алексеевич в этот вечер два раза, шлепая своими калошами, подходил к двери и останавливался, заискивающе глядя на Пьера. Но как только Пьер оборачивался к нему, он стыдливо и сердито запахивал свой халат и поспешно удалялся. В то время как Пьер в кучерском кафтане, приобретенном и выпаренном для него Герасимом, ходил с ним покупать пистолет у Сухаревой башни, он встретил Ростовых.


1 го сентября в ночь отдан приказ Кутузова об отступлении русских войск через Москву на Рязанскую дорогу.
Первые войска двинулись в ночь. Войска, шедшие ночью, не торопились и двигались медленно и степенно; но на рассвете двигавшиеся войска, подходя к Дорогомиловскому мосту, увидали впереди себя, на другой стороне, теснящиеся, спешащие по мосту и на той стороне поднимающиеся и запружающие улицы и переулки, и позади себя – напирающие, бесконечные массы войск. И беспричинная поспешность и тревога овладели войсками. Все бросилось вперед к мосту, на мост, в броды и в лодки. Кутузов велел обвезти себя задними улицами на ту сторону Москвы.
К десяти часам утра 2 го сентября в Дорогомиловском предместье оставались на просторе одни войска ариергарда. Армия была уже на той стороне Москвы и за Москвою.
В это же время, в десять часов утра 2 го сентября, Наполеон стоял между своими войсками на Поклонной горе и смотрел на открывавшееся перед ним зрелище. Начиная с 26 го августа и по 2 е сентября, от Бородинского сражения и до вступления неприятеля в Москву, во все дни этой тревожной, этой памятной недели стояла та необычайная, всегда удивляющая людей осенняя погода, когда низкое солнце греет жарче, чем весной, когда все блестит в редком, чистом воздухе так, что глаза режет, когда грудь крепнет и свежеет, вдыхая осенний пахучий воздух, когда ночи даже бывают теплые и когда в темных теплых ночах этих с неба беспрестанно, пугая и радуя, сыплются золотые звезды.
2 го сентября в десять часов утра была такая погода. Блеск утра был волшебный. Москва с Поклонной горы расстилалась просторно с своей рекой, своими садами и церквами и, казалось, жила своей жизнью, трепеща, как звезды, своими куполами в лучах солнца.
При виде странного города с невиданными формами необыкновенной архитектуры Наполеон испытывал то несколько завистливое и беспокойное любопытство, которое испытывают люди при виде форм не знающей о них, чуждой жизни. Очевидно, город этот жил всеми силами своей жизни. По тем неопределимым признакам, по которым на дальнем расстоянии безошибочно узнается живое тело от мертвого. Наполеон с Поклонной горы видел трепетание жизни в городе и чувствовал как бы дыханио этого большого и красивого тела.
– Cette ville asiatique aux innombrables eglises, Moscou la sainte. La voila donc enfin, cette fameuse ville! Il etait temps, [Этот азиатский город с бесчисленными церквами, Москва, святая их Москва! Вот он, наконец, этот знаменитый город! Пора!] – сказал Наполеон и, слезши с лошади, велел разложить перед собою план этой Moscou и подозвал переводчика Lelorgne d'Ideville. «Une ville occupee par l'ennemi ressemble a une fille qui a perdu son honneur, [Город, занятый неприятелем, подобен девушке, потерявшей невинность.] – думал он (как он и говорил это Тучкову в Смоленске). И с этой точки зрения он смотрел на лежавшую перед ним, невиданную еще им восточную красавицу. Ему странно было самому, что, наконец, свершилось его давнишнее, казавшееся ему невозможным, желание. В ясном утреннем свете он смотрел то на город, то на план, проверяя подробности этого города, и уверенность обладания волновала и ужасала его.
