Анатолий (Грисюк)

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Митрополит Анатолий<tr><td colspan="2" style="text-align: center; border-top: solid darkgray 1px;"></td></tr>
Митрополит Одесский и Херсонский
до 18 мая 1932 года — архиепископ
сентябрь 1928 — июль 1936
Предшественник: Онуфрий (Гагалюк)
Преемник: Тихон (Русинов)
Архиепископ Самарский и Ставропольский
до августа 1923 года — епископ
28 февраля 1922 — сентябрь 1928
Предшественник: Филарет (Никольский)
Преемник: Сергий (Зверев)
Епископ Чистопольский,
викарий Казанской епархии
29 июня 1913 — 28 февраля 1922
Предшественник: Анастасий (Александров)
Преемник: Иоасаф (Удалов)
 
Имя при рождении: Андрей Григорьевич Грисюк
Рождение: 19 (31) августа 1880(1880-08-31)
Ковель[1], Волынская губерния
Смерть: 23 января 1938(1938-01-23) (57 лет)
республика Коми

Митрополит Анато́лий (в миру Андре́й Григо́рьевич Грисю́к; 19 (31) августа 1880, город Ковель, Волынская губерния23 января 1938, республика Коми) — епископ Православной Российской Церкви; с 1928 года архиепископ (с 1932 года митрополит) Одесский и Херсонский; историк церкви.

Прославлен в лике святых Русской Православной Церкви в 2000.





Биография

Родился в семье бухгалтера. Окончил Кременецкое духовное училище (1894), Волынскую духовную семинарию (1900) и Киевскую Духовную академию (1904) со степенью кандидата богословия. В 1903 году был пострижен в монашество и в мае 1904 года рукоположён во иеромонаха.

С августа 1904 по август 1905 года был профессорским стипендиатом академии по кафедре общей церковной истории. С 3 июня 1905 года — исполняющий должность доцента по кафедре общей церковной истории Киевской духовной академии ( с августа 1910 года — по кафедре истории древней церкви). С августа 1905 года занимался научными исследованиями при Русском археологическом институте в Константинополе.

В 1911 году ему присвоена степень магистра богословия за диссертацию: «Исторический очерк Сирийского монашества до половины VI века» и он был утверждён доцентом академии. Эта работа была удостоена премии митрополита Макария.

В Киево-Михайловском монастыре, 29 августа 1911 года он был возведён в сан архимандрита. С 10 января 1912 года — сверхштатный экстраординарный профессор Киевской духовной академии; с мая 1912 года — в штате. С 8 июня 1912 года — инспектор и экстраординарный профессор Московской духовной академии.

С 6 июня 1913 года — ректор Казанской духовной академии, читал в ней лекции по истории древней церкви. Был последним ректором в истории академии.

Знал классические и некоторые восточные языки, изучал первоисточники истории христианства на Древнем Востоке, отличался «страстным стремлением докопаться до самой мудрёной хронологической даты». Избирался членом Совета Казанского отдела Русского собрания.[2]

Архиерей

29 июня 1913 года хиротонисан во епископа Чистопольского, второго викария Казанской епархии (ректоры академии посвящались в сан викарного епископа Чистопольского). С июля 1914 года — второй викарий Казанской епархии.

После официального закрытия академии советской властью она, сохраняя учебную программу, работала в частном порядке. Поскольку здание академии было отобрано, то лекции читались на дому у профессоров, а совет академии собирался на квартире её ректора. В начале 1921 году чекисты перехватили присланный епископом Анатолием Патриарху Тихону пакет с отчётом о учебной деятельности академии, что привело к появлению письма из ВЧК в Наркомюст, в котором, в частности, говорилось: «Наличность в Казани подобного очага мракобесия, руководимого духовно-административным центром… нежелательна. Просим вас принять меры к пресечению дальнейшей деятельности указанного учреждения».

В марте 1921 года епископ Анатолий был арестован и приговорён к одному году принудительных работ. Был отправлен в Москву и заключён на несколько месяцев в Бутырскую тюрьму, где его жестоко избили, сломали челюсть и два ребра.

С 28 февраля 1922 года — епископ Самарский и Ставропольский.

