Алкман

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Алкман
К:Википедия:Статьи без изображений (тип: не указан)

Алкма́н (др.-греч. Ἀλκμάν, 2-я пол. VII в. до н. э.), древнегреческий поэт, представитель хоровой лирики. Был включен в канонический список Девяти лириков учеными эллинистической Александрии.





Биографические данные

Алкман жил и работал в Спарте в период после 2-й Мессенской войны. О происхождении Алкмана споры велись уже в древности. Антипатр Фессалонийский писал, что «у поэтов множество матерей», и что Европа и Азия обе претендовали быть родиной Алкмана.[1]

По традиции Алкман родился в спартанской Мессе; по утверждению Суды, Алкман происходил из Сард в Лидии.[2] Утверждение Суды представляется более вероятным, так как 1) в текстах Алкмана прослеживается большое влияние лидийской традиции и культуры; 2) Алкман сам замечает, что перенял своё поэтическое мастерство у «кудахтающей куропатки» (κακκᾰβίζων[3]), которая встречается в Малой Азии и в Греции неизвестна; 3) сохранился отрывок (как считается, обращение девичьего хора к Алкману), где утверждается, что Алкман «не был ни деревенщиной-простаком, ни фессалийцем, ни пастухом-эризихийцем», но родом «из Сард высоких»;[4] 4) Аристотель сообщает, что Алкман приехал в Спарту как раб в семье Агесидов (или Агесидамов), которыми впоследствии был освобожден за своё поэтическое мастерство.[5]

Почти достоверно, что Алкман происходил от родителей-рабов; упоминается также имя его отца, Дамас или Титар.[2] Аристотель также сообщает, что умер Алкман от педикулеза[6] (хотя мог спутать Алкмана с философом Алкмеоном Кротонским). Павсаний сообщает, что могила Алкмана находилась в Спарте рядом с могилой Елены Троянской.[7]

Тексты

Отрывок из 1-го парфения
(пер. В. В. Вересаев)

...Не видишь? Вон пред нами конь
Енетский. Агесихоры
Волосы, моей сестры
Двоюродной, ярко блещут
Золотом беспримесным.
Лицо же её серебро —
Но что еще тут говорить?
Ведь это — Агесихора!
После Агидо вторая красотою, —
Колаксаев конь за приз с ибенским спорит.
Поднимаются Плеяды
В мраке амбросийной ночи
Ярким созвездьем и с нами, несущими
Плуг для Орфрии, вступают в битву.

Изобильем пурпура
Не нам состязаться с ними.
Змеек пестрых нет у нас
Из золота, нет лидийских
Митр, что украшают дев
С блистающим томно взором.
Пышнокудрой нет Нанно
С Аретою богоподобной,
Нет ни Силакиды, ни Клисисеры:
И, придя к Энесимброте, ты не скажешь:
«Дай свою мне Астафиду!
Хоть взглянула б Янфемида
Милая и Дамарета с Филиллою!»
Агесихора лишь выручит нас.

Разве стройноногая
Не с нами Агесихора?
Стоя возле Агидо,
Не хвалит она наш праздник?
Им обеим, боги, вы
Внемлите. Ведь в них — начало
И конец. Сказала б я:
«Сама я напрасно, дева,
Хором правя, как сова, кричу на крыше,
Хоть и очень угодить хочу Аотис:
Ибо всех она страданий
Исцелительница наших.
Но желанного мира дождалися
Только через Агесихору девы».

Правда, пристяжной пришлось
Её потеснить без нужды.
Но на корабле должны
Все кормчему подчиняться.
В пенье превзошла она
Сирен, а они — богини!
Дивно десять дев поют,
С одиннадцатью равняясь.
Льется песнь её, как на теченьях Ксанфа
Песня лебеди; кудрями золотыми…

Алкман — первый известный по сохранившимся фрагментам поэт, писавший песни для хора. В Спарте, где особенно почитались Аполлон и богиня-девственница Артемида девичьи хоры были особенно распространены. Для них помимо текстов Алкман создавал мелодии и разрабатывал танцевальные движения.

