Американо-мексиканская война

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Американо-мексиканская война 1846—1848

Штурм Чапультепека. Литография А. Ж.-Б. Байо по рисунку К. Небеля (1851)
Дата

25 апреля 18462 февраля 1848

Место

Техас, Калифорния, Северная, Центральная и Восточная Мексика, Мехико

Итог

победа США; мирный договор Гвадалупе-Идальго; уступки Мексики

Противники
США Мексика
Командующие
Джеймс Полк
Закари Тейлор
Уинфилд Скотт
Стивен Кирни
Роберт Ли
Джон Слоат
Уильям Ворт
Филипп Кирни
Роберт Стоктон
Джозеф Лейн
Франклин Пирс
Мэтью Перри
Улисс Грант
Томас Чилдс
Миллард Филлмор
Кит Карсон
Уильям Ид
Джон Фримонт
Антонио Лопес де Санта-Анна
Мариано Ариста
Педро де Ампудия
Николас Браво
Силы сторон
7883[1] (на начало конфликта) 23 333[1] (на начало конфликта)
Потери
13 283 16 000
 
Американо-мексиканская война

Америка́но-мексика́нская война́ (англ. Mexican-American War; исп. Intervención estadounidense en México, Guerra Estados Unidos-México) — военный конфликт между США и Мексикой в 18461848 годах. В Мексике войну называют Североамериканской интервенцией (а также Войной 47-го года). В США война известна как Мексиканская война.

Война явилась результатом территориальных споров между Мексикой и США после аннексии Техаса Соединёнными Штатами в 1845 году. Хотя Техас провозгласил свою независимость от Мексики ещё в 1836 году, и с оружием в руках техасцы отстояли её, мексиканское правительство последовательно отказывалось признать независимость Техаса, рассматривая его как свою мятежную территорию.

Мексика согласилась на признание независимости Техаса лишь после того, как вхождение Техаса в состав США стало свершившимся фактом, но при этом настаивала на том, что Техас должен развиваться как независимое государство, а не быть частью США. Непосредственным поводом для начала войны стали споры между Мексикой и Техасом за территорию между реками Нуэсес и Рио-Гранде — Соединённые Штаты настаивали, что указанная территория вошла в их состав вместе с Техасом, в то время как Мексика утверждала, что эти земли никогда не были частью Техаса и, соответственно, всегда оставались и будут оставаться частью Мексики.

Аннексия Техаса и начало войны с Мексикой вызвали неоднозначную реакцию американского общества. В США войну поддержало большинство демократов и отвергло большинство вигов. В Мексике война считалась делом национальной гордости.

Наиболее важными последствиями войны были обширные территориальные уступки Мексики, в результате которых США были отданы Верхняя Калифорния и Новая Мексика — земли современных штатов Калифорния, Нью-Мексико, Аризона, Невада и Юта. Американские политики провели несколько лет, напряжённо обсуждая рабовладение на новых территориях, и, наконец, решились на Компромисс 1850 года (только Калифорния была признана штатом, свободным от рабства). В Мексике утрата огромной территории стимулировала правительство определить политику колонизации северных районов как средство предотвращения дальнейших потерь.





Предпосылки войны

Территориальное устройство Мексики в период Централистской республики
Спорные территории между Республикой Техас и Мексикой

До Американо-мексиканской войны земли Верхней Калифорнии и Новой Мексики уже были хорошо известны американским охотникам, исследователям и торговцам, которые часто пользовались «тропой Санта-Фе», связывающей Миссури и Санта-Фе и «Калифорнийской тропой»; американские суда обменивали товары на шкуры и сало вдоль побережья Калифорнии. Все эти земли на протяжении 25 лет перед войной были суверенной территорией независимой Мексиканской республики, а до того — частью испанской колонии Новая Испания.

В годы, последовавшие за покупкой Луизианы Соединёнными Штатами, американские поселенцы начали двигаться на Запад, на испанскую территорию, поощряемые отчасти предоставлением испанских земель и отчасти американским правительством. Когда Мексика получила контроль над этими территориями, переселение на запад продолжалось. У мексиканского правительства складывались сложные отношения с первыми поселенцами, частично из-за того, что переселенцы были в основном протестантами в официально католической Мексике. Когда Мексика отменила рабовладение, некоторые иммигранты из США отказались соблюдать этот закон. Поселенцы выражали недовольство стесняющим их политическим и экономическим управлением территорией, осуществляемым центральным правительством, что привело к Техасской революции.

Новое мексиканское правительство, ослабленное и фактически обанкротившееся после Мексиканской войны за независимость, испытывало трудности в управлении своими северными территориями в сотнях миль от Мехико — столицы государства.

Республика Техас

В результате успешной войны 1836 года Техас после поражения и захвата в плен Антонио Лопеса де Санта-Анны добился независимости и вывода мексиканской армии. Однако, Мексика никогда не признавала потерю Техаса, либо независимость Республики Техас и объявила о своих намерениях снова захватить так называемую отпавшую провинцию.

В 1844 году президентом США стал Джеймс Нокс Полк. Демократическая партия, к которой принадлежал Полк, была сторонницей аннексии Техаса[2].

За десятилетие, прошедшее после войны, Техас консолидировал свою позицию в качестве независимой республики установлением дипломатических связей с Великобританией и США. Большинство техасцев приветствовали присоединение республики к Соединённым Штатам, но антирабовладельчески настроенные северяне опасались, что принятие ещё одного рабовладельческого штата сдвинет внутригосударственный баланс в пользу Юга, и поэтому затягивали присоединение Техаса на протяжении почти десяти лет. Таким образом, Техас не принимали в союз вплоть до 1845 года, когда он всё-таки стал 28-м штатом.

Мексиканское правительство выразило недовольство, что присоединением её «мятежной провинции» Соединённые Штаты вмешались во внутренние дела Мексики и необоснованно завладели её территорией. Ведущие европейские державы во главе с Великобританией и Францией признавали независимость Техаса и неоднократно пытались отговорить Мексику от объявления войны. Усилия британских посредников были бесплодны, так как между Британией и США вспыхивали дополнительные политические дебаты (в частности, вопрос границ Орегона).

Правительство президента Полка стремилось развязать войну с Мексикой. Предлогом стал вопрос о границе Техаса[3]. Мексика, которая никогда не признавала независимость Техаса, объявила границу между Техасом и Мексикой реку Нуэсес, лежащую примерно в 150 милях к востоку от Рио-Гранде. США, однако, ссылаясь на Веласкский договор, объявили границей Техаса саму реку Рио-Гранде. Мексика аргументировала свою позицию тем, что договор был подписан генералом Санта-Анной в 1836 году под принуждением, когда он находился в плену у техасцев, и поэтому был недействителен. Более того, мексиканцы утверждали, что Санта-Анна не имел полномочий вести переговоры или подписывать соглашения (действительно, договор так и не был ратифицирован мексиканским правительством).

В мае 1845 года генерал Закари Тейлор получил секретный приказ перевести свои войска из Западной Луизианы в Техас. Вскоре бо́льшая часть регулярной армии США из 4 тыс. человек была дислоцирована у местечка Корпус-Кристи. В Мексиканский залив и Тихий океан были отправлены морские эскадры[3].

Чтобы скрыть от общественности подготовку к войне, правительство США возобновило переговоры о покупке мексиканских территорий. В ноябре послом в Мексику был направлен Джон Слайделл. Он должен был объявить мексиканскому правительству о претензиях граждан США, которым был нанесен ущерб во время мексиканских переворотов. Сумма претензий равнялась примерно 6 млн долл. В случае невозможности оплатить эту сумму, Слайделл должен был потребовать передачи США Калифорнии и Новой Мексики. За первую США предлагали 25 млн долл., за вторую — 5 млн долл., причем эта сумма включала оплату претензий, которую США брали на себя. Спорные территории между Нуэсес и Рио-Гранде должны были отойти Техасу[4].

Между тем в Мексике росло возмущение политикой США. В этих условиях правительство страны, состоявшее из партии умеренных либералов — модерадос, возглавляемое Хосе Хоакином де Эррерой не решилось принять Слайделла[5]. Более того, мексиканское правительство не стояло на позиции переговоров с ним из-за крайней внутриполитической нестабильности в стране: в 1846 году только президент страны менялся четыре раза, министр обороны — 6 раз, а министр финансов — целых 16 раз[6].

Историк Мигель Сото так описывает атмосферу того времени:

Мексиканское общественное мнение и всё разнообразие политических группировок, которые стремились к власти или действительно имели власть в то время, охотно или неохотно разделяли провоенную позицию. Любой, кто пытался избежать открытого конфликта с США, считался изменником. Это совершенно точно был случай президента Хосе Хоакина де Эррера. По крайней мере, одно время он серьёзно рассматривал приём американского особого посланника Джона Слайдела, с тем чтобы спокойно обсудить проблему присоединения Техаса. Но как только он принял такую позицию, он был обвинён в желании передать часть государственной территории. Он был обвинён в измене и свержен[7].

Военные оппоненты президента Эрреры рассматривали присутствие Слайделла в Мехико как оскорбление. После того, как к власти пришло более националистическое правительство консерваторов во главе с генералом Мариано Паредес-и-Аррильягой, оно вновь открыто подтвердило претензии на Техас. 12 января Вашингтон получил сообщение Слайделла о том, что правительство Эрреры отказало ему во встрече[5].

Начало военных действий

8 марта 1846 года армия США под командованием генерала Тейлора выступила из Корпус-Кристи и, перейдя границу Техаса, ступила на территорию Мексики. 24 марта американцы были на левом берегу Рио-Гранде, в 11 милях от Матамороса. Мексиканцы потребовали отступления войск США к реке Нуэсес, но Тейлор приказал воздвигнуть напротив Матамороса укрепление, позднее названное фортом Браун, батареи которого были направлены на город и блокировали Рио-Гранде. Таким образом правительство США пыталось спровоцировать войну. Оккупация спорной территории между реками Нуэсес и Рио-Гранде, а также блокада мексиканских портов вынудили Мексику объявить 23 апреля 1846 года войну[8]. Мексиканскими войсками командовал Мариано Ариста.

26 апреля на левом берегу Рио-Гранде произошло столкновение мексиканской кавалерии с небольшим отрядом американских драгун, в результате которого погибло 16 американских солдат и один офицер[9]. Впоследствии эту стычку назвали Делом Торнтона — по имени убитого американского офицера, который командовал патрулем.

3 мая мексиканская артиллерия в Матаморосе открыла огонь по форту Браун, который ответил огнём своих орудий. Обстрел продолжался пять дней и усилился, когда мексиканские войска постепенно окружили форт. Двое американских солдат были убиты во время обстрела, включая Джекоба Брауна, в честь которого позднее был назван форт.

8 мая для оказания помощи форту прибыл Закари Тейлор с войском в 2400 человек. Однако Ариста устремился на север и остановил его отрядом 3400 человек в битве при Пало Альто. Американцы использовали новый подход в артиллерии, названный «летучая артиллерия» — лёгкие мобильные орудия на конной тяге с артиллеристами, также сидящими на лошадях. Мексиканцы отвечали мелкими кавалерийскими стычками и своей собственной артиллерией. Американская летучая артиллерия отчасти деморализовала мексиканскую сторону, почувствовавшую необходимость найти местность, которая дала бы ей преимущество. Ночью мексиканцы отступили на дальнюю сторону сухого русла, которое создавало естественное препятствие для противника, но при этом они рассредоточили свои войска, так что сообщение между ними затруднилось.

На следующий день стороны сошлись в рукопашной схватке в Битве у русла де ла Пальмы. Американским кавалеристам удалось захватить мексиканскую артиллерию, вынудив мексиканцев к отступлению, превратившемуся в беспорядочное бегство. Ввиду особенностей местности и рассредоточенности войск, Ариста не смог объединить свои силы. Мексиканцы понесли тяжёлые потери и были вынуждены оставить свою артиллерию и обозы. Форт Браун причинил им ещё больший урон, когда отступавшие войска проходили через него и переправлялись через реку Рио-Гранде, в которой многие утонули.

Объявление войны

После дела Торнтона Полк, намеревавшийся обосновать войну финансовыми претензиями, получил для этой цели новый повод[9]. Сообщение Конгрессу от 11 мая 1846 года гласило, что Мексика «вторглась на нашу территорию и пролила американскую кровь на американской земле». Объединённое заседание конгресса подавляющим большинством одобрило объявление войны. Демократы единодушно поддерживали военные действия. 67 представителей партии вигов голосовали против войны при обсуждении поправок, но в последнем чтении против были только 14 из них.

