Але-Ахмад, Джалал

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Джалал Але-Ахмад
перс. جلال آل احمد
Дата рождения:

3 декабря 1923(1923-12-03)

Место рождения:

Тегеран

Дата смерти:

9 сентября 1969(1969-09-09) (45 лет)

Место смерти:

Асалем, Гилян

Гражданство:

Иран

Род деятельности:

прозаик, поэт, переводчик, публицист, общественный деятель

Годы творчества:

19451969

Направление:

реализм

Жанр:

новелла

Язык произведений:

персидский

Джалал Але-Ахмад (перс. جلال آل احمد‎; 3 декабря 1923, Тегеран — 9 сентября 1969, Асалем, Гилян) — иранский писатель, публицист и общественный деятель, критик «евроцентризма» .





Биография

Джалал Але-Ахмад родился 3 декабря 1923 в Тегеране, в семье известного богослова Сейида Ахмада Хосейни Талекани, дяди аятоллаха Махмуда Талекани. Детство и отрочество Джалала Але-Ахмада прошло в обстановке сильнейшего религиозного давления, во времена гонений Резашаха на духовенство, в целях европеизации иранского общества. Его отец, будучи крайне фанатичным верующим, не позволил продолжать ему обучение в светской школе, потому он с юных лет подрабатывал в мастерских на базаре, а по вечерам в тайне от отца посещал занятия в средней школе при Дар аль-Фунун.

Еще учась в старших классах вечерних курсов, желая постичь политические учения и овладеть знаниями в этой области, стал активистом Народной партии Ирана (Туде), в которой состоял до 1947 года. Параллельно входил в кружок религиозно обновления «Анджомане эслах». После окончания вечерних курсов, он поступает на литературный факультет Тегеранского педагогического института, который оканчил в 1946 году и поступил учителем в школу, где проработал до конца жизни.

Первая новелла Джалала Але-Ахмада «Зиярат» («Паломничество») была опубликована в 1945 году в журнале «Сохан», которым руководил Садек Хедаят. В феврале 1946 года выходит в свет его первый сборник новелл «Дидо баздид» («Визит»). Второй его сборник под названием «Аз ранджи ке мибарим» («Трудности, которые мы переживаем») издается в середине 1947 года, а в конце того же года, в связи с расколом в партии Туде, Джалал Але-Ахмад переходит от политической к преподавательской деятельности. В этот период, как он сам отмечает, «чтобы освоить французский язык», он переводит произведения А. Жида, А. Камю, Ж. П. Сартра и роман «Игрок» Ф. М. Достоевского с французского на персидский. Третий сборник новелл «Сетар» является результатом этого же периода творчества писателя. В 1948 году он женится на Симин Данешвар, известной иранской писательнице, авторе романа «Смерть ради жизни» (перс. سووشون‎).

В начале 1950-х годов в Иране усиливается борьба за национализацию нефти. Под руководством доктора Мосаддыка создается Национальный фронт Ирана, и Джалал Але-Ахмад как активист партии «Третья сила» становится активным его членом и снова вовлекается в политику. В этот период он принимает участие в выпуске идеологических изданий Национального фронта. После свержения демократически избранного правительства доктора Мосаддыка в 1953 году Джалал Але-Ахмад порывает с политикой и возвращается к творчеству и преподаванию. В этот период он занимается этнографическими исследованиями и переводами, в том числе переводит произведения Андре Жида «Возвращение из СССР» и Ж. П. Сартра «Грязные руки» с французского на персидский язык. Четвертый сборник его новелл «Лишняя женщина» также издан в этот период. Тогда же он познакомился с Нима Юшиджем, горячим сторонником «новой поэзии» которого был и во многом способствовал его признанию на родине.

В 1954 году вышел его роман «История ульев», в котором автор переосмыслил недавнюю борьбу иранцев за свои нефтяные богатства (образ пчел, отчужденных от создаваемого ими меда), в 1958 году — сборник литературно-критических статей «Три новые статьи» и повесть «Директор школы», содержащих сокрушительную критику системы школьного образования.

Как антрополог с социальным подходом, Але-Ахмад совершал дальние странствия, обычно путешествуя по бедным районам Ирана пытаясь отобразить жизнь, культуру и трудности живущих там людей. По результатам таких поездок он пишет цикл этнографическо-фольклорных очерков «Авразан», «Таты в уезде Захра», «Остров Харг, уникальная жемчужина Персидского залива».

В конце 50-х годов Джалал Але-Ахмад издает сборник своих литературоведческих трудов «Семь статей». В 1958 году выходит в свет его известная повесть «Директор школы», которую принято считать поворотным моментом в творчестве Але-Ахмада.