Корпус текстов Алкмана, собранный александрийскими филологами, составлял 6 книг (ок. 60 произведений). Все эти тексты были утеряны с началом Средневековья; до 1855 Алкман был известен только по цитатам у греческих авторов. В 1855 в захоронении у второй пирамиды в Саккаре был найден первый папирус, содержащий подлинный текст. На папирусе (который хранится в Лувре) сохранилось ок. 100 строк парфения — «девичьей песни», предназначенной для исполнения хором девушек. В 1960-е годы в Оксиринхе в раскопках скоплений древнего мусора были найдены новые папирусы с подлинными текстами Алкмана; почти все они являются также отрывками парфениев.

Тематика

Алкман писал преимущественно пеаны (гимны богам), проомии (вступления к эпическим декламациям) и парфении (песни для хоров девушек). Из сохранившихся фрагментов (которые с трудом поддаются категоризации), наибольшее значение представляют отрывки из пеанов Зевсу Пифийскому, Кастору и Полидевку, Гере, Аполлону, Артемиде, Афродите; отрывок из 1-го парфения.

Парфений отличался от гипорхемы отсутствием экспрессивной мимики и быстрого танца, был ближе к торжественно-процессуальному просодию, оставаясь более грациозным. Фрагмент сохранившегося парфения насчитывает 101 строку (семь строф по 14 стихов, 30 из которых серьёзно повреждены). Парфений был написан к чествованию Артемиды Орфии.

Текст сложен из отдельных частей, связанных между собой формулами, определяющими конец одного и начало другого сюжета: 1) прославление древних героев Спарты братьев Диоскуров, затем сыновей Гиппокоонта, убитых Гераклом; 2) размышления о могуществе богов и бренности человеческой жизни, вытекающие из этого моральные предписания; 3) прославление самого хора, который исполнял парфений, его руководительницы и отдельных участниц, которые исполняли танец. Интонация сохранившейся части парфения камерная, свободная; описание девушек изящно и деликатно, не лишено юмора.

Алкман также писал гипофегматы (танцевальные песни), эротики (любовные песни), эпиталамии (свадебные песни), сколии (застольные песни). Тексты Алкмана отличаются непринужденностью, отсутствием характерной для Спарты строгости; легки и подвижны сами размеры.

Алкман, возможно, также писал хоры для мальчиков. Афиней приводит сообщение спартанского историка II в. до н. э. Сосибия о том, что песни Алкмана исполнялись во время гимнопедий: «У ведущих хоров на голове тирейские короны, в память о победы на Тирейских празднествах, на которых они также справляют гимнопедии. Всего хоров три — впереди хор мальчиков, справа хор стариков, слева хор мужчин; они танцуют, обнаженные, исполняя песни Талета, Алкмана и пеаны Дионисидота Лаконца».[8]

Метр

Сохранившиеся фрагменты в основном делятся на строфы большого размера; используются стихи различных метров, по 9—14 стихов в строфе. Чаще всего Алкман использует гекзаметр и тетраметр; характерная для Алкмана двустрочная система из дактилического гекзаметра и дактилического тетраметра получила название Алкмановой строфы. Метрические нововведения Алкмана очень важны; он употребляет не только все метры, которые использовались до него — гекзаметр, ямб, хорей, амфимакр, но вводит напр. бакхий (краткий и два долгих). В своем разнообразии метрики Алкман стал образцом для позднейших поэтов.

Диалект

Павсаний сообщает, что хотя Алкман писал на дорийском диалекте, который отличался известной неблагозвучностью, диалект ни в коем случае не портит прелести его песен.[7] Дорийский диалект имеет в первую очередь орфографические особенности; напр. α = η, ω = ου, η = ει, σ = θ, отличается акцентуацией; однако неясно, присутствовали эти особенности в исконных текстах Алкмана, или были добавлены позже при копировании его текстов, для удобства исполнителей. Возможно, тексты были обработаны в Александрии, грамматики которой таким образом приводили текст к современному им дорийскому диалекту.

