Американская психологическая ассоциация

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
О сорте пива см. American Pale Ale
Американская психологическая ассоциация
American Psychological Association (APA)
Штаб-квартира:

750 First Street, NE, Вашингтон (округ Колумбия)

Официальный язык:

английский

Руководители
Президент

Барри С. Энтон

CEO

Норман Б. Андерсон

Основание

Июль 1892 года

Число сотрудников

134 000 чел.

Американская психологическая ассоциация (АПА) (англ. American Psychological Association, APA) — одно из наиболее влиятельных объединений профессиональных психологов в мире, включающее специалистов из США и Канады, ассоциированных членов из других стран. В ней состоят порядка 150 тыс. членов, бюджет организации составляет около 70 миллионов долларов. «Миссия» АПА — «Продвигать психологию как науку, профессию и средство совершенствования благополучия, психического здоровья и образования людей».

АПА была основана в июле 1892 года группой из 26 психологов в университете Кларка, первым президентом стал Г.Стенли Холл. В настоящее время ассоциация состоит из 54 подразделений по областям науки и практики и 58 региональных отделений в США и Канаде.

Выборы президента АПА производятся ежегодно.





История

29 августа 1929 года. Карлом Мюрчисоном был опубликован первый каталог членов АПА — «Психологический реестр» (Psychological Register).

Во время реорганизации АПА в 1945 году была создана система секций (divisions), каждая из которых имеет свой номер. Однако в АПА нет четвёртой и одиннадцатой секции. Четвёртая секция предназначалась для Психометрического общества, но оно отказалось от вступления в АПА, а одиннадцатая (патопсихологии и психотерапии) была присоединена к двенадцатой (клинической психологии).

29 августа 1969 в Чикаго не начался очередной съезд АПА. Из-за жестокости, проявленной чикагской полицией к протестующим против войны во Вьетнаме на Национальном демократическом конвенте 1968 года, АПА перенесла свой ежегодный съезд в Вашингтон, где он начался 31 августа.

В 2007 году ассоциация принимала участие в организации первого «Дня психологии», приуроченного к Всемирному дню психического здоровья.

Кризис и раскол

На протяжении XX века в АПА происходили постоянные столкновения между противоборствующими группами её членов. Одно из самых масштабных противостояний наблюдалось между теоретиками и экспериментаторами, с одной стороны, и прикладными психологами, с другой стороны. Опрос, проведённый в 1957 году в отделении экспериментальной психологии, показал, что только 55% членов одобрили АПА, 30% высказались против этой организации, и было выявлено растущее желание экспериментаторов покинуть её. Сохранявшаяся на протяжении десятилетий напряжённость между сообществами практиков и «академиков» резко обострилась в 1980-х годах, когда практики оказались в большинстве. Если в 1940 году академической психологией занимались около 70% членов АПА, то в 1985 году — лишь 33%[1]. «Академики» часто заявляли, что АПА стремится удовлетворить интересы гильдии практиков, в том числе получение страховочных выплат, возможность выписывания рецептов на психоактивные препараты, обеспечение для клинических психологов таких же госпитальных привилегий, что и для психиатров. В течение второй половины XX века было предпринято несколько попыток разрешить эти противоречия путём реорганизации АПА. Однако с течением времени «академикам» становилось всё сложнее добиваться нужных им решений, поэтому многие из них уходили из АПА. Последняя попытка реорганизации была предпринята в феврале 1987 года. Обсуждение плана реорганизации было эмоциональным и происходило в обстановке конфликтов, интриг и взаимных обвинений в недоверии. Частнопрактикующий психолог Стэнли Грэм, ставший президентом АПА в 1990 году, сначала подписал документ о реорганизации, но вскоре изменил свою позицию и начал выступать против его ратификации. В итоге многие академики, по словам бывшего президента АПА Логана Райта, сделали вывод, что «АРА стала гильдией, контролируемой представителями мелкого бизнеса». Сторонники академической психологии создали свою собственную организацию под названием Американское психологическое общество[en] (American Psychological Society, APS), впоследствии переименованную в Ассоциацию психологической науки (Association for Psychological Science). Между этими организациями возникли враждебные отношения. Совет АПА пытался снять членов конкурирующей организации с руководящих позиций в АПА под предлогом конфликта интересов. Попытки оказались безуспешными, но большинство членов Американского психологического общества покинули АПА добровольно. Как отмечает Т. Лихи, «стремление психологов-практиков иметь своё профессиональное общество оказалось несовместимым со стремлением академических учёных иметь научное общество». Он объясняет это тем, что психология слишком обширна и разнообразна, чтобы поддаваться унификации[2].