13 мая США объявили войну[9]. Стратегия американцев сводилась к тому, чтобы захватить основные позиции на мексиканской границе и заставить Мексику заключить мир на выгодных США условиях. Тейлору было приказано пересечь Рио-Гранде и занять северо-восточную часть Мексики. В случае отказа Мексики, Тейлор должен был выступить на юг и угрожать Мехико[10].

Партия вигов как на севере, так и на юге, в основном, была против войны, тогда как Демократическая партия главным образом поддерживала войну. Виг Авраам Линкольн оспаривал основания для объявления войны и требовал указать точное место, на котором Торнтон был атакован, и где именно пролилась американская кровь. Современники иногда называли эту войну войной мистера Полка.

Эта война необъяснима. Мы обвиняем президента в разжигании войны… в захвате страны… которая существовала в течение столетий и затем перешла во владение мексиканцев… Дайте нам возможность остановить это вожделение господства. Небеса знают, у нас было достаточно земель[11].

— Сенатор виг от Джорджии Роберт Тумбс

Силы сторон

Перевес в военной мощи был на стороне США. По численности населения США превосходили Мексику. Численность американской армии составляла 7883 человека, а всего за годы войны США вооружили 100 тыс. человек, 65 905 из которых были волонтерами с 12-месячным сроком службы. Мексиканская армия насчитывала 23 333 человека и состояла в основном из индейцев и пеонов. Огнестрельное оружие и артиллерия мексиканцев были устаревшего образца. В отличие от США, Мексика почти не производила собственного оружия и практически не имела военного флота. Большую роль в войне сыграла мексиканская кавалерия, состоявшая из уланов, искусных в верховой езде и хорошо владевших саблями[12].

Образцы формы мексиканских солдат 1845—1848

Солдат пехоты
Драгун (улан)
Солдат пехоты (летняя форма)
Кавалерист (летняя форма)
Офицер (летняя форма)

Война в Новой Мексике и Калифорнии

Одновременно с действиями Тейлора американское правительство готовило захват Калифорнии. Коммодору Джону Слоуту было отдано приказание захватить калифорнийские порты и установить блокаду побережья. На захват Новой Мексики была отправлена «Западная армия» бригадного генерала Стивена Кирни. Он должен был проделать путь от форта Ливенворт (Миссури) до Санта-Фе и после занятия Новой Мексики направиться к тихоокеанскому побережью[13].

В Калифорнии с декабря 1845 года с разрешения мексиканских властей под предлогом картографической экспедиции находился капитан Джон Фримонт[14]. Его отряд состоял из 62 тяжеловооруженных исследователей и маунтинменов и нескольких индейцев делаваров. В следующем месяце они добрались до Форта Саттера[15]. Фримонт подстрекал американских поселенцев к организации восстания в случае войны. 14 июня 1846 года, ещё не зная о том, что объявлена война, американские поселенцы захватили Соному и арестовали именитых горожан; была провозглашена Калифорнийская республика[14]. 11 дней спустя в Соному прибыл Джон Фримонт и возглавил так называемый «Калифорнийский батальон»[16].

Тем временем американский флот приступил к захвату портов на калифорнийском побережье. 7 июля был оккупирован Монтерей. 9 июля флот США занял Сан-Франциско. 15 июля Слоут передал командование коммодору Роберту Стоктону. В начале августа США захватили Сан-Педро. 13 августа[17] американский десант с помощью отряда Фримонта захватил столицу Калифорнии Лос-Анджелес. Далее американцы захватили порты Санта-Барбара и Сан-Диего[18]. 17 августа Калифорния была присоединена к США[19].

Но 23 сентября в Лос-Анджелесе началось антиамериканское восстание под руководством Хосе Мария Флореса. 29 сентября американский гарнизон под командованием Арчибальда Гиллеспи капитулировал. Американцам предписывалось покинуть город, однако им разрешалось оставить при себе оружие. Несколько дней спустя они погрузились на торговое судно США «Вандалия»[20].

Узнав о восстании, Стоктон отправил в Сан-Педро корабль «Саванна» с отрядом капитана Уильяма Мервина. 6 октября Мервин высадился в Сан-Педро, застав там «Вандалию». На следующий день отряд из 285 американцев выступил на Лос-Анджелес. 8 октября 1846 года в стычке, известной как «Битва за ранчо Домингеса», калифорнийцы под предводительством Хосе Антонио Каррильо встретили их огнём из четырёхфунтовой пушки. Понимая, что без артиллерийской поддержки пытаться захватить город было бы безрассудно, американцы отступили к Сан-Педро. Во время перестрелки пушечными осколками были ранены 10 человек из отряда Мервина, 4 из которых скончались[21].

25 октября в Сан-Педро высадился Стоктон. Он встал лагерем в Сан-Диего. Из Монтерея к Лос-Анджелесу устремился отряд Фримонта из 300 человек. Стратегия Флореса, располагавшего 400 человек и 40 артиллерийскими орудиями, заключалась в том, чтобы сдерживать эти две группы отрядами по 100 человек, в то время как основная часть повстанческих сил оставалась в городе[22].

В июле 1846 года армия Кирни численностью 3 тыс. человек с 16 орудиями вступила на территорию Новой Мексики. 14 августа Западная армия заняла Лас-Вегас, 16 числа — Сан-Мигель, 18 августа — главный город штата — Санта-Фе. 22 августа был издан указ, объявляющий всю территорию Новой Мексики частью США. Далее 25 сентября Кирни с отрядом 300 драгун двинулся к Тихому океану[23]. Также из Новой Мексики должны были выступить войска полковника Александра Донифана, которые планировалось соединить в Чиуауа с войсками генерала Джона Вула. Однако из-за проблем с индейскими племенами он вынужден был задержаться до декабря[24].

В это время в штатах, захваченных американцами развернулась партизанская борьба. К концу ноября 1846 года почти вся Калифорния находилась в руках мексиканских патриотов, интервенты удерживались только в нескольких портах. 2 декабря войска генерала Кирни дошли до Калифорнии[25]. Ещё в начале октября, получив от Стоктона известия об установлении в Калифорнии американского господства, он отправил бо́льшую часть своей армии обратно в Санта-Фе[23]. 4 декабря к Кирни присоединился небольшой отряд Гиллеспи. 6 декабря объединённые силы американцев атаковали близ поселения Сан-Паскуаль отряд калифорнийцев под командованием Андреса Пико. Из примерно 150 человек, участвовавших в сражении, американцы потеряли 18 человек убитыми и 13, в число которых входили Кирни и Гиллеспи, — ранеными. Мексиканцы, имея около 75 человек, потеряли 12 человек ранеными и один мексиканец был захвачен в плен[26]. После стычки с партизанами Кирни и Стоктон объединили свои войска и, получив таким образом около 600 человек, направили их на важную базу партизан — Лос-Анджелес. 89 января 1847 года они одержали победу у реки Сан-Габриэль[27] и 10 января вошли в город[28].

14 января в Новой Мексике началось восстание мексиканских крестьян. 20 января главные силы повстанцев выступили на Санта-Фе. Недалеко от города произошло сражение между партизанами и американцами, в результате которого первым пришлось отступить. 3 февраля 1847 года объединённые силы США осадили главную ставку партизан Пуэбла-де-Таос, где укрылось 600—700 человек. На третий день селение было захвачено, партизаны потеряли 152 человека, американцы — 54[29].

Война на севере

18 мая 1846 года Тейлор захватил Матаморос, подвергнув его артиллерийскому обстрелу. В начале июля из Матамороса Тейлор направился к Монтеррею (штат Нуэво-Леон), от которого шла главная дорога на столицу. По пути он оккупировал ряд городов: Рейнос, Камарго, Серальво и др.[30]

В это время, произведя переворот, к власти в Мексике пришли пурос — крайние либералы. Они восстановили конституцию 1824 года[31] и вернули из изгнания на Кубе Антонио Лопеса де Санта-Анну, которого многие считали самым способным из мексиканских генералов и за которым сохранялась репутация участника войны за независимость[32].

Однако Санта-Анна также повёл с американским президентом секретные переговоры о территориальных уступках[32]. В обмен на беспрепятственное прохождение через американскую морскую блокаду и 30 млн долларов он обещал уступить американцам земли, на которые они претендовали. Хотя некоторые историки отрицают предательство Санта-Анны, на это указывает анализ его дальнейшего поведения[33]. Мексиканцы созвали либеральный конгресс, который, не подозревая об этих переговорах, назначил его исполняющим обязанности президента, вице-президентом стал Гомес Фариас[34].

16 августа Санта-Анна высадился в Веракрусе, а 14 сентября въехал в столицу[35]. Вступив в должность командующего армией, Санта-Анна выступил в сентябре на Сан-Луис-Потоси, откуда он собирался направиться навстречу армии Тейлора[36].

20 сентября американская армия из 6670 человек осадила Монтеррей, который защищала 7-тысячная армия генерала Педро де Ампудия[37].

Битва за Монтеррей была весьма кровопролитной, обе стороны понесли в ней серьёзные потери. Американская лёгкая артиллерия оказалась неэффективна против каменных укреплений города. Мексиканские войска под командованием генерала Ампудии и батальон Святого Патрика (ирландцы-католики, покинувшие американскую армию и примкнувшие к мексиканцам) сильно осложнили жизнь американским солдатам. Однако пехотное подразделение и техасские рейнджеры захватили четыре холма к западу от города и с ними тяжёлое орудие. Это придало американцам силы для штурма города в направлении с запада и востока. Оказавшись в городе, американцы захватывали дом за домом: каждый зачищался посредством зажигательных снарядов, которые использовались в качестве примитивных гранат. Чтобы не попасть под обстрел мексиканцев солдаты Тейлора передвигались, пробивая стены домов.

Осада длилась четыре дня, в один из которых американцы потеряли 400 человек, в том числе одного генерала и 33 офицера. Поскольку у мексиканцев кончились боеприпасы, Ампудия капитулировал. Однако Тейлор, армия которого тоже была истощена, согласился на то, чтобы мексиканская армия покинула город, забрав знамена и оружие[30].

В Монтеррее, по воспоминаниям участника событий лейтенанта Макклеллана, американцы творили различного рода бесчинства: забирали зерно, скот, расстреливали протестующих против этого крестьян. Часть города американцы сожгли и разрушили[38].

16 ноября Тейлор занял Сальтильо, главный город штата Коауила[39].

Генерал Ампудия
Капитуляция гарнизона Монтеррея

В конце сентября для захвата Чиуауа от Сан-Антонио выступила «армия центра» генерала Джона Вула. Его силы состояли из 3 тыс. человек и располагали 6 орудиями. Однако, узнав, что в Сан-Луис-Потоси Санта-Анна собирает большие силы, с которыми планирует атаковать Тейлора, Вул решил занять пункт, где бы он мог соединиться с Тейлором. Он занял Монклову и в начале декабря выступил на Паррас, а две недели спустя пошёл на соединение с главными силами американской армии[40].

В августе и октябре американцы предприняли две неудачные попытки захватить порт Альварадо[41]. 10 ноября эскадра коммодора Мэтью Перри заняла один из крупнейших мексиканских портов на берегу Мексиканского залива — Тампико. Хотя порт защищался гарнизоном из 4 тыс. человек, тремя военными кораблями и был оснащен 25 артиллерийскими орудиями, Санта-Анна приказал солдатам покинуть город. Гарнизон под командованием генерала Парроди отступил, предварительно разрушив укрепления и затопив оружие и боеприпасы[42].

25 декабря 1846 года у Браситос (штат Чиуауа) произошло столкновение американского отряда под командованием полковника Донифана численностью 856 человек и мексиканской национальной гвардии из 4 тыс. человек. Американцы потеряли 43 человека убитыми и 150 ранеными[43].

В конце января 1847 года главнокомандующий мексиканской армией Санта-Анна двинулся на север навстречу Тейлору, стоявшему с 6 тыс. человек в 18 милях от Сальтильо. Узнав о приближении Санта-Анны, Тейлор отступил на десять миль и занял выгодную позицию у асьенды Буэна-Виста. Армия Санта-Анны, согласно его оценкам, насчитывала 18 133 человека, но во время похода, в результате болезней и дезертирства, она уменьшилась на тысячу человек. К моменту сражения солдаты Санта-Анны, преодолевшие 200 миль по безводной пустыне, несколько дней были без воды и провианта, а лошади без фуража[44].