24 февраля 1923 года вновь арестован за противодействие обновленческому движению (формальным поводом для ареста послужило найденное при обыске в его квартире антисоветское воззвание, написанное от его имени; сам владыка Анатолий заявил, что это фальшивка).

4 августа 1923 года ненадолго освобождён, вскоре возведён Патриархом Тихоном в сан архиепископа.

Ссылка в Туркмению

18 сентября 1923 года был вновь арестован, обвинен в распространении антисоветских слухов и выслан на три года в административном порядке в Туркмению — в город Полторацк (ныне Ашхабад), а с 1925 года — в Красноводск.

Продолжал интересоваться научными вопросами в ссылке, из которой писал профессору А. И. Бриллиантову: «А что до нас, то мы теперь не столько изучаем древнюю церковную историю, сколько являемся жертвами трагизма новейшей русской церковной истории. Служебная и неслужебная одиссея поставила нас далеко от библиотек и даже от собственного небольшого собрания книг по специальности. Очень любопытно было бы узнать — каково состояние науки древней церковной истории в Европе после войны и какие открытия, капитальные издания и крупные исследования можно там отметить…». Вернулся из ссылки в 1927 году.

Поддержал митрополита Сергия (Страгородского). С 1927 года — постоянный член Временного Священного Синода при Заместителе Патриаршего Местоблюстителя (распущен в 1935 году).

Одесский владыка

С сентября 1928 года — архиепископ Одесский и Херсонский[3].

18 мая 1932 года все члены Синода, имевшие на тот момент сан архиепископов, в том числе и архиепископ Анатолий, были возведены в сан митрополитов с предоставлением права ношения белого клобука и креста на митре[4].

С 1934 по 1935 годы — временно управляющий Харьковской епархией. В этот период власти закрыли многие храмы епархии (ряд церквей были взорваны), арестовали значительную часть духовенства. Митрополита неоднократно вызывали на допросы в управление ГПУ, то глубокой ночью, то во время богослужения (в последнем случае митрополит сначала завершал службу, несмотря на недовольство чекистов).

По отзывам верующих и духовенства, был добрым и всем доступным человеком, прекрасным проповедником. По воспоминаниям митрополита Мануила (Лемешевского), «по внешности был малого роста, щуплый, сутуловатый, всегда смотревший вниз, — производил впечатление человека, углублённого в себя и занятого своими мыслями».

Последний арест и заключение на Севере

Арестован в ночь с 9 на 10 августа 1936 года. Обвинён в том, что «связался с католическим ксёндзом города Николаева Зноско Христианом Леонтьевичем, с которым вёл переговоры об установлении антисоветского блока путём воссоединения восточной (православной) и западной (католической) церквей на началах унии, с подчинением православной церкви папе Римскому. В повседневной своей деятельности вёл антисоветскую агитацию и в форме контрреволюционных высказываний систематически внедрял антисоветские установки духовенству и церковникам, воспитывая их таким путём в контрреволюционном направлении». В ответ на эти обвинения заявил, что антисоветской агитацией не занимался, а также «связи с представителями католической церкви я не имел и никаких переговоров об объединении православных и католиков не вёл. Заявляю, что я убежденный антикатолик и по своим религиозным воззрениям, как православный архиерей, не мог вести таких переговоров. С католическим же священником имел разговор частного характера». Был отправлен в Москву, где заключён в Бутырскую тюрьму. Уже в это время был тяжело болен, у него отнимались ноги.

21 января 1937 года Особое Совещание при НКВД СССР приговорило митрополита Анатолия к пяти годам заключения в лагерь. Несмотря на болезнь, его отправили общим этапом вместе с уголовниками, которые в дороге обворовали митрополита. Часть пути узники проезжали по железной дороге, затем шли пешком — по снегу в условиях суровой, близкой к заполярной зимы. Владыка Анатолий с трудом передвигался: когда он падал, ему разрешали сесть в кузов грузовика и везли до тех пор, пока он не приходил в себя, а затем снова гнали пешком.

В феврале 1937 году прибыл в Кылтовскую сельхозколонию в Коми (см. Крестовоздвиженский Кылтовский женский монастырь), в мае отправлен на общие работы. В октябре в связи с ухудшением состояния здоровья переведён на инвалидности, но уже в ноябре его вновь вывели на общие лагерные работы. К этому времени почти ослеп. Из отчёта администрации лагеря: «Работу выполняет на 62 %. По старости работает слабо, но старается».