«Но разве могло быть иначе? – подумал он. – Вот она, эта столица, у моих ног, ожидая судьбы своей. Где теперь Александр и что думает он? Странный, красивый, величественный город! И странная и величественная эта минута! В каком свете представляюсь я им! – думал он о своих войсках. – Вот она, награда для всех этих маловерных, – думал он, оглядываясь на приближенных и на подходившие и строившиеся войска. – Одно мое слово, одно движение моей руки, и погибла эта древняя столица des Czars. Mais ma clemence est toujours prompte a descendre sur les vaincus. [царей. Но мое милосердие всегда готово низойти к побежденным.] Я должен быть великодушен и истинно велик. Но нет, это не правда, что я в Москве, – вдруг приходило ему в голову. – Однако вот она лежит у моих ног, играя и дрожа золотыми куполами и крестами в лучах солнца. Но я пощажу ее. На древних памятниках варварства и деспотизма я напишу великие слова справедливости и милосердия… Александр больнее всего поймет именно это, я знаю его. (Наполеону казалось, что главное значение того, что совершалось, заключалось в личной борьбе его с Александром.) С высот Кремля, – да, это Кремль, да, – я дам им законы справедливости, я покажу им значение истинной цивилизации, я заставлю поколения бояр с любовью поминать имя своего завоевателя. Я скажу депутации, что я не хотел и не хочу войны; что я вел войну только с ложной политикой их двора, что я люблю и уважаю Александра и что приму условия мира в Москве, достойные меня и моих народов. Я не хочу воспользоваться счастьем войны для унижения уважаемого государя. Бояре – скажу я им: я не хочу войны, а хочу мира и благоденствия всех моих подданных. Впрочем, я знаю, что присутствие их воодушевит меня, и я скажу им, как я всегда говорю: ясно, торжественно и велико. Но неужели это правда, что я в Москве? Да, вот она!»
– Qu'on m'amene les boyards, [Приведите бояр.] – обратился он к свите. Генерал с блестящей свитой тотчас же поскакал за боярами.
Прошло два часа. Наполеон позавтракал и опять стоял на том же месте на Поклонной горе, ожидая депутацию. Речь его к боярам уже ясно сложилась в его воображении. Речь эта была исполнена достоинства и того величия, которое понимал Наполеон.
Тот тон великодушия, в котором намерен был действовать в Москве Наполеон, увлек его самого. Он в воображении своем назначал дни reunion dans le palais des Czars [собраний во дворце царей.], где должны были сходиться русские вельможи с вельможами французского императора. Он назначал мысленно губернатора, такого, который бы сумел привлечь к себе население. Узнав о том, что в Москве много богоугодных заведений, он в воображении своем решал, что все эти заведения будут осыпаны его милостями. Он думал, что как в Африке надо было сидеть в бурнусе в мечети, так в Москве надо было быть милостивым, как цари. И, чтобы окончательно тронуть сердца русских, он, как и каждый француз, не могущий себе вообразить ничего чувствительного без упоминания о ma chere, ma tendre, ma pauvre mere, [моей милой, нежной, бедной матери ,] он решил, что на всех этих заведениях он велит написать большими буквами: Etablissement dedie a ma chere Mere. Нет, просто: Maison de ma Mere, [Учреждение, посвященное моей милой матери… Дом моей матери.] – решил он сам с собою. «Но неужели я в Москве? Да, вот она передо мной. Но что же так долго не является депутация города?» – думал он.
Между тем в задах свиты императора происходило шепотом взволнованное совещание между его генералами и маршалами. Посланные за депутацией вернулись с известием, что Москва пуста, что все уехали и ушли из нее. Лица совещавшихся были бледны и взволнованны. Не то, что Москва была оставлена жителями (как ни важно казалось это событие), пугало их, но их пугало то, каким образом объявить о том императору, каким образом, не ставя его величество в то страшное, называемое французами ridicule [смешным] положение, объявить ему, что он напрасно ждал бояр так долго, что есть толпы пьяных, но никого больше. Одни говорили, что надо было во что бы то ни стало собрать хоть какую нибудь депутацию, другие оспаривали это мнение и утверждали, что надо, осторожно и умно приготовив императора, объявить ему правду.
– Il faudra le lui dire tout de meme… – говорили господа свиты. – Mais, messieurs… [Однако же надо сказать ему… Но, господа…] – Положение было тем тяжеле, что император, обдумывая свои планы великодушия, терпеливо ходил взад и вперед перед планом, посматривая изредка из под руки по дороге в Москву и весело и гордо улыбаясь.
– Mais c'est impossible… [Но неловко… Невозможно…] – пожимая плечами, говорили господа свиты, не решаясь выговорить подразумеваемое страшное слово: le ridicule…
Между тем император, уставши от тщетного ожидания и своим актерским чутьем чувствуя, что величественная минута, продолжаясь слишком долго, начинает терять свою величественность, подал рукою знак. Раздался одинокий выстрел сигнальной пушки, и войска, с разных сторон обложившие Москву, двинулись в Москву, в Тверскую, Калужскую и Дорогомиловскую заставы. Быстрее и быстрее, перегоняя одни других, беглым шагом и рысью, двигались войска, скрываясь в поднимаемых ими облаках пыли и оглашая воздух сливающимися гулами криков.
Увлеченный движением войск, Наполеон доехал с войсками до Дорогомиловской заставы, но там опять остановился и, слезши с лошади, долго ходил у Камер коллежского вала, ожидая депутации.