Битва произошла 2223 февраля 1847 года в узком горном проходе на дороге из Сан-Луис-Потоси в Сальтильо. В первый день мексиканцы обошли противника с левого фланга, а их кавалерия сумела проникнуть глубоко во вражеский тыл. К 9 часам утра 23 февраля левое крыло Тейлора было разбито, а американские войска стали отходить к Буэна-Виста, некоторые части отошли к Сальтильо. Положение Тейлора было угрожающим, но подошедшее из Сальтильо подкрепление позволило американцам вернуть утраченные позиции. Американская артиллерия наносила противнику серьёзный урон, однако к четырём часам мексиканцам удалось захватить несколько пушек и три знамени. Но в восемь часов вечера Санта-Анна неожиданно отступил к Сан-Луис-Потоси, позже он объяснит это решение нехваткой боеприпасов. Потери армии Тейлора составили убитыми, ранеными и пропавшими без вести 723 человека. По американским данным мексиканцы потеряли свыше 1500 человек убитыми и ранеными. Мексиканцы отступили в беспорядке. Солдаты умирали от голода и болезней[45].

В феврале 1847 года отряд Донифана двинулся на Чиуауа. 28 февраля в горном проходе Сакраменто его встретили 2000 человек мексиканской национальной гвардии. Произошло сражение, после которого мексиканцы отступили в горы. Но долго продержаться в Чиуауа Донифан не смог и в апреле двинулся на соединение с Тейлором[43].

В марте в Мексике поднялось восстание против правительства пурос, вызванное его решением продать часть церковной собственности для извлечения средств на ведение войны (законопроект был утвержден 10 января 1847 года)[46]. Получив известие о начале гражданской войны, Санта-Анна, бросив бо́льшую часть армии, поспешил в столицу[47]. Борьбу с мятежом возглавил Гомес Фариас, но после возвращения Санта-Анны, вставшего на сторону повстанцев (духовенство и помещики обещали ему 2 млн песо), Фариас был изгнан, а его правительство разогнано. Новое правительство состояло из модерадос. Санта-Анна получал диктаторские полномочия[46].

Кампания США на севере окончилась, их войска перешли к обороне[47].

Кампания Скотта

 
Мексиканская кампания Скотта
Веракрус Сьерро-Гордо Контерас Чурубуско Мехико (Молино-дель-Рей Чапультепек)

Ввиду того, что путь на Мехико с севера лежал через безводные степи, американцы решили произвести высадку в Веракрусе, откуда на столицу шла более короткая дорога[48].

Поскольку принадлежавший к партии вигов и одержавший несколько побед Тейлор, стал опасным соперником демократической партии[49] в будущих президентских выборах, его кандидатура в качестве главнокомандующего новой кампании была отклонена. Президент хотел видеть в этой роли полковника Томаса Бентона, но конгресс отклонил это предложение, и в итоге главнокомандующим стал генерал-майор Уинфилд Скотт[50].

В марте Скотт с 13-тысячной армией перебазировался в гавань Антонио Лисардо[46].

Осада Веракруса

9 марта началась высадка американского десанта в трех милях к югу от Веракруса. Армия Скотта имела 162 военных и десантных судна и мощную артиллерию из 40—50 орудий. Гарнизон города состоял из 4320 плохо вооруженных людей[51]. Скотт произвёл первое в истории США крупное десантирование при подготовке к осаде Веракруса. Отряд из 12 тыс. добровольцев и солдат успешно выгрузил припасы, оружие и лошадей недалеко от городских стен.

В отряде Скотта в составе инженерного корпуса находились капитан Роберт Ли, первый лейтенант Джордж Мид, второй лейтенант Джордж Макклелан, первый лейтенант Пьер Борегар и Густавус Смит[52]. Мортиры и корабельная артиллерия (коммодор Мэттью Пэрри) использовались для разрушения городских стен и психологического воздействия на защитников. Город отвечал, как мог, своей собственной артиллерией. 29 марта, после сильной бомбардировки, Веракрус был вынужден капитулировать. Американцы потеряли 80 человек, тогда как мексиканцы — около 180 человек убитыми и ранеными, половину из которых составляло гражданское население. Во время осады американцы начали умирать от жёлтой лихорадки.

Поход на Мехико

Далее Скотт двинулся на столицу. 1718 апреля на пути к Мехико, в ущелье Серро-Гордо, произошло сражение 12 тыс. солдат под началом Санта-Анны с 9-тысячной американской армией. Захват высоты Серро-Гордо, на которой американцам удалось установить батарею гаубиц, решила исход сражения. Мексиканцы потеряли 1000—1200 человек убитыми и ранеными, 3 тыс. попало в плен, в том числе 5 генералов. Потери США составили 431 человек[53].

22 апреля авангард американской армии под командованием генерала Уорта занял город Пероте, захватив большое количество оружия. 15 мая армия Уорта, насчитывавшая 4200 человек, вступила в клерикальный город Пуэблу. Город был сдан без сопротивления, а американские войска были благосклонно встречены духовенством[54], оппозиционно настроенным к находившимся у власти либералам.

Партизанская война

В этот период не прекращалась партизанская война, принявшая особенно широкий размах в штате Веракрус. Там действовали десятки партизанских отрядов общей численностью 800 человек. Особенно выделялся отряд священника Доменико де Хараута. В конце мая 1847 года он, в союзе с другими партизанскими руководителями, напал на американцев, убив 102 человека, и захватив 126 лошадей и четыре ящика с оружием[55].

В июне по дороге в Веракрус был атакован американский обоз, конвоируемый 1200 солдатами с 6 пушками. Партизаны убили много американцев и сожгли 40 повозок. В июле отряд из 3 тыс. человек на пути из Веракруса в Халапу был атакован пять раз. 6 августа из Веракруса вышла бригада из тысячи человек с двумя орудиями, сопровождавшая 64 повозки. 20 августа она прибыла в Халапу потеряв 106 человек убитыми и более 200 ранеными[56].

В 1847 году коммодору Перри удалось овладеть почти всеми портами южной части Мексиканского залива. Однако американский флот удерживал только побережье, так как продвижение вглубь страны осложнялось атаками партизан[57].

Заключительный этап войны

В июне—июле состоялись переговоры между представителями Санта-Анны и американского правительства. Санта-Анна предлагал заключить мир с условием выплаты ему 1 млн песо. Также Санта-Анна предложил президенту Полку начать новые военные действия с целью запугивания мексиканцев и склонения общественного мнения в пользу договора о мире[58].

В начале августа 1847 года почти вся армия Скотта находилась в Пуэбле. Американский контингент в Мексике насчитывал около 14 тыс. человек. В сражениях за Мехико приняли участие 10,5 тыс. человек. 17 августа американцы заняли Сан-Августин. Далее у деревни Контрарес они встретились с войсками генерала Валенсии. 20 августа, не получив подкрепления от Санта-Анны, Валенсия был разбит. В тот же день произошло кровопролитное сражение у реки Чурубуско, в котором американцы потеряли 1052 человека[59].

23 августа было заключено перемирие до 7 сентября и начались переговоры о мире. США требовали передать им более двух третей территории, не считая Техаса. Боясь всенародного восстания мексиканское правительство отвергло эти условия[60].

8 сентября американцы приступили к штурму укрепленного пункта Молино дель Рей, который защищало 4 тыс. человек. Численность американских войск была 3447 человек, но американцы имели вдвое больше артиллерии. В ходе сражения американцы довели численность своих войск до 5 тыс. человек. Мексиканцы потерпели в этой битве поражение, хотя американцы потеряли убитыми 787 солдат[61].

13 сентября армия США приступила к штурму замка Чапультепек. Американцы имели 6800 человек против 6 тыс. мексиканцев, из которых фактически в боях приняло участие только 2 тыс. человек гарнизона замка, состоявшего из пехотинцев и курсантов военного училища (при республике в Чапультепеке находилась военная академия) под командованием Николаса Браво. В боях за Чапультепек и близлежащие посты погибло 900 американцев. Всего в боях за столицу Мексики войска США потеряли убитыми 2703 человека, из них 383 офицера. Армия Скотта насчитывала теперь 6 тыс. человек[62].

Несмотря на то, что в его распоряжении находилось 5 тыс. пехотинцев и 4 тыс. кавалеристов, Санта-Анна решил вывести из столицы свои войска. 14 сентября американцы вошли в Мехико. Сопротивление им оказали только горожане. После захвата столицы на неё была наложена контрибуция в 150 тыс. песо, которую требовалось уплатить в месячный срок[63].

Однако ещё продолжалась партизанская война. 13 сентября жители Пуэблы и отряд из 600 партизан осадили американский гарнизон. В результате осады, продолжавшейся 28 дней, американцы потеряли убитыми 72 человека[64].

9 октября у города Хуамантлой состоялось последнее сражение войска Санта-Анны с армией США, успех в котором оказался на стороне последней. Вскоре после этого Санта-Анна бежал[64].

В конце ноября 1847 года оккупационная армия США насчитывала 43 059 человек. Но положение американских войск, располагавшихся в основном в столице, было непрочным из-за деятельности партизан[65].

После того как Санта-Анна сложил полномочия, власть перешла к сторонникам мира — модерадос. Временным президентом стал председатель Верховного суда Мануэль де ла Пенья-и-Пенья. Решение вопроса о мире было предоставлено мексиканскому конгрессу, который должен был собраться в Керетаро[66].

В США становилась популярной идея аннексии всей Мексики. Под угрозой возобновления военных действий большинство мексиканского конгресса приняло условия американцев[67], и 2 февраля 1848 года в местечке Гвадалупе-Идальго был подписан мирный договор[68].

Мирный договор

По условиям договора Гвадалупе-Идальго к США были присоединены Верхняя Калифорния, Новая Мексика и район нижней Рио-Гранде. Вместе с Техасом и территорией, приобретённой США в 1853 году, это составило более половины всей площади Мексики. На этой территории сейчас находятся американские штаты Калифорния, Нью-Мексико, Аризона, Невада, Юта, Колорадо и часть Вайоминга.[68] Мексика получала 15 млн долл., также американским правительством были покрыты финансовые претензии граждан США к Мексике на сумму 3 млн 250 тыс. долл. При ратификации договора в Сенате США, статья, гарантировавшая, что Соединённые Штаты призна́ют мексиканских землевладельцев, была вычеркнута.

Последствия

Мексика потеряла огромную территорию в более чем 500 тысяч квадратных миль (1,3 млн квадратных километров), то есть почти половину своих земель. Война также вызвала чувство национального единения в Мексике, которое утратилось с момента окончания войны за независимость в 1821 году.

Война привела к появлению нового класса политиков в Мексике, которым удалось прервать господство Санта-Анны над Мексикой и в конечном счёте провозгласить либеральную республику в 1857 году. Одним из первых деяний республики было принятие нескольких законов, которые способствовали колонизации обширных и малонаселённых северных мексиканских штатов, чтобы, таким образом, избежать дальнейших территориальных потерь.

Аннексированные территории населяли примерно 1000 мексиканских семей в Калифорнии и 7000 семей в Нью-Мехико. Некоторые вернулись обратно в Мексику, а подавляющее большинство осталось и стало гражданами США.

За месяц до конца войны президент Полк был раскритикован Палатой представителей в поправке к резолюции. Критиковали и генерала Тейлора за «войну необязательную и неконституционно начатую президентом Соединённых Штатов». За этой критикой, в которой важную роль играл конгрессмен Авраам Линкольн, последовала тщательная проверка Конгрессом первопричин войны, включая фактические сомнения в претензиях, высказанных президентом Полком[69][70]. На голосовании, следуя курсу партии, все виги поддержали поправку. Атака Линкольна испортила его политическую карьеру в Иллинойсе, где война была популярна, и Линкольн не прошёл перевыборы.

В большинстве штатов победа и приобретение новых земель породила волну патриотизма (страна также получила южную половину Орегона согласно договору 1846 года с Великобританией). Победа, казалось, осуществила веру граждан в «предназначение» их страны. В то же время виг Ральф Уолдо Эмерсон отвергал войну «как средство достижения „предназначения“ Америки»[71], но признавал, что «большинство великих свершений в истории осуществлены постыдными средствами»[72]. Хотя виги были против войны, они сделали Закари Тейлора своим кандидатом в президенты на выборах 1848 года, превознося его армейскую исполнительность, но в то же время приглушив критику в его адрес по поводу самой войны.

