Андреевич-Кун, Джордже

Поделись знанием:


Ты - не раб!
Закрытый образовательный курс для детей элиты: "Истинное обустройство мира".
http://noslave.org

Перейти к: навигация, поиск
Джордже Андрее́вич-Кун
серб. Ђорђе Андрејевић-Кун
Гражданство:

СФРЮ

Учёба:

Академия прикладного искусства в Белграде

Награды:


Премии:

Федеративная премия СФРЮ в области графики (1946),
Федеративная премия СФРЮ в области живописи (1949)

Джордже Андрее́вич-Кун (серб. Ђорђе Андрејевић-Кун; 31 марта 1904, Бреслау Германская империя — 17 января 1964, Белград, СФРЮ) — сербский и югославский живописец, график, геральдик и медальер. Профессор (1945). Действительный член Сербской академии наук и искусств (1958).

Зачинатель социально-критического направления в сербском искусстве 1930-х годов.





Биография

Джордже Андреевич-Кун родился в Германской Силезии, в семье серба и немки. В самом начале Первой мировой войны семья выехала в Белград. В 1925 г. Андреевич-Кун окончил белградскую Академию прикладного искусства. Учился П. Добровича в Белграде. В 1926—1928 продолжил учёбу в Венеции и Риме, в 1928—1929 — в Париже.

В 1931 году его проект герба города Белграда получил на анонимном конкурсе[1] первую премию[2]. В 1931—1932 году провёл персональные выставки в Белграде, Загребе и Нови-Саде. В 1934 году Андреевич-Кун посетил Москву и увлёкся „социалистическим реализмом”. В том же году участвовал в создании арт-группы югославских художников «Život» (Жизнь).

Коммунист. В составе интернациональных бригад участвовал в гражданской войне в Испании (1936—1939). Участник народно-освободительной борьбы в Югославии (1941—1945).

Профессор Белградского университета. Президент Югославской федерации художников.

Умер 17 января 1964 года в Белграде.

Творчество

Андреевич-Кун - автор идейно-коммунистических станковых композиций («Мать», 1937, Музей современного искусства, Белград; «Колонна», 1946, Союзное исполнительное вече, Белград), мрачноватых циклов гравюр и рисунков на темы жизни рабочих («Кровавое золото», ксилография, 1934), антифашистской борьбы («За свободу», ксилография, 1937) и партизанских будней («Партизаны», картина, 1941-45); портретов, образов людей из народа.

Д. Андреевичу-Куну присывается авторство всех гербов югославских социалистических республик - как, например, Государственный герб Социалистической Федеративной Республики Югославия, и новый Герб Черногории.[3], а также, многих государственных наград СФРЮ (совместно с Антуном Августинчичем), в том числе, орден Народный герой Югославии, орден Партизанской Звезды и орден Народного героя.

Автор более 300 картин, среди которых, несколько монументальных. Около 60 из них находятся в музеях на родине и за рубежом, примерно столько же принадлежат государственным учреждениям и предприятиям, остальные находятся в частных коллекциях. Создал около 1000 рисунков, большинство из них находятся в музейных коллекциях.

Среди работ художника три мозаики, одна на мемориале в Иванице, вторая — на фасаде общественного здания в Крагуеваце, третья — на музее Холокоста в Париже.

Награды

Галерея

Напишите отзыв о статье "Андреевич-Кун, Джордже"

Примечания

  1. В нём участвовало 56 человек.
  2. Герб Белграда авторства Д. Андреевича-Куна остается действующим и сегодня.
  3. [flagspot.net/flags/yu_fy-cg.html FOTW Montenegro] (англ.)

Литература

  • Популярная художественная энциклопедия. Под ред. Полевого В.М.; М.: Издательство "Советская энциклопедия", 1986