Аполлоний Дискол сообщает, что Алкман писал на эолийском диалекте.[9] Утверждения Аполлония основано на факте употребления Алкманом дигаммы, и также таких не-дорийских элементов так σδ = ζ, -οισα = -ουσα; но в первом случае дигамма все-таки использовалась и в дорийском диалекте, во втором подобные элементы были известны у многих пост-гомеровских лириков.

Английский филолог Денис Пейдж делает следующие выводы о подлинном языке Алкмана: 1) подлинным диалектом сохранившихся фрагментов Алкмана преобладающе является лаконское просторечье; 2) очевидных свидетельств присутствия чужих диалектов нет; 3) из чужих не-лаконских особенностей присутствуют только эпические элементы; они представлены бессистемно и встречаются главным образом во фрагментах, где метр и тема заимствованы из эпической традиции.[10]

Датский филолог Джордж Хиндж утверждает обратное: Алкман писал на «общем языке поэзии», но песни, будучи предназначены для исполнения спартанцами, были переписаны в соответствии с нормами лаконской акцентуации и орфографии в III в. до н. э.[11]

По просодическому, мофонологическому и фразеологическому анализу текстов, Алкман более всего близок к гомеровской традиции.

Художественные достоинства

«Ноктюрн»
(пер. В. В. Вересаев)

Спят вершины высокие гор и бездн провалы,
Спят утесы и ущелья,
Змеи, сколько их черная всех земля ни кормит,
Густые рои пчел, звери гор высоких
И чудища в багровой глубине морской.
Сладко спит и племя
Быстролетающих птиц...

Независимо от темы, тексты Алкмана отличает ясный, легкий, очаровательный тон, что постоянно упоминают античные комментаторы. Присутствуют детальные описания обрядов и религиозных празднеств (контекст большинства таких деталей восстановить сегодня не удается).

Язык Алкмана богат визуальными образами. Он создает прекрасные метафоры, называя напр. морскую пену «цветком волны», поросшие лесом горы — «грудью темной ночи» и т. п. Алкману принадлежит первая в своем роде картина тишины вечера; известный фрагмент (названный в наше время «ноктюрном») описывает глубокий покой природы после наступления ночи.[12]

Темы лирики Алкмана разнообразны; он обращается к Музам с просьбой «зачать прелестную песню» и «зажечь покоряющей страстью» гимн, указывая, что мелодию и слова он заимствовал у куропаток. Он увещевает своё сердце беречься Эрота, который «бешеный дурачится, как мальчик» и «милостью Киприды нисходит вновь, согревая сердце»; выражает своё восхищение: «Между дев, что на свет солнца глядят, вряд ли, я думаю, // Будет в мире когда хоть бы одна дева столь мудрая» и т. п. Эротики Алкмана в древности высоко ценились.

Такому поэтическому настроению у Алкмана в то же время сопутствует настоящий натурализм, когда он напр. хвалит свою простую пищу и заявляет о невозможности наесться досыта. Алкман ценит «железный меч не выше прекрасной игры на кифаре»; не чужд пессимизму: «И нить тонка, и жестока Ананке!».

Значение

В Спарте, где на протяжении нескольких столетий Алкман был глубоко почитаем, ему был установлен памятник. В эллинистической Александрии его чтили и изучали, включив в канонический список Девяти лириков; александрийские филологи собрали его сочинения в шести книгах[13]. Алкмана считают одним из основателей поэзии — он обрабатывал импровизированные песнопения, происходящие из древней музыкально-танцевальной традиции, войдя в число тех, кто трансформировал культуру музыкально-танцевальную в культуру собственно поэтическую. Прославление в гимнах Алкмана простых людей наряду с богами и героями является характерным нововведением, свидетельствующим о прогрессе светской поэзии, возникшей в недрах религиозной песенной культуры.