В 1880-х Улисс Грант, служивший под командованием Скотта, назвал этот конфликт злонамеренной войной, которая низвела на Соединённые Штаты кару небесную в форме гражданской войны:

Южное восстание в значительной степени было прорастанием мексиканской войны. Нации, как и люди, наказываются за свои грехи. Мы получили своё наказание в самой кровопролитной и дорогостоящей войне современности[73].

Память

  • В Мехико в парке Чапультепек поставлен памятник в честь шестерых подростков-кадетов, которые сбросились с дворцовых стен, не желая сдаваться американским захватчикам в ходе битвы за замок Чапультепек 18 сентября 1847 года. Памятник является важным патриотическим местом в Мехико. 5 марта 1947 года, спустя примерно сто лет после битвы, президент США Гарри Трумен возложил венок к памятнику и почтил героев минутой молчания.
  • Фильм [en.wikipedia.org/wiki/One_Man's_Hero «Герой-предатель»] (1999 г.) посвящённый Батальону Сан Патрисио, воевавшему в составе Армии Мексики.
  • В начале фильма «Людоед» (1999 г.) показана Американо-мексиканская война.
  • Вторая серия сериала «Север и Юг» (1985 г.) посвящена участию главных героев в Американском вторжении в Мексику.

Напишите отзыв о статье "Американо-мексиканская война"

Примечания

  1. 1 2 Потокова, 1962, с. 71—74.
  2. Потокова, 1962, с. 43-45.
  3. 1 2 Потокова, 1962, с. 52-54.
  4. Потокова, 1962, с. 57-59.
  5. 1 2 Потокова, 1962, с. 60.
  6. Stevens, 1991, p. 11.
  7. Essays…, 1986, p. 66-67.
  8. Потокова, 1962, с. 61-62.
  9. 1 2 3 Потокова, 1962, с. 63-64.
  10. Потокова, 1962, с. 74.
  11. Beveridge, 1928, p. 417.
  12. Потокова, 1962, с. 71-74.
  13. Потокова, 1962, с. 78-79.
  14. 1 2 Meyer, 2000, p. 361.
  15. Lavender, 1987, p. 128.
  16. Lavender, 1987, p. 134.
  17. Bauer, 1992, p. 176.
  18. Потокова, 1962, с. 80.
  19. Потокова, 1962, с. 81.
  20. Bauer, 1992, p. 184.
  21. Bauer, 1992, p. 185.
  22. Bauer, 1992, p. 186.
  23. 1 2 Bauer, 1992, p. 137.
  24. Heidler, 2006, p. 94.
  25. Потокова, 1962, с. 89-90.
  26. Bauer, 1992, p. 187-188.
  27. Etulain, 2006, p. 114.
  28. Encyclopedia of California, 1998, p. 74.
  29. Потокова, 1962, с. 91-93.
  30. 1 2 Потокова, 1962, с. 76.
  31. Паркс, 1949, с. 198.
  32. 1 2 Потокова, 1962, с. 83.
  33. Потокова, 1962, с. 83-84.
  34. Паркс, 1949, с. 199.
  35. Потокова, 1962, с. 84.
  36. Потокова, 1962, с. 85.
  37. Потокова, 1962, с. 75-76.
  38. Потокова, 1962, с. 76-77.
  39. Потокова, 1962, с. 77.
  40. Потокова, 1962, с. 81-82.
  41. Потокова, 1962, с. 86.
  42. Потокова, 1962, с. 87.
  43. 1 2 Потокова, 1962, с. 93-94.
  44. Потокова, 1962, с. 94-95.
  45. Потокова, 1962, с. 95-97.
  46. 1 2 3 Потокова, 1962, с. 99-100.
  47. 1 2 Потокова, 1962, с. 97.
  48. Потокова, 1962, с. 98-99.
  49. Потокова, 1962, с. 77-78.
  50. Потокова, 1962, с. 99.
  51. Потокова, 1962, с. 102-103.
  52. [penelope.uchicago.edu/Thayer/E/Gazetteer/People/Robert_E_Lee/FREREL/1/14*.html R. E. Lee: A Biography by Douglas Southall Freeman]
  53. Потокова, 1962, с. 103-104.
  54. Потокова, 1962, с. 108-109.
  55. Потокова, 1962, с. 109-110.
  56. Потокова, 1962, с. 110-111.
  57. Потокова, 1962, с. 112-113.
  58. Потокова, 1962, с. 113-115.
  59. Потокова, 1962, с. 116-120.
  60. Потокова, 1962, с. 120-121.
  61. Потокова, 1962, с. 122-123.
  62. Потокова, 1962, с. 123-125.
  63. Потокова, 1962, с. 126-127.
  64. 1 2 Потокова, 1962, с. 128.
  65. Потокова, 1962, с. 129.
  66. Паркс, 1949, с. 203-204.
  67. Паркс, 1949, с. 204.
  68. 1 2 Потокова, 1962, с. 135.
  69. [memory.loc.gov/cgi-bin/ampage?collId=llcg&fileName=020/llcg020.db&recNum=102 Congressional Globe, 30th Congress, 1st Session, Appendix (1848), pp.93-95]
  70. [memory.loc.gov/cgi-bin/ampage?collId=llhj&fileName=043/llhj043.db&recNum=182&itemLink=r%3Fammem/hlaw:%40field(DOCID%2B%40lit(hj0431)):%230430001&linkText=1 House Journal, 30th Congress, 1st Session (1848), pp.183-184]
  71. Freidel F. [www.nytimes.com/1985/04/14/books/cavaliers-and-senoritas.html?ref=bookreviews Cavaliers and senoritas] // The New York times book review. — New York Times Co., April 14, 1985. — P. 37.
  72. Emerson, 1860, p. 225.
  73. Grant, 1885, chpt. III.

Литература

  • Паркс Г. История Мексики / Пер. Ш. А. Богиной. — М.: Издательство иностранной литературы, 1949. — 364 с.
  • Потокова Н. В. Агрессия США против Мексики. 1846—1848. — М.: Соцэкгиз, 1962. — 141 с.
  • Bauer K. J. [books.google.ru/books?id=_1DqVTdwmVkC&printsec=frontcover&hl=ru#v=onepage&q&f=false The Mexican War, 1846-1848]. — Univesity of Nebraska Press, 1992. — 454 p. — ISBN 9780803261075.
  • Beveridge A. J. [books.google.ru/books?id=dE6xAAAAMAAJ&q=%22which+had+been+for+centuries,+and+was+then+in+the+possession+of+the+Mexicans%22&dq=%22which+had+been+for+centuries,+and+was+then+in+the+possession+of+the+Mexicans%22&source=bl&ots=YJlZaU1c29&sig=Je-g_cIz3pQYvgi9EVLDODMj3RI&hl=ru&sa=X&ei=ztYSUIz3K-eH4gTll4CwAw&ved=0CEAQ6AEwAw Abraham Lincoln, 1809-1858]. — Houghton Mifflin Company, 1928. — Vol. 1.
  • Emerson R. W. [books.google.ru/books?id=ZMYGAAAAcAAJ&pg=PA225&lpg=PA225&dq=%22most+of+the+great+results+of+history+are+brought+about+by+discreditable+means%22&source=bl&ots=_J9KNe1peL&sig=Lc0FqiTBjAnreVElJChOyMWgSgM&hl=ru&sa=X&ei=pPoSUOfnDcWm4gTwkoDoBQ&ved=0CDEQ6AEwAA#v=onepage&q=%22most%20of%20the%20great%20results%20of%20history%20are%20brought%20about%20by%20discreditable%20means%22&f=false The Conduct of Life]. — London: Smith, Elder and co., 1860. — 287 p.
  • [books.google.ru/books?id=9klTVvJO6SwC&pg=PA74&lpg=PA74&dq=los+angeles+stockton+and+kearny&source=bl&ots=4bfJ_VUyuF&sig=K7ucAizuiXchSuxcqvoVQ5s0BUk&hl=ru&sa=X&ei=P74RUPXDB-KC4gS82IHoDw&ved=0CDoQ6AEwAjgU#v=onepage&q=los%20angeles%20stockton%20and%20kearny&f=false Encyclopedia of California]. — North American Book Dist LLC, 1998. — ISBN 9780403098620.
  • Essays on the Mexican War / Ed. W. Cutler, D. W. Richmond. — Texas A&M University Press, 1986. — 99 p. — ISBN 9780890962916.
  • Etulain R. W. [books.google.ru/books?id=jftMif7b3acC&pg=PA114&lpg=PA114&dq=%22Together+Kearny+and+Stockton+defeated+a+Mexican+force+at+San+Gabriel+on+January+8-9,+1847,+and+moved+on+to+take+Los+Angeles%22&source=bl&ots=E5DyFsrsyR&sig=m8SFdmExvKE4ChN6IqY-0BQMprg&hl=ru&sa=X&ei=iqcRUJOAN5CO4gTRg4DwAg&ved=0CCMQ6AEwAA#v=onepage&q=%22Together%20Kearny%20and%20Stockton%20defeated%20a%20Mexican%20force%20at%20San%20Gabriel%20on%20January%208-9%2C%201847%2C%20and%20moved%20on%20to%20take%20Los%20Angeles%22&f=false Beyond the Missouri: The Story of the American West]. — University of New Mexico Press, 2006. — 466 p. — ISBN 9780826340337.
  • Grant U. S. [www.gutenberg.org/files/4367/4367-h/4367-h.htm Personal Memoirs of U. S. Grant]. — N. Y.: Charles L. Webster & Company, 1885. — Vol. 1.
  • Heidler D. S., Heidler J. T. [books.google.ru/books?id=I9hD60q4MsQC&pg=PA106&dq=%22Col.+Alexander+Doniphan+and+his+men+had+planned%22&hl=ru&sa=X&ei=Oqj-T6iAEZHLswaV-qjXBQ&ved=0CDIQ6AEwAA#v=onepage&q=%22Col.%20Alexander%20Doniphan%20and%20his%20men%20had%20planned%22&f=false The Mexican War]. — Wesport, CT: Greenwood Publishing Group, 2006. — 224 с. — ISBN 9780313327926.
  • Lavender D. S. [books.google.ru/books?id=7GooeENR_wIC&printsec=frontcover&hl=ru#v=onepage&q&f=false California: Land of New Beginnings]. — Univesity of Nebraska Press, 1987. — 480 p. — ISBN 9780803279247.
  • Meyer M. C., Beezley W. H. [books.google.ru/books?id=lHeMAVmPjhkC&pg=PA361&lpg=PA361&dq=john+fremont+december+1845&source=bl&ots=Qj_LEG6jpW&sig=Ctp5N0AHYqx72hQKLjGPO66pZbg&hl=ru&sa=X&ei=_2oNUNGDB6_N4QSg2eXbCg&ved=0CDkQ6AEwAg#v=onepage&q=john%20fremont%20december%201845&f=false The Oxford History of Mexico]. — Oxford, NY: Oxford University Press, 2000. — 709 p. — ISBN 9780195112283.
  • Stevens D. F. [books.google.ru/books?id=mW1Bir9lCa8C&pg=PA11&lpg=PA11&dq=%22number+of+changes+in+national+executive+posts%22&source=bl&ots=BPB1ZzN0BW&sig=GWG_WbZRJnY8tUbaAnh0hklQFa0&hl=ru&sa=X&ei=6akVUKO7JoiC4gSXuYCgBA&ved=0CC8Q6AEwAA#v=onepage&q=%22number%20of%20changes%20in%20national%20executive%20posts%22&f=false Origins of Instability in Early Republican Mexico]. — Duke University Press, 1991. — 184 p. — ISBN 9780822311362.