Отрывок, характеризующий Андреевич-Кун, Джордже

– Отчего ж, можно.
Лихачев встал, порылся в вьюках, и Петя скоро услыхал воинственный звук стали о брусок. Он влез на фуру и сел на край ее. Казак под фурой точил саблю.
– А что же, спят молодцы? – сказал Петя.
– Кто спит, а кто так вот.
– Ну, а мальчик что?
– Весенний то? Он там, в сенцах, завалился. Со страху спится. Уж рад то был.
Долго после этого Петя молчал, прислушиваясь к звукам. В темноте послышались шаги и показалась черная фигура.
– Что точишь? – спросил человек, подходя к фуре.
– А вот барину наточить саблю.
– Хорошее дело, – сказал человек, который показался Пете гусаром. – У вас, что ли, чашка осталась?
– А вон у колеса.
Гусар взял чашку.
– Небось скоро свет, – проговорил он, зевая, и прошел куда то.
Петя должен бы был знать, что он в лесу, в партии Денисова, в версте от дороги, что он сидит на фуре, отбитой у французов, около которой привязаны лошади, что под ним сидит казак Лихачев и натачивает ему саблю, что большое черное пятно направо – караулка, и красное яркое пятно внизу налево – догоравший костер, что человек, приходивший за чашкой, – гусар, который хотел пить; но он ничего не знал и не хотел знать этого. Он был в волшебном царстве, в котором ничего не было похожего на действительность. Большое черное пятно, может быть, точно была караулка, а может быть, была пещера, которая вела в самую глубь земли. Красное пятно, может быть, был огонь, а может быть – глаз огромного чудовища. Может быть, он точно сидит теперь на фуре, а очень может быть, что он сидит не на фуре, а на страшно высокой башне, с которой ежели упасть, то лететь бы до земли целый день, целый месяц – все лететь и никогда не долетишь. Может быть, что под фурой сидит просто казак Лихачев, а очень может быть, что это – самый добрый, храбрый, самый чудесный, самый превосходный человек на свете, которого никто не знает. Может быть, это точно проходил гусар за водой и пошел в лощину, а может быть, он только что исчез из виду и совсем исчез, и его не было.
Что бы ни увидал теперь Петя, ничто бы не удивило его. Он был в волшебном царстве, в котором все было возможно.
Он поглядел на небо. И небо было такое же волшебное, как и земля. На небе расчищало, и над вершинами дерев быстро бежали облака, как будто открывая звезды. Иногда казалось, что на небе расчищало и показывалось черное, чистое небо. Иногда казалось, что эти черные пятна были тучки. Иногда казалось, что небо высоко, высоко поднимается над головой; иногда небо спускалось совсем, так что рукой можно было достать его.
Петя стал закрывать глаза и покачиваться.
Капли капали. Шел тихий говор. Лошади заржали и подрались. Храпел кто то.
– Ожиг, жиг, ожиг, жиг… – свистела натачиваемая сабля. И вдруг Петя услыхал стройный хор музыки, игравшей какой то неизвестный, торжественно сладкий гимн. Петя был музыкален, так же как Наташа, и больше Николая, но он никогда не учился музыке, не думал о музыке, и потому мотивы, неожиданно приходившие ему в голову, были для него особенно новы и привлекательны. Музыка играла все слышнее и слышнее. Напев разрастался, переходил из одного инструмента в другой. Происходило то, что называется фугой, хотя Петя не имел ни малейшего понятия о том, что такое фуга. Каждый инструмент, то похожий на скрипку, то на трубы – но лучше и чище, чем скрипки и трубы, – каждый инструмент играл свое и, не доиграв еще мотива, сливался с другим, начинавшим почти то же, и с третьим, и с четвертым, и все они сливались в одно и опять разбегались, и опять сливались то в торжественно церковное, то в ярко блестящее и победное.
«Ах, да, ведь это я во сне, – качнувшись наперед, сказал себе Петя. – Это у меня в ушах. А может быть, это моя музыка. Ну, опять. Валяй моя музыка! Ну!..»
Он закрыл глаза. И с разных сторон, как будто издалека, затрепетали звуки, стали слаживаться, разбегаться, сливаться, и опять все соединилось в тот же сладкий и торжественный гимн. «Ах, это прелесть что такое! Сколько хочу и как хочу», – сказал себе Петя. Он попробовал руководить этим огромным хором инструментов.
«Ну, тише, тише, замирайте теперь. – И звуки слушались его. – Ну, теперь полнее, веселее. Еще, еще радостнее. – И из неизвестной глубины поднимались усиливающиеся, торжественные звуки. – Ну, голоса, приставайте!» – приказал Петя. И сначала издалека послышались голоса мужские, потом женские. Голоса росли, росли в равномерном торжественном усилии. Пете страшно и радостно было внимать их необычайной красоте.
С торжественным победным маршем сливалась песня, и капли капали, и вжиг, жиг, жиг… свистела сабля, и опять подрались и заржали лошади, не нарушая хора, а входя в него.
Петя не знал, как долго это продолжалось: он наслаждался, все время удивлялся своему наслаждению и жалел, что некому сообщить его. Его разбудил ласковый голос Лихачева.
– Готово, ваше благородие, надвое хранцуза распластаете.