Список президентов АПА

Отрывок, характеризующий Американская психологическая ассоциация

– Вы пьете водку, граф? – сказала княжна Марья, и эти слова вдруг разогнали тени прошедшего.
– Расскажите же про себя, – сказала княжна Марья. – Про вас рассказывают такие невероятные чудеса.
– Да, – с своей, теперь привычной, улыбкой кроткой насмешки отвечал Пьер. – Мне самому даже рассказывают про такие чудеса, каких я и во сне не видел. Марья Абрамовна приглашала меня к себе и все рассказывала мне, что со мной случилось, или должно было случиться. Степан Степаныч тоже научил меня, как мне надо рассказывать. Вообще я заметил, что быть интересным человеком очень покойно (я теперь интересный человек); меня зовут и мне рассказывают.
Наташа улыбнулась и хотела что то сказать.
– Нам рассказывали, – перебила ее княжна Марья, – что вы в Москве потеряли два миллиона. Правда это?
– А я стал втрое богаче, – сказал Пьер. Пьер, несмотря на то, что долги жены и необходимость построек изменили его дела, продолжал рассказывать, что он стал втрое богаче.
– Что я выиграл несомненно, – сказал он, – так это свободу… – начал он было серьезно; но раздумал продолжать, заметив, что это был слишком эгоистический предмет разговора.
– А вы строитесь?
– Да, Савельич велит.
– Скажите, вы не знали еще о кончине графини, когда остались в Москве? – сказала княжна Марья и тотчас же покраснела, заметив, что, делая этот вопрос вслед за его словами о том, что он свободен, она приписывает его словам такое значение, которого они, может быть, не имели.
– Нет, – отвечал Пьер, не найдя, очевидно, неловким то толкование, которое дала княжна Марья его упоминанию о своей свободе. – Я узнал это в Орле, и вы не можете себе представить, как меня это поразило. Мы не были примерные супруги, – сказал он быстро, взглянув на Наташу и заметив в лице ее любопытство о том, как он отзовется о своей жене. – Но смерть эта меня страшно поразила. Когда два человека ссорятся – всегда оба виноваты. И своя вина делается вдруг страшно тяжела перед человеком, которого уже нет больше. И потом такая смерть… без друзей, без утешения. Мне очень, очень жаль еe, – кончил он и с удовольствием заметил радостное одобрение на лице Наташи.
– Да, вот вы опять холостяк и жених, – сказала княжна Марья.
Пьер вдруг багрово покраснел и долго старался не смотреть на Наташу. Когда он решился взглянуть на нее, лицо ее было холодно, строго и даже презрительно, как ему показалось.
– Но вы точно видели и говорили с Наполеоном, как нам рассказывали? – сказала княжна Марья.
Пьер засмеялся.
– Ни разу, никогда. Всегда всем кажется, что быть в плену – значит быть в гостях у Наполеона. Я не только не видал его, но и не слыхал о нем. Я был гораздо в худшем обществе.
Ужин кончался, и Пьер, сначала отказывавшийся от рассказа о своем плене, понемногу вовлекся в этот рассказ.
– Но ведь правда, что вы остались, чтоб убить Наполеона? – спросила его Наташа, слегка улыбаясь. – Я тогда догадалась, когда мы вас встретили у Сухаревой башни; помните?
Пьер признался, что это была правда, и с этого вопроса, понемногу руководимый вопросами княжны Марьи и в особенности Наташи, вовлекся в подробный рассказ о своих похождениях.
Сначала он рассказывал с тем насмешливым, кротким взглядом, который он имел теперь на людей и в особенности на самого себя; но потом, когда он дошел до рассказа об ужасах и страданиях, которые он видел, он, сам того не замечая, увлекся и стал говорить с сдержанным волнением человека, в воспоминании переживающего сильные впечатления.
Княжна Марья с кроткой улыбкой смотрела то на Пьера, то на Наташу. Она во всем этом рассказе видела только Пьера и его доброту. Наташа, облокотившись на руку, с постоянно изменяющимся, вместе с рассказом, выражением лица, следила, ни на минуту не отрываясь, за Пьером, видимо, переживая с ним вместе то, что он рассказывал. Не только ее взгляд, но восклицания и короткие вопросы, которые она делала, показывали Пьеру, что из того, что он рассказывал, она понимала именно то, что он хотел передать. Видно было, что она понимала не только то, что он рассказывал, но и то, что он хотел бы и не мог выразить словами. Про эпизод свой с ребенком и женщиной, за защиту которых он был взят, Пьер рассказал таким образом:
– Это было ужасное зрелище, дети брошены, некоторые в огне… При мне вытащили ребенка… женщины, с которых стаскивали вещи, вырывали серьги…
Пьер покраснел и замялся.
– Тут приехал разъезд, и всех тех, которые не грабили, всех мужчин забрали. И меня.
– Вы, верно, не все рассказываете; вы, верно, сделали что нибудь… – сказала Наташа и помолчала, – хорошее.
Пьер продолжал рассказывать дальше. Когда он рассказывал про казнь, он хотел обойти страшные подробности; но Наташа требовала, чтобы он ничего не пропускал.
Пьер начал было рассказывать про Каратаева (он уже встал из за стола и ходил, Наташа следила за ним глазами) и остановился.
– Нет, вы не можете понять, чему я научился у этого безграмотного человека – дурачка.
– Нет, нет, говорите, – сказала Наташа. – Он где же?
– Его убили почти при мне. – И Пьер стал рассказывать последнее время их отступления, болезнь Каратаева (голос его дрожал беспрестанно) и его смерть.
Пьер рассказывал свои похождения так, как он никогда их еще не рассказывал никому, как он сам с собою никогда еще не вспоминал их. Он видел теперь как будто новое значение во всем том, что он пережил. Теперь, когда он рассказывал все это Наташе, он испытывал то редкое наслаждение, которое дают женщины, слушая мужчину, – не умные женщины, которые, слушая, стараются или запомнить, что им говорят, для того чтобы обогатить свой ум и при случае пересказать то же или приладить рассказываемое к своему и сообщить поскорее свои умные речи, выработанные в своем маленьком умственном хозяйстве; а то наслажденье, которое дают настоящие женщины, одаренные способностью выбирания и всасыванья в себя всего лучшего, что только есть в проявлениях мужчины. Наташа, сама не зная этого, была вся внимание: она не упускала ни слова, ни колебания голоса, ни взгляда, ни вздрагиванья мускула лица, ни жеста Пьера. Она на лету ловила еще не высказанное слово и прямо вносила в свое раскрытое сердце, угадывая тайный смысл всей душевной работы Пьера.
Княжна Марья понимала рассказ, сочувствовала ему, но она теперь видела другое, что поглощало все ее внимание; она видела возможность любви и счастия между Наташей и Пьером. И в первый раз пришедшая ей эта мысль наполняла ее душу радостию.
Было три часа ночи. Официанты с грустными и строгими лицами приходили переменять свечи, но никто не замечал их.
Пьер кончил свой рассказ. Наташа блестящими, оживленными глазами продолжала упорно и внимательно глядеть на Пьера, как будто желая понять еще то остальное, что он не высказал, может быть. Пьер в стыдливом и счастливом смущении изредка взглядывал на нее и придумывал, что бы сказать теперь, чтобы перевести разговор на другой предмет. Княжна Марья молчала. Никому в голову не приходило, что три часа ночи и что пора спать.
– Говорят: несчастия, страдания, – сказал Пьер. – Да ежели бы сейчас, сию минуту мне сказали: хочешь оставаться, чем ты был до плена, или сначала пережить все это? Ради бога, еще раз плен и лошадиное мясо. Мы думаем, как нас выкинет из привычной дорожки, что все пропало; а тут только начинается новое, хорошее. Пока есть жизнь, есть и счастье. Впереди много, много. Это я вам говорю, – сказал он, обращаясь к Наташе.
– Да, да, – сказала она, отвечая на совсем другое, – и я ничего бы не желала, как только пережить все сначала.
Пьер внимательно посмотрел на нее.
– Да, и больше ничего, – подтвердила Наташа.
– Неправда, неправда, – закричал Пьер. – Я не виноват, что я жив и хочу жить; и вы тоже.
Вдруг Наташа опустила голову на руки и заплакала.
– Что ты, Наташа? – сказала княжна Марья.
– Ничего, ничего. – Она улыбнулась сквозь слезы Пьеру. – Прощайте, пора спать.
Пьер встал и простился.