См. также

Источники

  1. Палатинская антология, 7, 18.
  2. 1 2 Suda, s.v. Ἀλκμάν.
  3. Alcman, Bergk 25 [22], ed. IV, 1882.
  4. Alcman, Bergk 24 [11], ed. IV, 1882.
  5. Aristotle, fr. 372 Rose, in Heraclides Lembus, Excerpt. polit. (p. 16 Dilts).
  6. Аристотель, История животных, 556b—557a.
  7. 1 2 Павсаний, 3 15, 2—3.
  8. Athenaeus, Deipnosophists, 678 b.
  9. Apollonius Dyscolus. De pronominibus pars generalis, 1
  10. Denys Page. The Partheneion. — Oxford, 1951.
  11. См. [alkman.glossa.dk/index_en.html The Dialect of Alcman (англ.).]
  12. Фрагмент позже воспет Гете, стих. «Über allen Gipfeln ist Ruh», и Лермонтовым, стих. «Горные вершины».
  13. Ярхо В. Н. Алкман // Большая российская энциклопедия / С. Л. Кравец. — М: Большая Российская энциклопедия, 2005. — Т. 1. — С. 499. — 768 с. — 65 000 экз. — ISBN 5-85270-329-X.

Напишите отзыв о статье "Алкман"

Литература

  • [www.academia.edu/3302624/Alcman_and_the_Image_of_Scythian_Steed Zaikov A. V. Alcman and the Image of Scythian Steed] // Pontus and the Outside World: Studies in Black Sea History, Historiography, and Archaeology. — Leiden and Boston: Brill, 2004 (Series: Colloquia Pontica-9). pp. 69–84. ISBN 90-04-12154-4
  • [www.academia.edu/3406589/_In_Russian_ Зайков А. В. Скифский конь в спартанской ритуальной поэзии] // Античная древность и средние века. — Екатеринбург: Урал. гос. ун-т, 1998. — [Вып. 29]. — С. 29-44.  (Проверено 22 августа 2011)
  • Расширение греческого мира. VIII—VI вв. до н. э. (Кембриджская история древнего мира. Т. III, часть 3). — М.: Ладомир, 2007. С. 427, 536, 567.
  • Ярхо В., Полонская К. Античная лирика. — М., 1967

Ссылки

Отрывок, характеризующий Алкман

– Тпрру! Поди, эй!… Тпрру, – только слышался крик Балаги и молодца, сидевшего на козлах. На Арбатской площади тройка зацепила карету, что то затрещало, послышался крик, и тройка полетела по Арбату.
Дав два конца по Подновинскому Балага стал сдерживать и, вернувшись назад, остановил лошадей у перекрестка Старой Конюшенной.
Молодец соскочил держать под уздцы лошадей, Анатоль с Долоховым пошли по тротуару. Подходя к воротам, Долохов свистнул. Свисток отозвался ему и вслед за тем выбежала горничная.
– На двор войдите, а то видно, сейчас выйдет, – сказала она.
Долохов остался у ворот. Анатоль вошел за горничной на двор, поворотил за угол и вбежал на крыльцо.
Гаврило, огромный выездной лакей Марьи Дмитриевны, встретил Анатоля.
– К барыне пожалуйте, – басом сказал лакей, загораживая дорогу от двери.
– К какой барыне? Да ты кто? – запыхавшимся шопотом спрашивал Анатоль.
– Пожалуйте, приказано привесть.
– Курагин! назад, – кричал Долохов. – Измена! Назад!
Долохов у калитки, у которой он остановился, боролся с дворником, пытавшимся запереть за вошедшим Анатолем калитку. Долохов последним усилием оттолкнул дворника и схватив за руку выбежавшего Анатоля, выдернул его за калитку и побежал с ним назад к тройке.