Москва между тем была пуста. В ней были еще люди, в ней оставалась еще пятидесятая часть всех бывших прежде жителей, но она была пуста. Она была пуста, как пуст бывает домирающий обезматочивший улей.
В обезматочившем улье уже нет жизни, но на поверхностный взгляд он кажется таким же живым, как и другие.
Так же весело в жарких лучах полуденного солнца вьются пчелы вокруг обезматочившего улья, как и вокруг других живых ульев; так же издалека пахнет от него медом, так же влетают и вылетают из него пчелы. Но стоит приглядеться к нему, чтобы понять, что в улье этом уже нет жизни. Не так, как в живых ульях, летают пчелы, не тот запах, не тот звук поражают пчеловода. На стук пчеловода в стенку больного улья вместо прежнего, мгновенного, дружного ответа, шипенья десятков тысяч пчел, грозно поджимающих зад и быстрым боем крыльев производящих этот воздушный жизненный звук, – ему отвечают разрозненные жужжания, гулко раздающиеся в разных местах пустого улья. Из летка не пахнет, как прежде, спиртовым, душистым запахом меда и яда, не несет оттуда теплом полноты, а с запахом меда сливается запах пустоты и гнили. У летка нет больше готовящихся на погибель для защиты, поднявших кверху зады, трубящих тревогу стражей. Нет больше того ровного и тихого звука, трепетанья труда, подобного звуку кипенья, а слышится нескладный, разрозненный шум беспорядка. В улей и из улья робко и увертливо влетают и вылетают черные продолговатые, смазанные медом пчелы грабительницы; они не жалят, а ускользают от опасности. Прежде только с ношами влетали, а вылетали пустые пчелы, теперь вылетают с ношами. Пчеловод открывает нижнюю колодезню и вглядывается в нижнюю часть улья. Вместо прежде висевших до уза (нижнего дна) черных, усмиренных трудом плетей сочных пчел, держащих за ноги друг друга и с непрерывным шепотом труда тянущих вощину, – сонные, ссохшиеся пчелы в разные стороны бредут рассеянно по дну и стенкам улья. Вместо чисто залепленного клеем и сметенного веерами крыльев пола на дне лежат крошки вощин, испражнения пчел, полумертвые, чуть шевелящие ножками и совершенно мертвые, неприбранные пчелы.
Пчеловод открывает верхнюю колодезню и осматривает голову улья. Вместо сплошных рядов пчел, облепивших все промежутки сотов и греющих детву, он видит искусную, сложную работу сотов, но уже не в том виде девственности, в котором она бывала прежде. Все запущено и загажено. Грабительницы – черные пчелы – шныряют быстро и украдисто по работам; свои пчелы, ссохшиеся, короткие, вялые, как будто старые, медленно бродят, никому не мешая, ничего не желая и потеряв сознание жизни. Трутни, шершни, шмели, бабочки бестолково стучатся на лету о стенки улья. Кое где между вощинами с мертвыми детьми и медом изредка слышится с разных сторон сердитое брюзжание; где нибудь две пчелы, по старой привычке и памяти очищая гнездо улья, старательно, сверх сил, тащат прочь мертвую пчелу или шмеля, сами не зная, для чего они это делают. В другом углу другие две старые пчелы лениво дерутся, или чистятся, или кормят одна другую, сами не зная, враждебно или дружелюбно они это делают. В третьем месте толпа пчел, давя друг друга, нападает на какую нибудь жертву и бьет и душит ее. И ослабевшая или убитая пчела медленно, легко, как пух, спадает сверху в кучу трупов. Пчеловод разворачивает две средние вощины, чтобы видеть гнездо. Вместо прежних сплошных черных кругов спинка с спинкой сидящих тысяч пчел и блюдущих высшие тайны родного дела, он видит сотни унылых, полуживых и заснувших остовов пчел. Они почти все умерли, сами не зная этого, сидя на святыне, которую они блюли и которой уже нет больше. От них пахнет гнилью и смертью. Только некоторые из них шевелятся, поднимаются, вяло летят и садятся на руку врагу, не в силах умереть, жаля его, – остальные, мертвые, как рыбья чешуя, легко сыплются вниз. Пчеловод закрывает колодезню, отмечает мелом колодку и, выбрав время, выламывает и выжигает ее.
Так пуста была Москва, когда Наполеон, усталый, беспокойный и нахмуренный, ходил взад и вперед у Камерколлежского вала, ожидая того хотя внешнего, но необходимого, по его понятиям, соблюдения приличий, – депутации.