Смерть в лагере

В январе 1938 года был помещён в лагерную больницу, где скончался. В его жизнеописании сказано, что перед самой смертью от владыки потребовали, чтобы он отдал своё Евангелие и нательный крест, с которым он никогда не расставался. Евангелие вырвали из его рук силой, но крест он не отдалК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 3230 дней].

Канонизация

Канонизован как местночтимый святой Херсонской епархии Украинской православной церковью в 1997 года.

Причислен к лику святых Новомучеников и Исповедников Российских на Юбилейном Архиерейском соборе Русской православной церкви в августе 2000 года для общецерковного почитания.

Труды

  • Какое значение имело Преображение Господне в новозаветном строительстве. // «Волынские епархиальные ведомости». 1904. № 25.
  • Слово, сказанное вместо запричастного стиха в день годичного поминовения основателей и благотворителей Киевской Духовной Академии и всех в ней учивших и учившихся. // Труды Киевской духовной академии. 1905, февраль, с. 169.
  • «Слово на Пассию в день Благовещения Пресвятой Богородицы 25 марта 1905 года». // Труды Киевской духовной академии. 1905, апрель, с. 666; Киев, 1895.
  • «Письма с Востока» // «Труды Киевской духовной академии». 1906, февраль, с. 317.
  • Слово в честь и память Св. Иоанна Златоуста. Киев, 1907.
  • Проф. Амфиан Степанович Лебедев. // «Труды Киевской духовной академии». 1910, март.
  • Памяти проф. В. В. Болотова // «Труды Киевской духовной академии». 1910, апрель.
  • Проф. Константин Дмитриевич Попов (Некролог) // «Труды Киевской духовной академии». 1911, июль-август.
  • Исторический очерк Сирийского монашества до половины VI-го века. Киев, 1911.
  • Св. Флавиан, архиепископ Константинопольский, исповедник. Киев, 1912.
  • «Знаменитый документ» // «Православный собеседник». 1913, сентябрь, с. 1-7.
  • Дельфийская надпись и её значение для хронологии Ап. Павла. // «Труды Киевской духовной академии». 1913, январь.
  • Речь при наречении его во епископа Чистопольского, вик. Казанской епархии // «Православный собеседник». 1913, июль-август, с. 1-8.
  • «Дельфийская надпись и её значение для хронологии Ап. Павла» // «Труды Киевской духовной академии». 1913, январь, с. 49.
  • «Проф. Амфиан Степанович Лебедев». // Труды Киевской духовной академии. 1910, март, с. 441.
  • «Памяти проф. В. В. Болотова». // Труды Киевской духовной академии. 1910, апрель, с. 557.
  • «Проф. Константин Дмитриевич Попов» (Некролог). // Труды Киевской духовной академии. 1911, июль-август, с. 541.
  • Слово на четвертую Пассию. «О суде над миром сим». // Труды Киевской духовной академии. 1909, апрель, с. 12.
  • Слово в день св. Ап. и Еванг. Иоанна Богослова. // Труды Труды Киевской духовной академии. 1909, ноябрь, с. 1.
  • Св. Флавиан, архиепископ Константинопольский, исповедник. Киев, 1912.
  • «Правила о премии Высокопреосв. Стефана, архиепископа Курского и Обоянского» // «Православный собеседник» 1914, март, с. 1-2.
  • Речь, сказанная при погребении проф. Терновского. Киев, 1916.

Напишите отзыв о статье "Анатолий (Грисюк)"