Ссылки

  • [www.tshaonline.org/handbook/online/articles/qdm02 The Handbook of Texas Online: Mexican War] (англ.)
  • [www.lnstar.com/mall/texasinfo/mexicow.htm The Mexican War(англ.)
  • [www.sonofthesouth.net/mexican-war/war.htm Mexican-American War Resources] (англ.)
  • [www.lnstar.com/mall/texasinfo/mexicow.htm Lone Star Internet] (англ.)
  • [www.pbs.org/kera/usmexicanwar PBS site of US-Mexican war program] (англ.)
  • [www.loc.gov/rr/program/bib/ourdocs/Guadalupe.html Treaty of Guadalupe Hidalgo and related resources at the U.S. Library of Congress] (англ.)
  • [www.smithsonianeducation.org/educators/lesson_plans/borders/start.html Smithsonian teaching aids for «Establishing Borders: The Expansion of the United States, 1846-48»] (англ.)
  • [www.usa-presidents.info/pierce/mexican-war.html Franklin Pierce’s Journal on the March from Vera Cruz] (недоступная ссылка с 05-09-2013 (2528 дней) — историякопия) (англ.)
  • [artofwar.ru/f/foreign/text_0690.shtml Статья «Война в Мексике» на сайте «Art of War»]

Отрывок, характеризующий Американо-мексиканская война

Болконский самым скромным образом, ни разу не упоминая о себе, рассказал дело и прием военного министра.
– Ils m'ont recu avec ma nouvelle, comme un chien dans un jeu de quilles, [Они приняли меня с этою вестью, как принимают собаку, когда она мешает игре в кегли,] – заключил он.
Билибин усмехнулся и распустил складки кожи.
– Cependant, mon cher, – сказал он, рассматривая издалека свой ноготь и подбирая кожу над левым глазом, – malgre la haute estime que je professe pour le православное российское воинство, j'avoue que votre victoire n'est pas des plus victorieuses. [Однако, мой милый, при всем моем уважении к православному российскому воинству, я полагаю, что победа ваша не из самых блестящих.]
Он продолжал всё так же на французском языке, произнося по русски только те слова, которые он презрительно хотел подчеркнуть.
– Как же? Вы со всею массой своею обрушились на несчастного Мортье при одной дивизии, и этот Мортье уходит у вас между рук? Где же победа?
– Однако, серьезно говоря, – отвечал князь Андрей, – всё таки мы можем сказать без хвастовства, что это немного получше Ульма…
– Отчего вы не взяли нам одного, хоть одного маршала?
– Оттого, что не всё делается, как предполагается, и не так регулярно, как на параде. Мы полагали, как я вам говорил, зайти в тыл к семи часам утра, а не пришли и к пяти вечера.
– Отчего же вы не пришли к семи часам утра? Вам надо было притти в семь часов утра, – улыбаясь сказал Билибин, – надо было притти в семь часов утра.
– Отчего вы не внушили Бонапарту дипломатическим путем, что ему лучше оставить Геную? – тем же тоном сказал князь Андрей.
– Я знаю, – перебил Билибин, – вы думаете, что очень легко брать маршалов, сидя на диване перед камином. Это правда, а всё таки, зачем вы его не взяли? И не удивляйтесь, что не только военный министр, но и августейший император и король Франц не будут очень осчастливлены вашей победой; да и я, несчастный секретарь русского посольства, не чувствую никакой потребности в знак радости дать моему Францу талер и отпустить его с своей Liebchen [милой] на Пратер… Правда, здесь нет Пратера.
Он посмотрел прямо на князя Андрея и вдруг спустил собранную кожу со лба.
– Теперь мой черед спросить вас «отчего», мой милый, – сказал Болконский. – Я вам признаюсь, что не понимаю, может быть, тут есть дипломатические тонкости выше моего слабого ума, но я не понимаю: Мак теряет целую армию, эрцгерцог Фердинанд и эрцгерцог Карл не дают никаких признаков жизни и делают ошибки за ошибками, наконец, один Кутузов одерживает действительную победу, уничтожает charme [очарование] французов, и военный министр не интересуется даже знать подробности.
– Именно от этого, мой милый. Voyez vous, mon cher: [Видите ли, мой милый:] ура! за царя, за Русь, за веру! Tout ca est bel et bon, [все это прекрасно и хорошо,] но что нам, я говорю – австрийскому двору, за дело до ваших побед? Привезите вы нам свое хорошенькое известие о победе эрцгерцога Карла или Фердинанда – un archiduc vaut l'autre, [один эрцгерцог стоит другого,] как вам известно – хоть над ротой пожарной команды Бонапарте, это другое дело, мы прогремим в пушки. А то это, как нарочно, может только дразнить нас. Эрцгерцог Карл ничего не делает, эрцгерцог Фердинанд покрывается позором. Вену вы бросаете, не защищаете больше, comme si vous nous disiez: [как если бы вы нам сказали:] с нами Бог, а Бог с вами, с вашей столицей. Один генерал, которого мы все любили, Шмит: вы его подводите под пулю и поздравляете нас с победой!… Согласитесь, что раздразнительнее того известия, которое вы привозите, нельзя придумать. C'est comme un fait expres, comme un fait expres. [Это как нарочно, как нарочно.] Кроме того, ну, одержи вы точно блестящую победу, одержи победу даже эрцгерцог Карл, что ж бы это переменило в общем ходе дел? Теперь уж поздно, когда Вена занята французскими войсками.
– Как занята? Вена занята?
– Не только занята, но Бонапарте в Шенбрунне, а граф, наш милый граф Врбна отправляется к нему за приказаниями.
Болконский после усталости и впечатлений путешествия, приема и в особенности после обеда чувствовал, что он не понимает всего значения слов, которые он слышал.
– Нынче утром был здесь граф Лихтенфельс, – продолжал Билибин, – и показывал мне письмо, в котором подробно описан парад французов в Вене. Le prince Murat et tout le tremblement… [Принц Мюрат и все такое…] Вы видите, что ваша победа не очень то радостна, и что вы не можете быть приняты как спаситель…
– Право, для меня всё равно, совершенно всё равно! – сказал князь Андрей, начиная понимать,что известие его о сражении под Кремсом действительно имело мало важности ввиду таких событий, как занятие столицы Австрии. – Как же Вена взята? А мост и знаменитый tete de pont, [мостовое укрепление,] и князь Ауэрсперг? У нас были слухи, что князь Ауэрсперг защищает Вену, – сказал он.
– Князь Ауэрсперг стоит на этой, на нашей, стороне и защищает нас; я думаю, очень плохо защищает, но всё таки защищает. А Вена на той стороне. Нет, мост еще не взят и, надеюсь, не будет взят, потому что он минирован, и его велено взорвать. В противном случае мы были бы давно в горах Богемии, и вы с вашею армией провели бы дурную четверть часа между двух огней.
– Но это всё таки не значит, чтобы кампания была кончена, – сказал князь Андрей.
– А я думаю, что кончена. И так думают большие колпаки здесь, но не смеют сказать этого. Будет то, что я говорил в начале кампании, что не ваша echauffouree de Durenstein, [дюренштейнская стычка,] вообще не порох решит дело, а те, кто его выдумали, – сказал Билибин, повторяя одно из своих mots [словечек], распуская кожу на лбу и приостанавливаясь. – Вопрос только в том, что скажет берлинское свидание императора Александра с прусским королем. Ежели Пруссия вступит в союз, on forcera la main a l'Autriche, [принудят Австрию,] и будет война. Ежели же нет, то дело только в том, чтоб условиться, где составлять первоначальные статьи нового Саmро Formio. [Кампо Формио.]
– Но что за необычайная гениальность! – вдруг вскрикнул князь Андрей, сжимая свою маленькую руку и ударяя ею по столу. – И что за счастие этому человеку!
– Buonaparte? [Буонапарте?] – вопросительно сказал Билибин, морща лоб и этим давая чувствовать, что сейчас будет un mot [словечко]. – Bu onaparte? – сказал он, ударяя особенно на u . – Я думаю, однако, что теперь, когда он предписывает законы Австрии из Шенбрунна, il faut lui faire grace de l'u . [надо его избавить от и.] Я решительно делаю нововведение и называю его Bonaparte tout court [просто Бонапарт].
– Нет, без шуток, – сказал князь Андрей, – неужели вы думаете,что кампания кончена?
– Я вот что думаю. Австрия осталась в дурах, а она к этому не привыкла. И она отплатит. А в дурах она осталась оттого, что, во первых, провинции разорены (on dit, le православное est terrible pour le pillage), [говорят, что православное ужасно по части грабежей,] армия разбита, столица взята, и всё это pour les beaux yeux du [ради прекрасных глаз,] Сардинское величество. И потому – entre nous, mon cher [между нами, мой милый] – я чутьем слышу, что нас обманывают, я чутьем слышу сношения с Францией и проекты мира, тайного мира, отдельно заключенного.
– Это не может быть! – сказал князь Андрей, – это было бы слишком гадко.
– Qui vivra verra, [Поживем, увидим,] – сказал Билибин, распуская опять кожу в знак окончания разговора.
Когда князь Андрей пришел в приготовленную для него комнату и в чистом белье лег на пуховики и душистые гретые подушки, – он почувствовал, что то сражение, о котором он привез известие, было далеко, далеко от него. Прусский союз, измена Австрии, новое торжество Бонапарта, выход и парад, и прием императора Франца на завтра занимали его.
Он закрыл глаза, но в то же мгновение в ушах его затрещала канонада, пальба, стук колес экипажа, и вот опять спускаются с горы растянутые ниткой мушкатеры, и французы стреляют, и он чувствует, как содрогается его сердце, и он выезжает вперед рядом с Шмитом, и пули весело свистят вокруг него, и он испытывает то чувство удесятеренной радости жизни, какого он не испытывал с самого детства.
Он пробудился…
«Да, всё это было!…» сказал он, счастливо, детски улыбаясь сам себе, и заснул крепким, молодым сном.


На другой день он проснулся поздно. Возобновляя впечатления прошедшего, он вспомнил прежде всего то, что нынче надо представляться императору Францу, вспомнил военного министра, учтивого австрийского флигель адъютанта, Билибина и разговор вчерашнего вечера. Одевшись в полную парадную форму, которой он уже давно не надевал, для поездки во дворец, он, свежий, оживленный и красивый, с подвязанною рукой, вошел в кабинет Билибина. В кабинете находились четыре господина дипломатического корпуса. С князем Ипполитом Курагиным, который был секретарем посольства, Болконский был знаком; с другими его познакомил Билибин.
Господа, бывавшие у Билибина, светские, молодые, богатые и веселые люди, составляли и в Вене и здесь отдельный кружок, который Билибин, бывший главой этого кружка, называл наши, les nфtres. В кружке этом, состоявшем почти исключительно из дипломатов, видимо, были свои, не имеющие ничего общего с войной и политикой, интересы высшего света, отношений к некоторым женщинам и канцелярской стороны службы. Эти господа, повидимому, охотно, как своего (честь, которую они делали немногим), приняли в свой кружок князя Андрея. Из учтивости, и как предмет для вступления в разговор, ему сделали несколько вопросов об армии и сражении, и разговор опять рассыпался на непоследовательные, веселые шутки и пересуды.
– Но особенно хорошо, – говорил один, рассказывая неудачу товарища дипломата, – особенно хорошо то, что канцлер прямо сказал ему, что назначение его в Лондон есть повышение, и чтоб он так и смотрел на это. Видите вы его фигуру при этом?…
– Но что всего хуже, господа, я вам выдаю Курагина: человек в несчастии, и этим то пользуется этот Дон Жуан, этот ужасный человек!
Князь Ипполит лежал в вольтеровском кресле, положив ноги через ручку. Он засмеялся.
– Parlez moi de ca, [Ну ка, ну ка,] – сказал он.
– О, Дон Жуан! О, змея! – послышались голоса.
– Вы не знаете, Болконский, – обратился Билибин к князю Андрею, – что все ужасы французской армии (я чуть было не сказал – русской армии) – ничто в сравнении с тем, что наделал между женщинами этот человек.
– La femme est la compagne de l'homme, [Женщина – подруга мужчины,] – произнес князь Ипполит и стал смотреть в лорнет на свои поднятые ноги.
Билибин и наши расхохотались, глядя в глаза Ипполиту. Князь Андрей видел, что этот Ипполит, которого он (должно было признаться) почти ревновал к своей жене, был шутом в этом обществе.
– Нет, я должен вас угостить Курагиным, – сказал Билибин тихо Болконскому. – Он прелестен, когда рассуждает о политике, надо видеть эту важность.
Он подсел к Ипполиту и, собрав на лбу свои складки, завел с ним разговор о политике. Князь Андрей и другие обступили обоих.
– Le cabinet de Berlin ne peut pas exprimer un sentiment d'alliance, – начал Ипполит, значительно оглядывая всех, – sans exprimer… comme dans sa derieniere note… vous comprenez… vous comprenez… et puis si sa Majeste l'Empereur ne deroge pas au principe de notre alliance… [Берлинский кабинет не может выразить свое мнение о союзе, не выражая… как в своей последней ноте… вы понимаете… вы понимаете… впрочем, если его величество император не изменит сущности нашего союза…]
– Attendez, je n'ai pas fini… – сказал он князю Андрею, хватая его за руку. – Je suppose que l'intervention sera plus forte que la non intervention. Et… – Он помолчал. – On ne pourra pas imputer a la fin de non recevoir notre depeche du 28 novembre. Voila comment tout cela finira. [Подождите, я не кончил. Я думаю, что вмешательство будет прочнее чем невмешательство И… Невозможно считать дело оконченным непринятием нашей депеши от 28 ноября. Чем то всё это кончится.]
И он отпустил руку Болконского, показывая тем, что теперь он совсем кончил.
– Demosthenes, je te reconnais au caillou que tu as cache dans ta bouche d'or! [Демосфен, я узнаю тебя по камешку, который ты скрываешь в своих золотых устах!] – сказал Билибин, y которого шапка волос подвинулась на голове от удовольствия.
Все засмеялись. Ипполит смеялся громче всех. Он, видимо, страдал, задыхался, но не мог удержаться от дикого смеха, растягивающего его всегда неподвижное лицо.
– Ну вот что, господа, – сказал Билибин, – Болконский мой гость в доме и здесь в Брюнне, и я хочу его угостить, сколько могу, всеми радостями здешней жизни. Ежели бы мы были в Брюнне, это было бы легко; но здесь, dans ce vilain trou morave [в этой скверной моравской дыре], это труднее, и я прошу у всех вас помощи. Il faut lui faire les honneurs de Brunn. [Надо ему показать Брюнн.] Вы возьмите на себя театр, я – общество, вы, Ипполит, разумеется, – женщин.
– Надо ему показать Амели, прелесть! – сказал один из наших, целуя кончики пальцев.
– Вообще этого кровожадного солдата, – сказал Билибин, – надо обратить к более человеколюбивым взглядам.
– Едва ли я воспользуюсь вашим гостеприимством, господа, и теперь мне пора ехать, – взглядывая на часы, сказал Болконский.
– Куда?
– К императору.
– О! о! о!
– Ну, до свидания, Болконский! До свидания, князь; приезжайте же обедать раньше, – пocлшaлиcь голоса. – Мы беремся за вас.
– Старайтесь как можно более расхваливать порядок в доставлении провианта и маршрутов, когда будете говорить с императором, – сказал Билибин, провожая до передней Болконского.
– И желал бы хвалить, но не могу, сколько знаю, – улыбаясь отвечал Болконский.
– Ну, вообще как можно больше говорите. Его страсть – аудиенции; а говорить сам он не любит и не умеет, как увидите.