Марья Дмитриевна, застав заплаканную Соню в коридоре, заставила ее во всем признаться. Перехватив записку Наташи и прочтя ее, Марья Дмитриевна с запиской в руке взошла к Наташе.
– Мерзавка, бесстыдница, – сказала она ей. – Слышать ничего не хочу! – Оттолкнув удивленными, но сухими глазами глядящую на нее Наташу, она заперла ее на ключ и приказав дворнику пропустить в ворота тех людей, которые придут нынче вечером, но не выпускать их, а лакею приказав привести этих людей к себе, села в гостиной, ожидая похитителей.
Когда Гаврило пришел доложить Марье Дмитриевне, что приходившие люди убежали, она нахмурившись встала и заложив назад руки, долго ходила по комнатам, обдумывая то, что ей делать. В 12 часу ночи она, ощупав ключ в кармане, пошла к комнате Наташи. Соня, рыдая, сидела в коридоре.
– Марья Дмитриевна, пустите меня к ней ради Бога! – сказала она. Марья Дмитриевна, не отвечая ей, отперла дверь и вошла. «Гадко, скверно… В моем доме… Мерзавка, девчонка… Только отца жалко!» думала Марья Дмитриевна, стараясь утолить свой гнев. «Как ни трудно, уж велю всем молчать и скрою от графа». Марья Дмитриевна решительными шагами вошла в комнату. Наташа лежала на диване, закрыв голову руками, и не шевелилась. Она лежала в том самом положении, в котором оставила ее Марья Дмитриевна.
– Хороша, очень хороша! – сказала Марья Дмитриевна. – В моем доме любовникам свидания назначать! Притворяться то нечего. Ты слушай, когда я с тобой говорю. – Марья Дмитриевна тронула ее за руку. – Ты слушай, когда я говорю. Ты себя осрамила, как девка самая последняя. Я бы с тобой то сделала, да мне отца твоего жалко. Я скрою. – Наташа не переменила положения, но только всё тело ее стало вскидываться от беззвучных, судорожных рыданий, которые душили ее. Марья Дмитриевна оглянулась на Соню и присела на диване подле Наташи.
– Счастье его, что он от меня ушел; да я найду его, – сказала она своим грубым голосом; – слышишь ты что ли, что я говорю? – Она поддела своей большой рукой под лицо Наташи и повернула ее к себе. И Марья Дмитриевна, и Соня удивились, увидав лицо Наташи. Глаза ее были блестящи и сухи, губы поджаты, щеки опустились.
– Оставь… те… что мне… я… умру… – проговорила она, злым усилием вырвалась от Марьи Дмитриевны и легла в свое прежнее положение.
– Наталья!… – сказала Марья Дмитриевна. – Я тебе добра желаю. Ты лежи, ну лежи так, я тебя не трону, и слушай… Я не стану говорить, как ты виновата. Ты сама знаешь. Ну да теперь отец твой завтра приедет, что я скажу ему? А?
Опять тело Наташи заколебалось от рыданий.
– Ну узнает он, ну брат твой, жених!
– У меня нет жениха, я отказала, – прокричала Наташа.
– Всё равно, – продолжала Марья Дмитриевна. – Ну они узнают, что ж они так оставят? Ведь он, отец твой, я его знаю, ведь он, если его на дуэль вызовет, хорошо это будет? А?
– Ах, оставьте меня, зачем вы всему помешали! Зачем? зачем? кто вас просил? – кричала Наташа, приподнявшись на диване и злобно глядя на Марью Дмитриевну.