Примечания

  1. По другим сведениям в Кременецком уезде (см. «Московские профессора XVIII — начала XX веков»).
  2. [www.hrono.info/organ/rossiya/kazan_ru_sobr.html Казанский Отдел Русского Собрания на сайте «Хронос».]
  3. [books.google.com/books?id=kSskAQAAIAAJ&pg=PA182&dq=%22%D1%83+%D0%B6%D0%BE%D0%B2%D1%82%D0%BD%D1%96+1927+%D1%80.+%D0%B1%D1%83%D0%BB%D0%BE+%D0%BF%D1%80%D0%B8%D0%B7%D0%BD%D0%B0%D1%87%D0%B5%D0%BD%D0%BE+%D0%B0%D1%80%D1%85%D1%96%D1%94%D0%BF%D0%B8%D1%81%D0%BA%D0%BE%D0%BF%D0%B0+%D0%90%D0%BD%D0%B0%D1%82%D0%BE%D0%BB%D1%96%D1%8F+%28%D0%93%D1%80%D0%B8%D1%81%D1%8E%D0%BA%D0%B0%29%2C+%D1%8F%D0%BA%D0%BE%D0%BC%D1%83+%D0%B7+%D0%B2%D0%B5%D1%80%D0%B5%D1%81%D0%BD%D1%8F+1928+%D1%80.+%D1%96+%D0%B1%D1%83%D0%BB%D0%BE+%D0%B2%D0%B2%D1%96%D1%80%D0%B5%D0%BD%D0%BE+%D0%BE%D0%B1%27%D1%94%D0%B4%D0%BD%D0%B0%D0%BD%D1%83+%D0%9E%D0%B4%D0%B5%D1%81%D1%8C%D0%BA%D1%83+%D1%94%D0%BF%D0%B0%D1%80%D1%85%D1%96%D1%8E.%22 Культура народов Причерноморья - Выпуски 43-46] 2003
  4. Журнал Московской Патриархии. — 1932. — № 11—12. — С. 2

Литература

Ссылки

  • [www.ortho-rus.ru/cgi-bin/ps_file.cgi?2_4314 Анатолий (Грисюк)] на сайте «Русское православие»
  • [www.solovki.ca/new_saints_12/12_43.htm Биография]

Отрывок, характеризующий Анатолий (Грисюк)

– Не холодно ли вам? – спросил он. Они не отвечали и засмеялись. Диммлер из задних саней что то кричал, вероятно смешное, но нельзя было расслышать, что он кричал.
– Да, да, – смеясь отвечали голоса.
– Однако вот какой то волшебный лес с переливающимися черными тенями и блестками алмазов и с какой то анфиладой мраморных ступеней, и какие то серебряные крыши волшебных зданий, и пронзительный визг каких то зверей. «А ежели и в самом деле это Мелюковка, то еще страннее то, что мы ехали Бог знает где, и приехали в Мелюковку», думал Николай.
Действительно это была Мелюковка, и на подъезд выбежали девки и лакеи со свечами и радостными лицами.
– Кто такой? – спрашивали с подъезда.
– Графские наряженные, по лошадям вижу, – отвечали голоса.