На выходе император Франц только пристально вгляделся в лицо князя Андрея, стоявшего в назначенном месте между австрийскими офицерами, и кивнул ему своей длинной головой. Но после выхода вчерашний флигель адъютант с учтивостью передал Болконскому желание императора дать ему аудиенцию.
Император Франц принял его, стоя посредине комнаты. Перед тем как начинать разговор, князя Андрея поразило то, что император как будто смешался, не зная, что сказать, и покраснел.
– Скажите, когда началось сражение? – спросил он поспешно.
Князь Андрей отвечал. После этого вопроса следовали другие, столь же простые вопросы: «здоров ли Кутузов? как давно выехал он из Кремса?» и т. п. Император говорил с таким выражением, как будто вся цель его состояла только в том, чтобы сделать известное количество вопросов. Ответы же на эти вопросы, как было слишком очевидно, не могли интересовать его.
– В котором часу началось сражение? – спросил император.
– Не могу донести вашему величеству, в котором часу началось сражение с фронта, но в Дюренштейне, где я находился, войско начало атаку в 6 часу вечера, – сказал Болконский, оживляясь и при этом случае предполагая, что ему удастся представить уже готовое в его голове правдивое описание всего того, что он знал и видел.
Но император улыбнулся и перебил его:
– Сколько миль?
– Откуда и докуда, ваше величество?
– От Дюренштейна до Кремса?
– Три с половиною мили, ваше величество.
– Французы оставили левый берег?
– Как доносили лазутчики, в ночь на плотах переправились последние.
– Достаточно ли фуража в Кремсе?
– Фураж не был доставлен в том количестве…
Император перебил его.
– В котором часу убит генерал Шмит?…
– В семь часов, кажется.
– В 7 часов. Очень печально! Очень печально!
Император сказал, что он благодарит, и поклонился. Князь Андрей вышел и тотчас же со всех сторон был окружен придворными. Со всех сторон глядели на него ласковые глаза и слышались ласковые слова. Вчерашний флигель адъютант делал ему упреки, зачем он не остановился во дворце, и предлагал ему свой дом. Военный министр подошел, поздравляя его с орденом Марии Терезии З й степени, которым жаловал его император. Камергер императрицы приглашал его к ее величеству. Эрцгерцогиня тоже желала его видеть. Он не знал, кому отвечать, и несколько секунд собирался с мыслями. Русский посланник взял его за плечо, отвел к окну и стал говорить с ним.
Вопреки словам Билибина, известие, привезенное им, было принято радостно. Назначено было благодарственное молебствие. Кутузов был награжден Марией Терезией большого креста, и вся армия получила награды. Болконский получал приглашения со всех сторон и всё утро должен был делать визиты главным сановникам Австрии. Окончив свои визиты в пятом часу вечера, мысленно сочиняя письмо отцу о сражении и о своей поездке в Брюнн, князь Андрей возвращался домой к Билибину. У крыльца дома, занимаемого Билибиным, стояла до половины уложенная вещами бричка, и Франц, слуга Билибина, с трудом таща чемодан, вышел из двери.
Прежде чем ехать к Билибину, князь Андрей поехал в книжную лавку запастись на поход книгами и засиделся в лавке.
– Что такое? – спросил Болконский.
– Ach, Erlaucht? – сказал Франц, с трудом взваливая чемодан в бричку. – Wir ziehen noch weiter. Der Bosewicht ist schon wieder hinter uns her! [Ах, ваше сиятельство! Мы отправляемся еще далее. Злодей уж опять за нами по пятам.]
– Что такое? Что? – спрашивал князь Андрей.
Билибин вышел навстречу Болконскому. На всегда спокойном лице Билибина было волнение.
– Non, non, avouez que c'est charmant, – говорил он, – cette histoire du pont de Thabor (мост в Вене). Ils l'ont passe sans coup ferir. [Нет, нет, признайтесь, что это прелесть, эта история с Таборским мостом. Они перешли его без сопротивления.]
Князь Андрей ничего не понимал.
– Да откуда же вы, что вы не знаете того, что уже знают все кучера в городе?
– Я от эрцгерцогини. Там я ничего не слыхал.
– И не видали, что везде укладываются?
– Не видал… Да в чем дело? – нетерпеливо спросил князь Андрей.
– В чем дело? Дело в том, что французы перешли мост, который защищает Ауэсперг, и мост не взорвали, так что Мюрат бежит теперь по дороге к Брюнну, и нынче завтра они будут здесь.
– Как здесь? Да как же не взорвали мост, когда он минирован?
– А это я у вас спрашиваю. Этого никто, и сам Бонапарте, не знает.
Болконский пожал плечами.
– Но ежели мост перейден, значит, и армия погибла: она будет отрезана, – сказал он.
– В этом то и штука, – отвечал Билибин. – Слушайте. Вступают французы в Вену, как я вам говорил. Всё очень хорошо. На другой день, то есть вчера, господа маршалы: Мюрат Ланн и Бельяр, садятся верхом и отправляются на мост. (Заметьте, все трое гасконцы.) Господа, – говорит один, – вы знаете, что Таборский мост минирован и контраминирован, и что перед ним грозный tete de pont и пятнадцать тысяч войска, которому велено взорвать мост и нас не пускать. Но нашему государю императору Наполеону будет приятно, ежели мы возьмем этот мост. Проедемте втроем и возьмем этот мост. – Поедемте, говорят другие; и они отправляются и берут мост, переходят его и теперь со всею армией по сю сторону Дуная направляются на нас, на вас и на ваши сообщения.
– Полноте шутить, – грустно и серьезно сказал князь Андрей.
Известие это было горестно и вместе с тем приятно князю Андрею.
Как только он узнал, что русская армия находится в таком безнадежном положении, ему пришло в голову, что ему то именно предназначено вывести русскую армию из этого положения, что вот он, тот Тулон, который выведет его из рядов неизвестных офицеров и откроет ему первый путь к славе! Слушая Билибина, он соображал уже, как, приехав к армии, он на военном совете подаст мнение, которое одно спасет армию, и как ему одному будет поручено исполнение этого плана.
– Полноте шутить, – сказал он.
– Не шучу, – продолжал Билибин, – ничего нет справедливее и печальнее. Господа эти приезжают на мост одни и поднимают белые платки; уверяют, что перемирие, и что они, маршалы, едут для переговоров с князем Ауэрспергом. Дежурный офицер пускает их в tete de pont. [мостовое укрепление.] Они рассказывают ему тысячу гасконских глупостей: говорят, что война кончена, что император Франц назначил свидание Бонапарту, что они желают видеть князя Ауэрсперга, и тысячу гасконад и проч. Офицер посылает за Ауэрспергом; господа эти обнимают офицеров, шутят, садятся на пушки, а между тем французский баталион незамеченный входит на мост, сбрасывает мешки с горючими веществами в воду и подходит к tete de pont. Наконец, является сам генерал лейтенант, наш милый князь Ауэрсперг фон Маутерн. «Милый неприятель! Цвет австрийского воинства, герой турецких войн! Вражда кончена, мы можем подать друг другу руку… император Наполеон сгорает желанием узнать князя Ауэрсперга». Одним словом, эти господа, не даром гасконцы, так забрасывают Ауэрсперга прекрасными словами, он так прельщен своею столь быстро установившеюся интимностью с французскими маршалами, так ослеплен видом мантии и страусовых перьев Мюрата, qu'il n'y voit que du feu, et oubl celui qu'il devait faire faire sur l'ennemi. [Что он видит только их огонь и забывает о своем, о том, который он обязан был открыть против неприятеля.] (Несмотря на живость своей речи, Билибин не забыл приостановиться после этого mot, чтобы дать время оценить его.) Французский баталион вбегает в tete de pont, заколачивают пушки, и мост взят. Нет, но что лучше всего, – продолжал он, успокоиваясь в своем волнении прелестью собственного рассказа, – это то, что сержант, приставленный к той пушке, по сигналу которой должно было зажигать мины и взрывать мост, сержант этот, увидав, что французские войска бегут на мост, хотел уже стрелять, но Ланн отвел его руку. Сержант, который, видно, был умнее своего генерала, подходит к Ауэрспергу и говорит: «Князь, вас обманывают, вот французы!» Мюрат видит, что дело проиграно, ежели дать говорить сержанту. Он с удивлением (настоящий гасконец) обращается к Ауэрспергу: «Я не узнаю столь хваленую в мире австрийскую дисциплину, – говорит он, – и вы позволяете так говорить с вами низшему чину!» C'est genial. Le prince d'Auersperg se pique d'honneur et fait mettre le sergent aux arrets. Non, mais avouez que c'est charmant toute cette histoire du pont de Thabor. Ce n'est ni betise, ni lachete… [Это гениально. Князь Ауэрсперг оскорбляется и приказывает арестовать сержанта. Нет, признайтесь, что это прелесть, вся эта история с мостом. Это не то что глупость, не то что подлость…]
– С'est trahison peut etre, [Быть может, измена,] – сказал князь Андрей, живо воображая себе серые шинели, раны, пороховой дым, звуки пальбы и славу, которая ожидает его.
– Non plus. Cela met la cour dans de trop mauvais draps, – продолжал Билибин. – Ce n'est ni trahison, ni lachete, ni betise; c'est comme a Ulm… – Он как будто задумался, отыскивая выражение: – c'est… c'est du Mack. Nous sommes mackes , [Также нет. Это ставит двор в самое нелепое положение; это ни измена, ни подлость, ни глупость; это как при Ульме, это… это Маковщина . Мы обмаковались. ] – заключил он, чувствуя, что он сказал un mot, и свежее mot, такое mot, которое будет повторяться.
Собранные до тех пор складки на лбу быстро распустились в знак удовольствия, и он, слегка улыбаясь, стал рассматривать свои ногти.
– Куда вы? – сказал он вдруг, обращаясь к князю Андрею, который встал и направился в свою комнату.
– Я еду.
– Куда?
– В армию.
– Да вы хотели остаться еще два дня?
– А теперь я еду сейчас.
И князь Андрей, сделав распоряжение об отъезде, ушел в свою комнату.
– Знаете что, мой милый, – сказал Билибин, входя к нему в комнату. – Я подумал об вас. Зачем вы поедете?
И в доказательство неопровержимости этого довода складки все сбежали с лица.
Князь Андрей вопросительно посмотрел на своего собеседника и ничего не ответил.
– Зачем вы поедете? Я знаю, вы думаете, что ваш долг – скакать в армию теперь, когда армия в опасности. Я это понимаю, mon cher, c'est de l'heroisme. [мой дорогой, это героизм.]
– Нисколько, – сказал князь Андрей.
– Но вы un philoSophiee, [философ,] будьте же им вполне, посмотрите на вещи с другой стороны, и вы увидите, что ваш долг, напротив, беречь себя. Предоставьте это другим, которые ни на что более не годны… Вам не велено приезжать назад, и отсюда вас не отпустили; стало быть, вы можете остаться и ехать с нами, куда нас повлечет наша несчастная судьба. Говорят, едут в Ольмюц. А Ольмюц очень милый город. И мы с вами вместе спокойно поедем в моей коляске.
– Перестаньте шутить, Билибин, – сказал Болконский.
– Я говорю вам искренно и дружески. Рассудите. Куда и для чего вы поедете теперь, когда вы можете оставаться здесь? Вас ожидает одно из двух (он собрал кожу над левым виском): или не доедете до армии и мир будет заключен, или поражение и срам со всею кутузовскою армией.
И Билибин распустил кожу, чувствуя, что дилемма его неопровержима.
– Этого я не могу рассудить, – холодно сказал князь Андрей, а подумал: «еду для того, чтобы спасти армию».
– Mon cher, vous etes un heros, [Мой дорогой, вы – герой,] – сказал Билибин.