– Да чего ж ты хотела? – вскрикнула опять горячась Марья Дмитриевна, – что ж тебя запирали что ль? Ну кто ж ему мешал в дом ездить? Зачем же тебя, как цыганку какую, увозить?… Ну увез бы он тебя, что ж ты думаешь, его бы не нашли? Твой отец, или брат, или жених. А он мерзавец, негодяй, вот что!
– Он лучше всех вас, – вскрикнула Наташа, приподнимаясь. – Если бы вы не мешали… Ах, Боже мой, что это, что это! Соня, за что? Уйдите!… – И она зарыдала с таким отчаянием, с каким оплакивают люди только такое горе, которого они чувствуют сами себя причиной. Марья Дмитриевна начала было опять говорить; но Наташа закричала: – Уйдите, уйдите, вы все меня ненавидите, презираете. – И опять бросилась на диван.
Марья Дмитриевна продолжала еще несколько времени усовещивать Наташу и внушать ей, что всё это надо скрыть от графа, что никто не узнает ничего, ежели только Наташа возьмет на себя всё забыть и не показывать ни перед кем вида, что что нибудь случилось. Наташа не отвечала. Она и не рыдала больше, но с ней сделались озноб и дрожь. Марья Дмитриевна подложила ей подушку, накрыла ее двумя одеялами и сама принесла ей липового цвета, но Наташа не откликнулась ей. – Ну пускай спит, – сказала Марья Дмитриевна, уходя из комнаты, думая, что она спит. Но Наташа не спала и остановившимися раскрытыми глазами из бледного лица прямо смотрела перед собою. Всю эту ночь Наташа не спала, и не плакала, и не говорила с Соней, несколько раз встававшей и подходившей к ней.
На другой день к завтраку, как и обещал граф Илья Андреич, он приехал из Подмосковной. Он был очень весел: дело с покупщиком ладилось и ничто уже не задерживало его теперь в Москве и в разлуке с графиней, по которой он соскучился. Марья Дмитриевна встретила его и объявила ему, что Наташа сделалась очень нездорова вчера, что посылали за доктором, но что теперь ей лучше. Наташа в это утро не выходила из своей комнаты. С поджатыми растрескавшимися губами, сухими остановившимися глазами, она сидела у окна и беспокойно вглядывалась в проезжающих по улице и торопливо оглядывалась на входивших в комнату. Она очевидно ждала известий об нем, ждала, что он сам приедет или напишет ей.
Когда граф взошел к ней, она беспокойно оборотилась на звук его мужских шагов, и лицо ее приняло прежнее холодное и даже злое выражение. Она даже не поднялась на встречу ему.
– Что с тобой, мой ангел, больна? – спросил граф. Наташа помолчала.
– Да, больна, – отвечала она.
На беспокойные расспросы графа о том, почему она такая убитая и не случилось ли чего нибудь с женихом, она уверяла его, что ничего, и просила его не беспокоиться. Марья Дмитриевна подтвердила графу уверения Наташи, что ничего не случилось. Граф, судя по мнимой болезни, по расстройству дочери, по сконфуженным лицам Сони и Марьи Дмитриевны, ясно видел, что в его отсутствие должно было что нибудь случиться: но ему так страшно было думать, что что нибудь постыдное случилось с его любимою дочерью, он так любил свое веселое спокойствие, что он избегал расспросов и всё старался уверить себя, что ничего особенного не было и только тужил о том, что по случаю ее нездоровья откладывался их отъезд в деревню.