Пелагея Даниловна Мелюкова, широкая, энергическая женщина, в очках и распашном капоте, сидела в гостиной, окруженная дочерьми, которым она старалась не дать скучать. Они тихо лили воск и смотрели на тени выходивших фигур, когда зашумели в передней шаги и голоса приезжих.
Гусары, барыни, ведьмы, паясы, медведи, прокашливаясь и обтирая заиндевевшие от мороза лица в передней, вошли в залу, где поспешно зажигали свечи. Паяц – Диммлер с барыней – Николаем открыли пляску. Окруженные кричавшими детьми, ряженые, закрывая лица и меняя голоса, раскланивались перед хозяйкой и расстанавливались по комнате.
– Ах, узнать нельзя! А Наташа то! Посмотрите, на кого она похожа! Право, напоминает кого то. Эдуард то Карлыч как хорош! Я не узнала. Да как танцует! Ах, батюшки, и черкес какой то; право, как идет Сонюшке. Это еще кто? Ну, утешили! Столы то примите, Никита, Ваня. А мы так тихо сидели!
– Ха ха ха!… Гусар то, гусар то! Точно мальчик, и ноги!… Я видеть не могу… – слышались голоса.
Наташа, любимица молодых Мелюковых, с ними вместе исчезла в задние комнаты, куда была потребована пробка и разные халаты и мужские платья, которые в растворенную дверь принимали от лакея оголенные девичьи руки. Через десять минут вся молодежь семейства Мелюковых присоединилась к ряженым.
Пелагея Даниловна, распорядившись очисткой места для гостей и угощениями для господ и дворовых, не снимая очков, с сдерживаемой улыбкой, ходила между ряжеными, близко глядя им в лица и никого не узнавая. Она не узнавала не только Ростовых и Диммлера, но и никак не могла узнать ни своих дочерей, ни тех мужниных халатов и мундиров, которые были на них.
– А это чья такая? – говорила она, обращаясь к своей гувернантке и глядя в лицо своей дочери, представлявшей казанского татарина. – Кажется, из Ростовых кто то. Ну и вы, господин гусар, в каком полку служите? – спрашивала она Наташу. – Турке то, турке пастилы подай, – говорила она обносившему буфетчику: – это их законом не запрещено.
Иногда, глядя на странные, но смешные па, которые выделывали танцующие, решившие раз навсегда, что они наряженные, что никто их не узнает и потому не конфузившиеся, – Пелагея Даниловна закрывалась платком, и всё тучное тело ее тряслось от неудержимого доброго, старушечьего смеха. – Сашинет то моя, Сашинет то! – говорила она.
После русских плясок и хороводов Пелагея Даниловна соединила всех дворовых и господ вместе, в один большой круг; принесли кольцо, веревочку и рублик, и устроились общие игры.
Через час все костюмы измялись и расстроились. Пробочные усы и брови размазались по вспотевшим, разгоревшимся и веселым лицам. Пелагея Даниловна стала узнавать ряженых, восхищалась тем, как хорошо были сделаны костюмы, как шли они особенно к барышням, и благодарила всех за то, что так повеселили ее. Гостей позвали ужинать в гостиную, а в зале распорядились угощением дворовых.
– Нет, в бане гадать, вот это страшно! – говорила за ужином старая девушка, жившая у Мелюковых.
– Отчего же? – спросила старшая дочь Мелюковых.
– Да не пойдете, тут надо храбрость…
– Я пойду, – сказала Соня.
– Расскажите, как это было с барышней? – сказала вторая Мелюкова.
– Да вот так то, пошла одна барышня, – сказала старая девушка, – взяла петуха, два прибора – как следует, села. Посидела, только слышит, вдруг едет… с колокольцами, с бубенцами подъехали сани; слышит, идет. Входит совсем в образе человеческом, как есть офицер, пришел и сел с ней за прибор.
– А! А!… – закричала Наташа, с ужасом выкатывая глаза.
– Да как же, он так и говорит?