Прекрасное знание общественной жизни Ирана, социологическое и этнографическое изучение различных регионов позволяют Джалалу Але-Ахмаду обратить внимание на объективные и субъективные социальные противоречия, существующие в стране, что приводит к созданию его знаменитого социально-публицистического произведения «Отравлением Западом (вестоксикация)». Когда в 1960 году в журнале «Кейхан-е мах» появилась первая глава этой книги, ежемесячник был запрещен на полгода. Книга вышла нелегально в 1962 году. Это произведение приносит еще большую популярность и славу Джалалу Але-Ахмаду и находит многочисленные отклики среди интеллигенции и передовой молодежи Ирана. Основная идея этого произведения заключается в освещении противоречий между разбогатевшим и индустриализированным Западом и аграрным Востоком, то есть странами третьего мира. В этом социально-публицистическом произведении автор, жестко критикуя, бичует экономическую и культурную зависимость Ирана от эксплуататорских стран Запада, в особенности США. Однако, поскольку с самого начала со стороны государственного аппарата были установлены препятствия в издании книги, Джалал Але-Ахмад уезжает из Ирана с тем, чтобы провести вынужденную творческую паузу за ее пределами.

Во второй половине 1962 года Але-Ахмад ездил от министерства просвещения в Западную Европу изучать опыт издания учебников.

Весной 1964 года он отправляется в паломничество и посещает Каабу. Человек, который в своих произведениях насмехался над религиозными предрассудками, в начале своей политической карьеры порывает со своей религиозной семьей и вступает в марксистскую партию, вновь обращается к религии.

Летом 1964 года Джалал Але-Ахмад выезжает в Советский Союз для участия в Международном этнографическом конгрессе. По завершении конгресса, он, в числе высоких гостей, остается в Советском Союзе еще более чем на месяц и посещает Ленинград, Баку, Ташкент, Самарканд.

Летом 1965 года по приглашению Гарвардского университета участвует в работе международного литературно-политического семинара в Соединенных Штатах Америки. После поездки в США Але-Ахмад приходит к мнению, что иранская молодежь должна направляться на учебу не в Европу и Америку, а только в Индию и в Японию, ибо для иранского общества чужды и капиталистическая идеология, и социалистический строй.

Джалал Але-Ахмад внезапно ушел из жизни в зените своей литературно-общественной деятельности. Он скончался 9 сентября 1969 года, в результате инфаркта, на своей вилле в селении Асалем в остане Гилян.

Список произведений

Романы и новеллы

  • «Директор школы»
  • «Что написано пером»
  • «История ульев»
  • «Проклятие земли»
  • «Надгробный камень»

Рассказы

  • «Сетар»
  • «Из нашего страдания»
  • «Чужой ребёнок»
  • «Розовый лак для ногтей»
  • «Китайский цветочный горшок»
  • «Сокровище»
  • «Почтальон»
  • «Паломничество»
  • «Грех»

Критические эссе

  • «Семь очерков»
  • «Опрометчивая оценка»
  • «Отравлением Западом (вестоксикация)»

Монографии

  • «Овразан»
  • «Таты из уезда Захра»
  • «Остров Харг, уникальная жемчужина Персидского залива»
  • Рассказы о путешествиях
  • «Соломинка в Мекке»
  • «Путешествие в Россию»
  • «Путешествие в Европу»
  • «Путешествие в Америку»

Переводы

Напишите отзыв о статье "Але-Ахмад, Джалал"

Литература

  • Дорри Д. Х. Персидская литература ХХ века. — М.: Муравей, 2005. — С. 66—70. — 192 с. — ISBN 5-478-00056-6.
  • Кляшторина В. Джелал Але Ахмад // Иранская революция 1978-1979 гг. Причины и уроки.. — М.: «Наука», 1989. — С. 78—82.
  • J. Al-e Ahmad. Gharbzadegi: Weststruckness. Brekley: Mizan, 1984.
  • M. Boroujerdi. Iranian Intellectuals and the West: The Tormented Triumph of Nativism. Syracuse University Press, 1996.
  • H. Dabashi. Theology of Discontent: The Ideological Foundations of the Islamic Revolution in Iran. New York University Press, 1993.
  • B. Hanson, «The 'Westoxication' of Iran: Depictions and Reactions of Behrangi, Al-e Ahmad and Shariati», International Journal of Middle East Studies . vol. 15 no. 1, 1983, pp. 1-23.
  • M. Mahmoodi, "Orientalized from within: Modernity and Modern Anti-Imperial Iranian Intellectual Gharbzadegi and the Roots of Mental Wretchedness ", Asian * R. Mottahedeh. The Mantle of the Prophet: Religion and Politics in Iran. Oxford: One World, 2000.