В ту же ночь, откланявшись военному министру, Болконский ехал в армию, сам не зная, где он найдет ее, и опасаясь по дороге к Кремсу быть перехваченным французами.
В Брюнне всё придворное население укладывалось, и уже отправлялись тяжести в Ольмюц. Около Эцельсдорфа князь Андрей выехал на дорогу, по которой с величайшею поспешностью и в величайшем беспорядке двигалась русская армия. Дорога была так запружена повозками, что невозможно было ехать в экипаже. Взяв у казачьего начальника лошадь и казака, князь Андрей, голодный и усталый, обгоняя обозы, ехал отыскивать главнокомандующего и свою повозку. Самые зловещие слухи о положении армии доходили до него дорогой, и вид беспорядочно бегущей армии подтверждал эти слухи.
«Cette armee russe que l'or de l'Angleterre a transportee, des extremites de l'univers, nous allons lui faire eprouver le meme sort (le sort de l'armee d'Ulm)», [«Эта русская армия, которую английское золото перенесло сюда с конца света, испытает ту же участь (участь ульмской армии)».] вспоминал он слова приказа Бонапарта своей армии перед началом кампании, и слова эти одинаково возбуждали в нем удивление к гениальному герою, чувство оскорбленной гордости и надежду славы. «А ежели ничего не остается, кроме как умереть? думал он. Что же, коли нужно! Я сделаю это не хуже других».
Князь Андрей с презрением смотрел на эти бесконечные, мешавшиеся команды, повозки, парки, артиллерию и опять повозки, повозки и повозки всех возможных видов, обгонявшие одна другую и в три, в четыре ряда запружавшие грязную дорогу. Со всех сторон, назади и впереди, покуда хватал слух, слышались звуки колес, громыхание кузовов, телег и лафетов, лошадиный топот, удары кнутом, крики понуканий, ругательства солдат, денщиков и офицеров. По краям дороги видны были беспрестанно то павшие ободранные и неободранные лошади, то сломанные повозки, у которых, дожидаясь чего то, сидели одинокие солдаты, то отделившиеся от команд солдаты, которые толпами направлялись в соседние деревни или тащили из деревень кур, баранов, сено или мешки, чем то наполненные.
На спусках и подъемах толпы делались гуще, и стоял непрерывный стон криков. Солдаты, утопая по колена в грязи, на руках подхватывали орудия и фуры; бились кнуты, скользили копыта, лопались постромки и надрывались криками груди. Офицеры, заведывавшие движением, то вперед, то назад проезжали между обозами. Голоса их были слабо слышны посреди общего гула, и по лицам их видно было, что они отчаивались в возможности остановить этот беспорядок. «Voila le cher [„Вот дорогое] православное воинство“, подумал Болконский, вспоминая слова Билибина.
Желая спросить у кого нибудь из этих людей, где главнокомандующий, он подъехал к обозу. Прямо против него ехал странный, в одну лошадь, экипаж, видимо, устроенный домашними солдатскими средствами, представлявший середину между телегой, кабриолетом и коляской. В экипаже правил солдат и сидела под кожаным верхом за фартуком женщина, вся обвязанная платками. Князь Андрей подъехал и уже обратился с вопросом к солдату, когда его внимание обратили отчаянные крики женщины, сидевшей в кибиточке. Офицер, заведывавший обозом, бил солдата, сидевшего кучером в этой колясочке, за то, что он хотел объехать других, и плеть попадала по фартуку экипажа. Женщина пронзительно кричала. Увидав князя Андрея, она высунулась из под фартука и, махая худыми руками, выскочившими из под коврового платка, кричала:
– Адъютант! Господин адъютант!… Ради Бога… защитите… Что ж это будет?… Я лекарская жена 7 го егерского… не пускают; мы отстали, своих потеряли…
– В лепешку расшибу, заворачивай! – кричал озлобленный офицер на солдата, – заворачивай назад со шлюхой своею.
– Господин адъютант, защитите. Что ж это? – кричала лекарша.
– Извольте пропустить эту повозку. Разве вы не видите, что это женщина? – сказал князь Андрей, подъезжая к офицеру.
Офицер взглянул на него и, не отвечая, поворотился опять к солдату: – Я те объеду… Назад!…
– Пропустите, я вам говорю, – опять повторил, поджимая губы, князь Андрей.
– А ты кто такой? – вдруг с пьяным бешенством обратился к нему офицер. – Ты кто такой? Ты (он особенно упирал на ты ) начальник, что ль? Здесь я начальник, а не ты. Ты, назад, – повторил он, – в лепешку расшибу.
Это выражение, видимо, понравилось офицеру.
– Важно отбрил адъютантика, – послышался голос сзади.
Князь Андрей видел, что офицер находился в том пьяном припадке беспричинного бешенства, в котором люди не помнят, что говорят. Он видел, что его заступничество за лекарскую жену в кибиточке исполнено того, чего он боялся больше всего в мире, того, что называется ridicule [смешное], но инстинкт его говорил другое. Не успел офицер договорить последних слов, как князь Андрей с изуродованным от бешенства лицом подъехал к нему и поднял нагайку:
– Из воль те про пус тить!
Офицер махнул рукой и торопливо отъехал прочь.
– Всё от этих, от штабных, беспорядок весь, – проворчал он. – Делайте ж, как знаете.
Князь Андрей торопливо, не поднимая глаз, отъехал от лекарской жены, называвшей его спасителем, и, с отвращением вспоминая мельчайшие подробности этой унизи тельной сцены, поскакал дальше к той деревне, где, как ему сказали, находился главнокомандующий.
Въехав в деревню, он слез с лошади и пошел к первому дому с намерением отдохнуть хоть на минуту, съесть что нибудь и привесть в ясность все эти оскорбительные, мучившие его мысли. «Это толпа мерзавцев, а не войско», думал он, подходя к окну первого дома, когда знакомый ему голос назвал его по имени.
Он оглянулся. Из маленького окна высовывалось красивое лицо Несвицкого. Несвицкий, пережевывая что то сочным ртом и махая руками, звал его к себе.
– Болконский, Болконский! Не слышишь, что ли? Иди скорее, – кричал он.
Войдя в дом, князь Андрей увидал Несвицкого и еще другого адъютанта, закусывавших что то. Они поспешно обратились к Болконскому с вопросом, не знает ли он чего нового. На их столь знакомых ему лицах князь Андрей прочел выражение тревоги и беспокойства. Выражение это особенно заметно было на всегда смеющемся лице Несвицкого.
– Где главнокомандующий? – спросил Болконский.
– Здесь, в том доме, – отвечал адъютант.
– Ну, что ж, правда, что мир и капитуляция? – спрашивал Несвицкий.
– Я у вас спрашиваю. Я ничего не знаю, кроме того, что я насилу добрался до вас.
– А у нас, брат, что! Ужас! Винюсь, брат, над Маком смеялись, а самим еще хуже приходится, – сказал Несвицкий. – Да садись же, поешь чего нибудь.
– Теперь, князь, ни повозок, ничего не найдете, и ваш Петр Бог его знает где, – сказал другой адъютант.
– Где ж главная квартира?
– В Цнайме ночуем.
– А я так перевьючил себе всё, что мне нужно, на двух лошадей, – сказал Несвицкий, – и вьюки отличные мне сделали. Хоть через Богемские горы удирать. Плохо, брат. Да что ты, верно нездоров, что так вздрагиваешь? – спросил Несвицкий, заметив, как князя Андрея дернуло, будто от прикосновения к лейденской банке.
– Ничего, – отвечал князь Андрей.
Он вспомнил в эту минуту о недавнем столкновении с лекарскою женой и фурштатским офицером.
– Что главнокомандующий здесь делает? – спросил он.
– Ничего не понимаю, – сказал Несвицкий.
– Я одно понимаю, что всё мерзко, мерзко и мерзко, – сказал князь Андрей и пошел в дом, где стоял главнокомандующий.
Пройдя мимо экипажа Кутузова, верховых замученных лошадей свиты и казаков, громко говоривших между собою, князь Андрей вошел в сени. Сам Кутузов, как сказали князю Андрею, находился в избе с князем Багратионом и Вейротером. Вейротер был австрийский генерал, заменивший убитого Шмита. В сенях маленький Козловский сидел на корточках перед писарем. Писарь на перевернутой кадушке, заворотив обшлага мундира, поспешно писал. Лицо Козловского было измученное – он, видно, тоже не спал ночь. Он взглянул на князя Андрея и даже не кивнул ему головой.
– Вторая линия… Написал? – продолжал он, диктуя писарю, – Киевский гренадерский, Подольский…
– Не поспеешь, ваше высокоблагородие, – отвечал писарь непочтительно и сердито, оглядываясь на Козловского.
Из за двери слышен был в это время оживленно недовольный голос Кутузова, перебиваемый другим, незнакомым голосом. По звуку этих голосов, по невниманию, с которым взглянул на него Козловский, по непочтительности измученного писаря, по тому, что писарь и Козловский сидели так близко от главнокомандующего на полу около кадушки,и по тому, что казаки, державшие лошадей, смеялись громко под окном дома, – по всему этому князь Андрей чувствовал, что должно было случиться что нибудь важное и несчастливое.
Князь Андрей настоятельно обратился к Козловскому с вопросами.
– Сейчас, князь, – сказал Козловский. – Диспозиция Багратиону.
– А капитуляция?
– Никакой нет; сделаны распоряжения к сражению.
Князь Андрей направился к двери, из за которой слышны были голоса. Но в то время, как он хотел отворить дверь, голоса в комнате замолкли, дверь сама отворилась, и Кутузов, с своим орлиным носом на пухлом лице, показался на пороге.
Князь Андрей стоял прямо против Кутузова; но по выражению единственного зрячего глаза главнокомандующего видно было, что мысль и забота так сильно занимали его, что как будто застилали ему зрение. Он прямо смотрел на лицо своего адъютанта и не узнавал его.
– Ну, что, кончил? – обратился он к Козловскому.
– Сию секунду, ваше высокопревосходительство.
Багратион, невысокий, с восточным типом твердого и неподвижного лица, сухой, еще не старый человек, вышел за главнокомандующим.
– Честь имею явиться, – повторил довольно громко князь Андрей, подавая конверт.
– А, из Вены? Хорошо. После, после!
Кутузов вышел с Багратионом на крыльцо.
– Ну, князь, прощай, – сказал он Багратиону. – Христос с тобой. Благословляю тебя на великий подвиг.
Лицо Кутузова неожиданно смягчилось, и слезы показались в его глазах. Он притянул к себе левою рукой Багратиона, а правой, на которой было кольцо, видимо привычным жестом перекрестил его и подставил ему пухлую щеку, вместо которой Багратион поцеловал его в шею.
– Христос с тобой! – повторил Кутузов и подошел к коляске. – Садись со мной, – сказал он Болконскому.
– Ваше высокопревосходительство, я желал бы быть полезен здесь. Позвольте мне остаться в отряде князя Багратиона.
– Садись, – сказал Кутузов и, заметив, что Болконский медлит, – мне хорошие офицеры самому нужны, самому нужны.
Они сели в коляску и молча проехали несколько минут.
– Еще впереди много, много всего будет, – сказал он со старческим выражением проницательности, как будто поняв всё, что делалось в душе Болконского. – Ежели из отряда его придет завтра одна десятая часть, я буду Бога благодарить, – прибавил Кутузов, как бы говоря сам с собой.
Князь Андрей взглянул на Кутузова, и ему невольно бросились в глаза, в полуаршине от него, чисто промытые сборки шрама на виске Кутузова, где измаильская пуля пронизала ему голову, и его вытекший глаз. «Да, он имеет право так спокойно говорить о погибели этих людей!» подумал Болконский.
– От этого я и прошу отправить меня в этот отряд, – сказал он.
Кутузов не ответил. Он, казалось, уж забыл о том, что было сказано им, и сидел задумавшись. Через пять минут, плавно раскачиваясь на мягких рессорах коляски, Кутузов обратился к князю Андрею. На лице его не было и следа волнения. Он с тонкою насмешливостью расспрашивал князя Андрея о подробностях его свидания с императором, об отзывах, слышанных при дворе о кремском деле, и о некоторых общих знакомых женщинах.