Княжна Марья и Наташа, как и всегда, сошлись в спальне. Они поговорили о том, что рассказывал Пьер. Княжна Марья не говорила своего мнения о Пьере. Наташа тоже не говорила о нем.
– Ну, прощай, Мари, – сказала Наташа. – Знаешь, я часто боюсь, что мы не говорим о нем (князе Андрее), как будто мы боимся унизить наше чувство, и забываем.
Княжна Марья тяжело вздохнула и этим вздохом признала справедливость слов Наташи; но словами она не согласилась с ней.
– Разве можно забыть? – сказала она.
– Мне так хорошо было нынче рассказать все; и тяжело, и больно, и хорошо. Очень хорошо, – сказала Наташа, – я уверена, что он точно любил его. От этого я рассказала ему… ничего, что я рассказала ему? – вдруг покраснев, спросила она.
– Пьеру? О нет! Какой он прекрасный, – сказала княжна Марья.
– Знаешь, Мари, – вдруг сказала Наташа с шаловливой улыбкой, которой давно не видала княжна Марья на ее лице. – Он сделался какой то чистый, гладкий, свежий; точно из бани, ты понимаешь? – морально из бани. Правда?
– Да, – сказала княжна Марья, – он много выиграл.
– И сюртучок коротенький, и стриженые волосы; точно, ну точно из бани… папа, бывало…
– Я понимаю, что он (князь Андрей) никого так не любил, как его, – сказала княжна Марья.
– Да, и он особенный от него. Говорят, что дружны мужчины, когда совсем особенные. Должно быть, это правда. Правда, он совсем на него не похож ничем?
– Да, и чудесный.
– Ну, прощай, – отвечала Наташа. И та же шаловливая улыбка, как бы забывшись, долго оставалась на ее лице.


Пьер долго не мог заснуть в этот день; он взад и вперед ходил по комнате, то нахмурившись, вдумываясь во что то трудное, вдруг пожимая плечами и вздрагивая, то счастливо улыбаясь.
Он думал о князе Андрее, о Наташе, об их любви, и то ревновал ее к прошедшему, то упрекал, то прощал себя за это. Было уже шесть часов утра, а он все ходил по комнате.