Ссылки

[daneshnameh.roshd.ir/mavara/mavara-index.php?page=جلال+آل+احمد&SSOReturnPage=Check&Rand=0 Джалал Але-Ахмад в Энциклопедии «Данешнамайе рошд»]  (перс.)

Отрывок, характеризующий Але-Ахмад, Джалал

Одушевление государем народа и воззвание к нему для защиты отечества – то самое (насколько оно произведено было личным присутствием государя в Москве) одушевление народа, которое было главной причиной торжества России, было представлено государю и принято им как предлог для оставления армии.

Х
Письмо это еще не было подано государю, когда Барклай за обедом передал Болконскому, что государю лично угодно видеть князя Андрея, для того чтобы расспросить его о Турции, и что князь Андрей имеет явиться в квартиру Бенигсена в шесть часов вечера.
В этот же день в квартире государя было получено известие о новом движении Наполеона, могущем быть опасным для армии, – известие, впоследствии оказавшееся несправедливым. И в это же утро полковник Мишо, объезжая с государем дрисские укрепления, доказывал государю, что укрепленный лагерь этот, устроенный Пфулем и считавшийся до сих пор chef d'?uvr'ом тактики, долженствующим погубить Наполеона, – что лагерь этот есть бессмыслица и погибель русской армии.
Князь Андрей приехал в квартиру генерала Бенигсена, занимавшего небольшой помещичий дом на самом берегу реки. Ни Бенигсена, ни государя не было там, но Чернышев, флигель адъютант государя, принял Болконского и объявил ему, что государь поехал с генералом Бенигсеном и с маркизом Паулучи другой раз в нынешний день для объезда укреплений Дрисского лагеря, в удобности которого начинали сильно сомневаться.
Чернышев сидел с книгой французского романа у окна первой комнаты. Комната эта, вероятно, была прежде залой; в ней еще стоял орган, на который навалены были какие то ковры, и в одном углу стояла складная кровать адъютанта Бенигсена. Этот адъютант был тут. Он, видно, замученный пирушкой или делом, сидел на свернутой постеле и дремал. Из залы вели две двери: одна прямо в бывшую гостиную, другая направо в кабинет. Из первой двери слышались голоса разговаривающих по немецки и изредка по французски. Там, в бывшей гостиной, были собраны, по желанию государя, не военный совет (государь любил неопределенность), но некоторые лица, которых мнение о предстоящих затруднениях он желал знать. Это не был военный совет, но как бы совет избранных для уяснения некоторых вопросов лично для государя. На этот полусовет были приглашены: шведский генерал Армфельд, генерал адъютант Вольцоген, Винцингероде, которого Наполеон называл беглым французским подданным, Мишо, Толь, вовсе не военный человек – граф Штейн и, наконец, сам Пфуль, который, как слышал князь Андрей, был la cheville ouvriere [основою] всего дела. Князь Андрей имел случай хорошо рассмотреть его, так как Пфуль вскоре после него приехал и прошел в гостиную, остановившись на минуту поговорить с Чернышевым.
Пфуль с первого взгляда, в своем русском генеральском дурно сшитом мундире, который нескладно, как на наряженном, сидел на нем, показался князю Андрею как будто знакомым, хотя он никогда не видал его. В нем был и Вейротер, и Мак, и Шмидт, и много других немецких теоретиков генералов, которых князю Андрею удалось видеть в 1805 м году; но он был типичнее всех их. Такого немца теоретика, соединявшего в себе все, что было в тех немцах, еще никогда не видал князь Андрей.
Пфуль был невысок ростом, очень худ, но ширококост, грубого, здорового сложения, с широким тазом и костлявыми лопатками. Лицо у него было очень морщинисто, с глубоко вставленными глазами. Волоса его спереди у висков, очевидно, торопливо были приглажены щеткой, сзади наивно торчали кисточками. Он, беспокойно и сердито оглядываясь, вошел в комнату, как будто он всего боялся в большой комнате, куда он вошел. Он, неловким движением придерживая шпагу, обратился к Чернышеву, спрашивая по немецки, где государь. Ему, видно, как можно скорее хотелось пройти комнаты, окончить поклоны и приветствия и сесть за дело перед картой, где он чувствовал себя на месте. Он поспешно кивал головой на слова Чернышева и иронически улыбался, слушая его слова о том, что государь осматривает укрепления, которые он, сам Пфуль, заложил по своей теории. Он что то басисто и круто, как говорят самоуверенные немцы, проворчал про себя: Dummkopf… или: zu Grunde die ganze Geschichte… или: s'wird was gescheites d'raus werden… [глупости… к черту все дело… (нем.) ] Князь Андрей не расслышал и хотел пройти, но Чернышев познакомил князя Андрея с Пфулем, заметив, что князь Андрей приехал из Турции, где так счастливо кончена война. Пфуль чуть взглянул не столько на князя Андрея, сколько через него, и проговорил смеясь: «Da muss ein schoner taktischcr Krieg gewesen sein». [«То то, должно быть, правильно тактическая была война.» (нем.) ] – И, засмеявшись презрительно, прошел в комнату, из которой слышались голоса.
Видно, Пфуль, уже всегда готовый на ироническое раздражение, нынче был особенно возбужден тем, что осмелились без него осматривать его лагерь и судить о нем. Князь Андрей по одному короткому этому свиданию с Пфулем благодаря своим аустерлицким воспоминаниям составил себе ясную характеристику этого человека. Пфуль был один из тех безнадежно, неизменно, до мученичества самоуверенных людей, которыми только бывают немцы, и именно потому, что только немцы бывают самоуверенными на основании отвлеченной идеи – науки, то есть мнимого знания совершенной истины. Француз бывает самоуверен потому, что он почитает себя лично, как умом, так и телом, непреодолимо обворожительным как для мужчин, так и для женщин. Англичанин самоуверен на том основании, что он есть гражданин благоустроеннейшего в мире государства, и потому, как англичанин, знает всегда, что ему делать нужно, и знает, что все, что он делает как англичанин, несомненно хорошо. Итальянец самоуверен потому, что он взволнован и забывает легко и себя и других. Русский самоуверен именно потому, что он ничего не знает и знать не хочет, потому что не верит, чтобы можно было вполне знать что нибудь. Немец самоуверен хуже всех, и тверже всех, и противнее всех, потому что он воображает, что знает истину, науку, которую он сам выдумал, но которая для него есть абсолютная истина. Таков, очевидно, был Пфуль. У него была наука – теория облического движения, выведенная им из истории войн Фридриха Великого, и все, что встречалось ему в новейшей истории войн Фридриха Великого, и все, что встречалось ему в новейшей военной истории, казалось ему бессмыслицей, варварством, безобразным столкновением, в котором с обеих сторон было сделано столько ошибок, что войны эти не могли быть названы войнами: они не подходили под теорию и не могли служить предметом науки.
В 1806 м году Пфуль был одним из составителей плана войны, кончившейся Иеной и Ауерштетом; но в исходе этой войны он не видел ни малейшего доказательства неправильности своей теории. Напротив, сделанные отступления от его теории, по его понятиям, были единственной причиной всей неудачи, и он с свойственной ему радостной иронией говорил: «Ich sagte ja, daji die ganze Geschichte zum Teufel gehen wird». [Ведь я же говорил, что все дело пойдет к черту (нем.) ] Пфуль был один из тех теоретиков, которые так любят свою теорию, что забывают цель теории – приложение ее к практике; он в любви к теории ненавидел всякую практику и знать ее не хотел. Он даже радовался неуспеху, потому что неуспех, происходивший от отступления в практике от теории, доказывал ему только справедливость его теории.
Он сказал несколько слов с князем Андреем и Чернышевым о настоящей войне с выражением человека, который знает вперед, что все будет скверно и что даже не недоволен этим. Торчавшие на затылке непричесанные кисточки волос и торопливо прилизанные височки особенно красноречиво подтверждали это.
Он прошел в другую комнату, и оттуда тотчас же послышались басистые и ворчливые звуки его голоса.