Кутузов чрез своего лазутчика получил 1 го ноября известие, ставившее командуемую им армию почти в безвыходное положение. Лазутчик доносил, что французы в огромных силах, перейдя венский мост, направились на путь сообщения Кутузова с войсками, шедшими из России. Ежели бы Кутузов решился оставаться в Кремсе, то полуторастатысячная армия Наполеона отрезала бы его от всех сообщений, окружила бы его сорокатысячную изнуренную армию, и он находился бы в положении Мака под Ульмом. Ежели бы Кутузов решился оставить дорогу, ведшую на сообщения с войсками из России, то он должен был вступить без дороги в неизвестные края Богемских
гор, защищаясь от превосходного силами неприятеля, и оставить всякую надежду на сообщение с Буксгевденом. Ежели бы Кутузов решился отступать по дороге из Кремса в Ольмюц на соединение с войсками из России, то он рисковал быть предупрежденным на этой дороге французами, перешедшими мост в Вене, и таким образом быть принужденным принять сражение на походе, со всеми тяжестями и обозами, и имея дело с неприятелем, втрое превосходившим его и окружавшим его с двух сторон.
Кутузов избрал этот последний выход.
Французы, как доносил лазутчик, перейдя мост в Вене, усиленным маршем шли на Цнайм, лежавший на пути отступления Кутузова, впереди его более чем на сто верст. Достигнуть Цнайма прежде французов – значило получить большую надежду на спасение армии; дать французам предупредить себя в Цнайме – значило наверное подвергнуть всю армию позору, подобному ульмскому, или общей гибели. Но предупредить французов со всею армией было невозможно. Дорога французов от Вены до Цнайма была короче и лучше, чем дорога русских от Кремса до Цнайма.
В ночь получения известия Кутузов послал четырехтысячный авангард Багратиона направо горами с кремско цнаймской дороги на венско цнаймскую. Багратион должен был пройти без отдыха этот переход, остановиться лицом к Вене и задом к Цнайму, и ежели бы ему удалось предупредить французов, то он должен был задерживать их, сколько мог. Сам же Кутузов со всеми тяжестями тронулся к Цнайму.
Пройдя с голодными, разутыми солдатами, без дороги, по горам, в бурную ночь сорок пять верст, растеряв третью часть отсталыми, Багратион вышел в Голлабрун на венско цнаймскую дорогу несколькими часами прежде французов, подходивших к Голлабруну из Вены. Кутузову надо было итти еще целые сутки с своими обозами, чтобы достигнуть Цнайма, и потому, чтобы спасти армию, Багратион должен был с четырьмя тысячами голодных, измученных солдат удерживать в продолжение суток всю неприятельскую армию, встретившуюся с ним в Голлабруне, что было, очевидно, невозможно. Но странная судьба сделала невозможное возможным. Успех того обмана, который без боя отдал венский мост в руки французов, побудил Мюрата пытаться обмануть так же и Кутузова. Мюрат, встретив слабый отряд Багратиона на цнаймской дороге, подумал, что это была вся армия Кутузова. Чтобы несомненно раздавить эту армию, он поджидал отставшие по дороге из Вены войска и с этою целью предложил перемирие на три дня, с условием, чтобы те и другие войска не изменяли своих положений и не трогались с места. Мюрат уверял, что уже идут переговоры о мире и что потому, избегая бесполезного пролития крови, он предлагает перемирие. Австрийский генерал граф Ностиц, стоявший на аванпостах, поверил словам парламентера Мюрата и отступил, открыв отряд Багратиона. Другой парламентер поехал в русскую цепь объявить то же известие о мирных переговорах и предложить перемирие русским войскам на три дня. Багратион отвечал, что он не может принимать или не принимать перемирия, и с донесением о сделанном ему предложении послал к Кутузову своего адъютанта.
Перемирие для Кутузова было единственным средством выиграть время, дать отдохнуть измученному отряду Багратиона и пропустить обозы и тяжести (движение которых было скрыто от французов), хотя один лишний переход до Цнайма. Предложение перемирия давало единственную и неожиданную возможность спасти армию. Получив это известие, Кутузов немедленно послал состоявшего при нем генерал адъютанта Винценгероде в неприятельский лагерь. Винценгероде должен был не только принять перемирие, но и предложить условия капитуляции, а между тем Кутузов послал своих адъютантов назад торопить сколь возможно движение обозов всей армии по кремско цнаймской дороге. Измученный, голодный отряд Багратиона один должен был, прикрывая собой это движение обозов и всей армии, неподвижно оставаться перед неприятелем в восемь раз сильнейшим.
Ожидания Кутузова сбылись как относительно того, что предложения капитуляции, ни к чему не обязывающие, могли дать время пройти некоторой части обозов, так и относительно того, что ошибка Мюрата должна была открыться очень скоро. Как только Бонапарте, находившийся в Шенбрунне, в 25 верстах от Голлабруна, получил донесение Мюрата и проект перемирия и капитуляции, он увидел обман и написал следующее письмо к Мюрату:
Au prince Murat. Schoenbrunn, 25 brumaire en 1805 a huit heures du matin.
«II m'est impossible de trouver des termes pour vous exprimer mon mecontentement. Vous ne commandez que mon avant garde et vous n'avez pas le droit de faire d'armistice sans mon ordre. Vous me faites perdre le fruit d'une campagne. Rompez l'armistice sur le champ et Mariechez a l'ennemi. Vous lui ferez declarer,que le general qui a signe cette capitulation, n'avait pas le droit de le faire, qu'il n'y a que l'Empereur de Russie qui ait ce droit.
«Toutes les fois cependant que l'Empereur de Russie ratifierait la dite convention, je la ratifierai; mais ce n'est qu'une ruse.Mariechez, detruisez l'armee russe… vous etes en position de prendre son bagage et son artiller.
«L'aide de camp de l'Empereur de Russie est un… Les officiers ne sont rien quand ils n'ont pas de pouvoirs: celui ci n'en avait point… Les Autrichiens se sont laisse jouer pour le passage du pont de Vienne, vous vous laissez jouer par un aide de camp de l'Empereur. Napoleon».
[Принцу Мюрату. Шенбрюнн, 25 брюмера 1805 г. 8 часов утра.
Я не могу найти слов чтоб выразить вам мое неудовольствие. Вы командуете только моим авангардом и не имеете права делать перемирие без моего приказания. Вы заставляете меня потерять плоды целой кампании. Немедленно разорвите перемирие и идите против неприятеля. Вы объявите ему, что генерал, подписавший эту капитуляцию, не имел на это права, и никто не имеет, исключая лишь российского императора.
Впрочем, если российский император согласится на упомянутое условие, я тоже соглашусь; но это не что иное, как хитрость. Идите, уничтожьте русскую армию… Вы можете взять ее обозы и ее артиллерию.
Генерал адъютант российского императора обманщик… Офицеры ничего не значат, когда не имеют власти полномочия; он также не имеет его… Австрийцы дали себя обмануть при переходе венского моста, а вы даете себя обмануть адъютантам императора.
Наполеон.]
Адъютант Бонапарте во всю прыть лошади скакал с этим грозным письмом к Мюрату. Сам Бонапарте, не доверяя своим генералам, со всею гвардией двигался к полю сражения, боясь упустить готовую жертву, а 4.000 ный отряд Багратиона, весело раскладывая костры, сушился, обогревался, варил в первый раз после трех дней кашу, и никто из людей отряда не знал и не думал о том, что предстояло ему.


В четвертом часу вечера князь Андрей, настояв на своей просьбе у Кутузова, приехал в Грунт и явился к Багратиону.
Адъютант Бонапарте еще не приехал в отряд Мюрата, и сражение еще не начиналось. В отряде Багратиона ничего не знали об общем ходе дел, говорили о мире, но не верили в его возможность. Говорили о сражении и тоже не верили и в близость сражения. Багратион, зная Болконского за любимого и доверенного адъютанта, принял его с особенным начальническим отличием и снисхождением, объяснил ему, что, вероятно, нынче или завтра будет сражение, и предоставил ему полную свободу находиться при нем во время сражения или в ариергарде наблюдать за порядком отступления, «что тоже было очень важно».
– Впрочем, нынче, вероятно, дела не будет, – сказал Багратион, как бы успокоивая князя Андрея.
«Ежели это один из обыкновенных штабных франтиков, посылаемых для получения крестика, то он и в ариергарде получит награду, а ежели хочет со мной быть, пускай… пригодится, коли храбрый офицер», подумал Багратион. Князь Андрей ничего не ответив, попросил позволения князя объехать позицию и узнать расположение войск с тем, чтобы в случае поручения знать, куда ехать. Дежурный офицер отряда, мужчина красивый, щеголевато одетый и с алмазным перстнем на указательном пальце, дурно, но охотно говоривший по французски, вызвался проводить князя Андрея.
Со всех сторон виднелись мокрые, с грустными лицами офицеры, чего то как будто искавшие, и солдаты, тащившие из деревни двери, лавки и заборы.
– Вот не можем, князь, избавиться от этого народа, – сказал штаб офицер, указывая на этих людей. – Распускают командиры. А вот здесь, – он указал на раскинутую палатку маркитанта, – собьются и сидят. Нынче утром всех выгнал: посмотрите, опять полна. Надо подъехать, князь, пугнуть их. Одна минута.
– Заедемте, и я возьму у него сыру и булку, – сказал князь Андрей, который не успел еще поесть.
– Что ж вы не сказали, князь? Я бы предложил своего хлеба соли.
Они сошли с лошадей и вошли под палатку маркитанта. Несколько человек офицеров с раскрасневшимися и истомленными лицами сидели за столами, пили и ели.
– Ну, что ж это, господа, – сказал штаб офицер тоном упрека, как человек, уже несколько раз повторявший одно и то же. – Ведь нельзя же отлучаться так. Князь приказал, чтобы никого не было. Ну, вот вы, г. штабс капитан, – обратился он к маленькому, грязному, худому артиллерийскому офицеру, который без сапог (он отдал их сушить маркитанту), в одних чулках, встал перед вошедшими, улыбаясь не совсем естественно.
– Ну, как вам, капитан Тушин, не стыдно? – продолжал штаб офицер, – вам бы, кажется, как артиллеристу надо пример показывать, а вы без сапог. Забьют тревогу, а вы без сапог очень хороши будете. (Штаб офицер улыбнулся.) Извольте отправляться к своим местам, господа, все, все, – прибавил он начальнически.