– Да, как человек, всё как должно быть, и стал, и стал уговаривать, а ей бы надо занять его разговором до петухов; а она заробела; – только заробела и закрылась руками. Он ее и подхватил. Хорошо, что тут девушки прибежали…
– Ну, что пугать их! – сказала Пелагея Даниловна.
– Мамаша, ведь вы сами гадали… – сказала дочь.
– А как это в амбаре гадают? – спросила Соня.
– Да вот хоть бы теперь, пойдут к амбару, да и слушают. Что услышите: заколачивает, стучит – дурно, а пересыпает хлеб – это к добру; а то бывает…
– Мама расскажите, что с вами было в амбаре?
Пелагея Даниловна улыбнулась.
– Да что, я уж забыла… – сказала она. – Ведь вы никто не пойдете?
– Нет, я пойду; Пепагея Даниловна, пустите меня, я пойду, – сказала Соня.
– Ну что ж, коли не боишься.
– Луиза Ивановна, можно мне? – спросила Соня.
Играли ли в колечко, в веревочку или рублик, разговаривали ли, как теперь, Николай не отходил от Сони и совсем новыми глазами смотрел на нее. Ему казалось, что он нынче только в первый раз, благодаря этим пробочным усам, вполне узнал ее. Соня действительно этот вечер была весела, оживлена и хороша, какой никогда еще не видал ее Николай.
«Так вот она какая, а я то дурак!» думал он, глядя на ее блестящие глаза и счастливую, восторженную, из под усов делающую ямочки на щеках, улыбку, которой он не видал прежде.
– Я ничего не боюсь, – сказала Соня. – Можно сейчас? – Она встала. Соне рассказали, где амбар, как ей молча стоять и слушать, и подали ей шубку. Она накинула ее себе на голову и взглянула на Николая.
«Что за прелесть эта девочка!» подумал он. «И об чем я думал до сих пор!»
Соня вышла в коридор, чтобы итти в амбар. Николай поспешно пошел на парадное крыльцо, говоря, что ему жарко. Действительно в доме было душно от столпившегося народа.
На дворе был тот же неподвижный холод, тот же месяц, только было еще светлее. Свет был так силен и звезд на снеге было так много, что на небо не хотелось смотреть, и настоящих звезд было незаметно. На небе было черно и скучно, на земле было весело.
«Дурак я, дурак! Чего ждал до сих пор?» подумал Николай и, сбежав на крыльцо, он обошел угол дома по той тропинке, которая вела к заднему крыльцу. Он знал, что здесь пойдет Соня. На половине дороги стояли сложенные сажени дров, на них был снег, от них падала тень; через них и с боку их, переплетаясь, падали тени старых голых лип на снег и дорожку. Дорожка вела к амбару. Рубленная стена амбара и крыша, покрытая снегом, как высеченная из какого то драгоценного камня, блестели в месячном свете. В саду треснуло дерево, и опять всё совершенно затихло. Грудь, казалось, дышала не воздухом, а какой то вечно молодой силой и радостью.
С девичьего крыльца застучали ноги по ступенькам, скрыпнуло звонко на последней, на которую был нанесен снег, и голос старой девушки сказал:
– Прямо, прямо, вот по дорожке, барышня. Только не оглядываться.
– Я не боюсь, – отвечал голос Сони, и по дорожке, по направлению к Николаю, завизжали, засвистели в тоненьких башмачках ножки Сони.
Соня шла закутавшись в шубку. Она была уже в двух шагах, когда увидала его; она увидала его тоже не таким, каким она знала и какого всегда немножко боялась. Он был в женском платье со спутанными волосами и с счастливой и новой для Сони улыбкой. Соня быстро подбежала к нему.
«Совсем другая, и всё та же», думал Николай, глядя на ее лицо, всё освещенное лунным светом. Он продел руки под шубку, прикрывавшую ее голову, обнял, прижал к себе и поцеловал в губы, над которыми были усы и от которых пахло жженой пробкой. Соня в самую середину губ поцеловала его и, выпростав маленькие руки, с обеих сторон взяла его за щеки.
– Соня!… Nicolas!… – только сказали они. Они подбежали к амбару и вернулись назад каждый с своего крыльца.


Когда все поехали назад от Пелагеи Даниловны, Наташа, всегда всё видевшая и замечавшая, устроила так размещение, что Луиза Ивановна и она сели в сани с Диммлером, а Соня села с Николаем и девушками.
Николай, уже не перегоняясь, ровно ехал в обратный путь, и всё вглядываясь в этом странном, лунном свете в Соню, отыскивал при этом всё переменяющем свете, из под бровей и усов свою ту прежнюю и теперешнюю Соню, с которой он решил уже никогда не разлучаться. Он вглядывался, и когда узнавал всё ту же и другую и вспоминал, слышав этот запах пробки, смешанный с чувством поцелуя, он полной грудью вдыхал в себя морозный воздух и, глядя на уходящую землю и блестящее небо, он чувствовал себя опять в волшебном царстве.
– Соня, тебе хорошо? – изредка спрашивал он.
– Да, – отвечала Соня. – А тебе ?
На середине дороги Николай дал подержать лошадей кучеру, на минутку подбежал к саням Наташи и стал на отвод.
– Наташа, – сказал он ей шопотом по французски, – знаешь, я решился насчет Сони.
– Ты ей сказал? – спросила Наташа, вся вдруг просияв от радости.
– Ах, какая ты странная с этими усами и бровями, Наташа! Ты рада?
– Я так рада, так рада! Я уж сердилась на тебя. Я тебе не говорила, но ты дурно с ней поступал. Это такое сердце, Nicolas. Как я рада! Я бываю гадкая, но мне совестно было быть одной счастливой без Сони, – продолжала Наташа. – Теперь я так рада, ну, беги к ней.
– Нет, постой, ах какая ты смешная! – сказал Николай, всё всматриваясь в нее, и в сестре тоже находя что то новое, необыкновенное и обворожительно нежное, чего он прежде не видал в ней. – Наташа, что то волшебное. А?
– Да, – отвечала она, – ты прекрасно сделал.
«Если б я прежде видел ее такою, какою она теперь, – думал Николай, – я бы давно спросил, что сделать и сделал бы всё, что бы она ни велела, и всё бы было хорошо».
– Так ты рада, и я хорошо сделал?
– Ах, так хорошо! Я недавно с мамашей поссорилась за это. Мама сказала, что она тебя ловит. Как это можно говорить? Я с мама чуть не побранилась. И никому никогда не позволю ничего дурного про нее сказать и подумать, потому что в ней одно хорошее.
– Так хорошо? – сказал Николай, еще раз высматривая выражение лица сестры, чтобы узнать, правда ли это, и, скрыпя сапогами, он соскочил с отвода и побежал к своим саням. Всё тот же счастливый, улыбающийся черкес, с усиками и блестящими глазами, смотревший из под собольего капора, сидел там, и этот черкес был Соня, и эта Соня была наверное его будущая, счастливая и любящая жена.
Приехав домой и рассказав матери о том, как они провели время у Мелюковых, барышни ушли к себе. Раздевшись, но не стирая пробочных усов, они долго сидели, разговаривая о своем счастьи. Они говорили о том, как они будут жить замужем, как их мужья будут дружны и как они будут счастливы.
На Наташином столе стояли еще с вечера приготовленные Дуняшей зеркала. – Только когда всё это будет? Я боюсь, что никогда… Это было бы слишком хорошо! – сказала Наташа вставая и подходя к зеркалам.
– Садись, Наташа, может быть ты увидишь его, – сказала Соня. Наташа зажгла свечи и села. – Какого то с усами вижу, – сказала Наташа, видевшая свое лицо.
– Не надо смеяться, барышня, – сказала Дуняша.
Наташа нашла с помощью Сони и горничной положение зеркалу; лицо ее приняло серьезное выражение, и она замолкла. Долго она сидела, глядя на ряд уходящих свечей в зеркалах, предполагая (соображаясь с слышанными рассказами) то, что она увидит гроб, то, что увидит его, князя Андрея, в этом последнем, сливающемся, смутном квадрате. Но как ни готова она была принять малейшее пятно за образ человека или гроба, она ничего не видала. Она часто стала мигать и отошла от зеркала.
– Отчего другие видят, а я ничего не вижу? – сказала она. – Ну садись ты, Соня; нынче непременно тебе надо, – сказала она. – Только за меня… Мне так страшно нынче!
Соня села за зеркало, устроила положение, и стала смотреть.
– Вот Софья Александровна непременно увидят, – шопотом сказала Дуняша; – а вы всё смеетесь.
Соня слышала эти слова, и слышала, как Наташа шопотом сказала:
– И я знаю, что она увидит; она и прошлого года видела.
Минуты три все молчали. «Непременно!» прошептала Наташа и не докончила… Вдруг Соня отсторонила то зеркало, которое она держала, и закрыла глаза рукой.
– Ах, Наташа! – сказала она.
– Видела? Видела? Что видела? – вскрикнула Наташа, поддерживая зеркало.
Соня ничего не видала, она только что хотела замигать глазами и встать, когда услыхала голос Наташи, сказавшей «непременно»… Ей не хотелось обмануть ни Дуняшу, ни Наташу, и тяжело было сидеть. Она сама не знала, как и вследствие чего у нее вырвался крик, когда она закрыла глаза рукою.
– Его видела? – спросила Наташа, хватая ее за руку.
– Да. Постой… я… видела его, – невольно сказала Соня, еще не зная, кого разумела Наташа под словом его: его – Николая или его – Андрея.
«Но отчего же мне не сказать, что я видела? Ведь видят же другие! И кто же может уличить меня в том, что я видела или не видала?» мелькнуло в голове Сони.
– Да, я его видела, – сказала она.
– Как же? Как же? Стоит или лежит?
– Нет, я видела… То ничего не было, вдруг вижу, что он лежит.
– Андрей лежит? Он болен? – испуганно остановившимися глазами глядя на подругу, спрашивала Наташа.
– Нет, напротив, – напротив, веселое лицо, и он обернулся ко мне, – и в ту минуту как она говорила, ей самой казалось, что она видела то, что говорила.