Со дня приезда своей жены в Москву Пьер сбирался уехать куда нибудь, только чтобы не быть с ней. Вскоре после приезда Ростовых в Москву, впечатление, которое производила на него Наташа, заставило его поторопиться исполнить свое намерение. Он поехал в Тверь ко вдове Иосифа Алексеевича, которая обещала давно передать ему бумаги покойного.
Когда Пьер вернулся в Москву, ему подали письмо от Марьи Дмитриевны, которая звала его к себе по весьма важному делу, касающемуся Андрея Болконского и его невесты. Пьер избегал Наташи. Ему казалось, что он имел к ней чувство более сильное, чем то, которое должен был иметь женатый человек к невесте своего друга. И какая то судьба постоянно сводила его с нею.
«Что такое случилось? И какое им до меня дело? думал он, одеваясь, чтобы ехать к Марье Дмитриевне. Поскорее бы приехал князь Андрей и женился бы на ней!» думал Пьер дорогой к Ахросимовой.
На Тверском бульваре кто то окликнул его.
– Пьер! Давно приехал? – прокричал ему знакомый голос. Пьер поднял голову. В парных санях, на двух серых рысаках, закидывающих снегом головашки саней, промелькнул Анатоль с своим всегдашним товарищем Макариным. Анатоль сидел прямо, в классической позе военных щеголей, закутав низ лица бобровым воротником и немного пригнув голову. Лицо его было румяно и свежо, шляпа с белым плюмажем была надета на бок, открывая завитые, напомаженные и осыпанные мелким снегом волосы.
«И право, вот настоящий мудрец! подумал Пьер, ничего не видит дальше настоящей минуты удовольствия, ничто не тревожит его, и оттого всегда весел, доволен и спокоен. Что бы я дал, чтобы быть таким как он!» с завистью подумал Пьер.
В передней Ахросимовой лакей, снимая с Пьера его шубу, сказал, что Марья Дмитриевна просят к себе в спальню.
Отворив дверь в залу, Пьер увидал Наташу, сидевшую у окна с худым, бледным и злым лицом. Она оглянулась на него, нахмурилась и с выражением холодного достоинства вышла из комнаты.
– Что случилось? – спросил Пьер, входя к Марье Дмитриевне.
– Хорошие дела, – отвечала Марья Дмитриевна: – пятьдесят восемь лет прожила на свете, такого сраму не видала. – И взяв с Пьера честное слово молчать обо всем, что он узнает, Марья Дмитриевна сообщила ему, что Наташа отказала своему жениху без ведома родителей, что причиной этого отказа был Анатоль Курагин, с которым сводила ее жена Пьера, и с которым она хотела бежать в отсутствие своего отца, с тем, чтобы тайно обвенчаться.
Пьер приподняв плечи и разинув рот слушал то, что говорила ему Марья Дмитриевна, не веря своим ушам. Невесте князя Андрея, так сильно любимой, этой прежде милой Наташе Ростовой, променять Болконского на дурака Анатоля, уже женатого (Пьер знал тайну его женитьбы), и так влюбиться в него, чтобы согласиться бежать с ним! – Этого Пьер не мог понять и не мог себе представить.
Милое впечатление Наташи, которую он знал с детства, не могло соединиться в его душе с новым представлением о ее низости, глупости и жестокости. Он вспомнил о своей жене. «Все они одни и те же», сказал он сам себе, думая, что не ему одному достался печальный удел быть связанным с гадкой женщиной. Но ему всё таки до слез жалко было князя Андрея, жалко было его гордости. И чем больше он жалел своего друга, тем с большим презрением и даже отвращением думал об этой Наташе, с таким выражением холодного достоинства сейчас прошедшей мимо него по зале. Он не знал, что душа Наташи была преисполнена отчаяния, стыда, унижения, и что она не виновата была в том, что лицо ее нечаянно выражало спокойное достоинство и строгость.
– Да как обвенчаться! – проговорил Пьер на слова Марьи Дмитриевны. – Он не мог обвенчаться: он женат.
– Час от часу не легче, – проговорила Марья Дмитриевна. – Хорош мальчик! То то мерзавец! А она ждет, второй день ждет. По крайней мере ждать перестанет, надо сказать ей.
Узнав от Пьера подробности женитьбы Анатоля, излив свой гнев на него ругательными словами, Марья Дмитриевна сообщила ему то, для чего она вызвала его. Марья Дмитриевна боялась, чтобы граф или Болконский, который мог всякую минуту приехать, узнав дело, которое она намерена была скрыть от них, не вызвали на дуэль Курагина, и потому просила его приказать от ее имени его шурину уехать из Москвы и не сметь показываться ей на глаза. Пьер обещал ей исполнить ее желание, только теперь поняв опасность, которая угрожала и старому графу, и Николаю, и князю Андрею. Кратко и точно изложив ему свои требования, она выпустила его в гостиную. – Смотри же, граф ничего не знает. Ты делай, как будто ничего не знаешь, – сказала она ему. – А я пойду сказать ей, что ждать нечего! Да оставайся обедать, коли хочешь, – крикнула Марья Дмитриевна Пьеру.
Пьер встретил старого графа. Он был смущен и расстроен. В это утро Наташа сказала ему, что она отказала Болконскому.
– Беда, беда, mon cher, – говорил он Пьеру, – беда с этими девками без матери; уж я так тужу, что приехал. Я с вами откровенен буду. Слышали, отказала жениху, ни у кого не спросивши ничего. Оно, положим, я никогда этому браку очень не радовался. Положим, он хороший человек, но что ж, против воли отца счастья бы не было, и Наташа без женихов не останется. Да всё таки долго уже так продолжалось, да и как же это без отца, без матери, такой шаг! А теперь больна, и Бог знает, что! Плохо, граф, плохо с дочерьми без матери… – Пьер видел, что граф был очень расстроен, старался перевести разговор на другой предмет, но граф опять возвращался к своему горю.