Не успел князь Андрей проводить глазами Пфуля, как в комнату поспешно вошел граф Бенигсен и, кивнув головой Болконскому, не останавливаясь, прошел в кабинет, отдавая какие то приказания своему адъютанту. Государь ехал за ним, и Бенигсен поспешил вперед, чтобы приготовить кое что и успеть встретить государя. Чернышев и князь Андрей вышли на крыльцо. Государь с усталым видом слезал с лошади. Маркиз Паулучи что то говорил государю. Государь, склонив голову налево, с недовольным видом слушал Паулучи, говорившего с особенным жаром. Государь тронулся вперед, видимо, желая окончить разговор, но раскрасневшийся, взволнованный итальянец, забывая приличия, шел за ним, продолжая говорить:
– Quant a celui qui a conseille ce camp, le camp de Drissa, [Что же касается того, кто присоветовал Дрисский лагерь,] – говорил Паулучи, в то время как государь, входя на ступеньки и заметив князя Андрея, вглядывался в незнакомое ему лицо.
– Quant a celui. Sire, – продолжал Паулучи с отчаянностью, как будто не в силах удержаться, – qui a conseille le camp de Drissa, je ne vois pas d'autre alternative que la maison jaune ou le gibet. [Что же касается, государь, до того человека, который присоветовал лагерь при Дрисее, то для него, по моему мнению, есть только два места: желтый дом или виселица.] – Не дослушав и как будто не слыхав слов итальянца, государь, узнав Болконского, милостиво обратился к нему: