Антоний Великий

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Антоний Великий
ⲁⲃⲃⲁ ⲁⲛⲧⲱⲛⲓ

Икона св. Антония Великого (XVI век)



В лике

преподобных

Главная святыня

Монастырь Святого Антония</br>Сент-Антуан-л’Аббеи

Анто́ний Вели́кий, преподобный (около 251, Кома, Египет — 356, Дейр-Мари) — раннехристианский подвижник и пустынник, основатель отшельнического монашества. День памяти — 17 (30) января.

Художественно-символически изображается с посохом, имеющим форму тау-креста, с колокольчиком для отпугивания бесов; иногда рядом с ним свинья; греческая буква тау может украшать его одеяние[1].





Житие преподобного Антония Великого

Родился в коптской семье благородных и богатых родителей, воспитавших его в христианской вере. Святой уже с детских лет отличался исключительным благочестием. Когда умерли его родители, Антонию было двадцать лет и у него на руках осталась малолетняя сестра. По преданию, однажды войдя в храм, он услышал евангельские слова: «Если хочешь быть совершенным, иди, продай имение твоё и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на Небе, и иди вслед за Мной» (Мф. 19, 21). Стараясь следовать словам религиозных книг как можно точнее, то есть жить именно так, как они учили, Антоний вскоре отказался от родительского наследства в пользу бедных из своего селения. Услышав же через время слова Иисуса: «Не заботься о завтрашнем дне: завтрашний день сам будет заботиться о себе; довольно для каждого дня своей заботы» (Мф. 6, 34), Антоний поручил сестру верным и известным ему девственницам, покинул свой дом и стал подвизаться рядом со своим селением под руководством одного старца в служении Богу. Вскоре Антоний оставил старца, уединился в Фивадской/Фиваидской пустыне и жил сначала в гробовой пещере вблизи родного селения, а потом, взяв с собой шестимесячный запас хлеба, поселился в развалинах воинского укрепления в Писпире на берегу Нила. Здесь он пробыл около 20 лет в уединении, только изредка отзываясь на просьбы лиц, приходивших видеть и слышать его. Во время этого уединения Антоний, будучи много раз искушаем дьяволом, наложил на себя ещё более трудные обеты, даже с приходящими к нему беседовал через узкое отверстие, проделанное в стене, чтобы ничем не прерывать своего постничества. По преданию, когда Антоний уже не выдерживал духовных страданий, ему явился Иисус Христос, сообщивший, что Он был рядом всё время. Предание также сообщает, что в конце его дней у Антония появились многочисленные ученики и последователи. Письменная агиография, однако, говорит лишь о двух учениках.

После 305 года Антоний прерывает своё уединение, чтобы по многочисленным просьбам организовать монашескую жизнь отшельников, которые селились рядом с ним и подражали ему. Во время гонения императора Максимина в 311 году он посетил Александрию, ободрял христиан и появлялся в наиболее опасных местах. Когда гонение стихло, в 313 году Антоний Великий ушёл ещё дальше — на берег Красного моря, в монастырь близ Суэцкого залива в Писпирских горах. Здесь, чтобы избавить приносивших ему хлеб учеников от хлопот, он возделывал сам небольшое поле. Время от времени он посещал лиц, начавших подвизаться в Фиваде под его руководством.

Прожив уединённо около 70 лет, Антоний встретился со святым Павлом Фивейским, прожившим в пустыне около 90 лет и сообщившим ему о том, что христианские гонения в Римской империи прекратились и что появилась ересь арианство.

Около 350 года по настойчивому приглашению Афанасия Великого, Антоний оставил уединение и пришёл в Александрию, чтобы выступить в споре против ариан. Последователи арианства, стремясь склонить на свою сторону сомневающихся, ложно утверждали, что и преподобный Антоний находится в их рядах. Антоний лично выступил на собрании, отрицал принадлежность к арианскому учению и заодно осудил его. Появление знаменитого подвижника оказывало могучее воздействие на толпы людей. Массы народа тянулись к нему и ждали от него чудес. Это уже были последние усилия старца, и возвратясь в свою пустыню, он на 105 году скончался. Двум ученикам, ходившим за ним в последние 15 лет его жизни, он велел не открывать места своего погребения, из опасения обоготворения.

При византийском императоре Юстиниане (527—565) его мощи были найдены и торжественно перенесены из египетской пустыни в Александрию (ок. 529 года), затем — в Константинополь (около 623 года), а в 980 году — в Мот-Сен-Дидье (ныне Сент-Антуан-л'Аббеи) близ Вьенна (Франция), где хранятся в 114-килограммовом ковчеге по сей день. Другие мощи, в виде одного лишь черепа, называемые "главой преподобного Антония", с 1491 года хранятся в городе Арле в церкви св. Иулиана.

О тексте жития Антония Великого

Источниками наших сведений об Антонии Великом являются сообщения церковных историков Сократа, Созомена, Руфина, блаженного Иеронима и других, но главным из них является древнейшее греческое агиографическое произведение «Жизнь Антония», написанное около 365 г. одним из видных греческих писателей IV века отцом Церкви святителем Афанасием Александрийским. Это творение святителя Афанасия считается одним из лучших его писаний, шедевром аскетической и житийной литературы. Святитель Иоанн Златоуст говорит, что это житие нужно читать всем христианам. «Повествование сие мало значительно в сравнении с Антониевыми добродетелями, — пишет святой Афанасий, — однако же и из сего заключайте, каков был Божий человек Антоний. С юных лет и до такого возраста соблюдавший равное усердие к подвижничеству, ни по старости не обольщавшийся дорогими снедями, ни по немощи тела своего не изменявший вида своей одежды, ни в чём однако же не потерпел он вреда, Глаза у него были здоровы и невредимы и видел он хорошо. Не выпало у него ни одного зуба, а только ослабли они в дёснах от преклонных лет старца. Здоров он был руками и ногами (…). А что всюду говорили о нём, все удивлялись ему, даже не видавшие любили его — это служит доказательством его добродетели и Боголюбивой души».

Из многочисленных произведений, посвящённых Антонию Великому и известных в греческой письменности, в славянском переводе распространилось лишь житие, написанное Афанасием Александрийским. По единодушному мнению специалистов, перевод был сделан в Болгарии; появление его объясняют антиарианскими эпизодами жития и сравнивают его в этом отношении со словами против ариан Афанасия Александрийского, которые были переведены Константином Преславским. Исследователи спорят лишь о личности переводчика Иоанна пресвитера. Одни считают, что названный в послесловии жития Иоанн — это Иоанн Экзарх, другие полагают, что вдохновитель перевода Иоанн — это архиепископ Иоанн Охридский, деятельность которого приходится на XI в. В первом случае перевод Иоанна пресвитера датируют X в., во втором — XI в. В настоящее время преобладает первая точка зрения.

Основатель христианского монашества

Антоний Великий не первым удалился в пустыню и не в этом смысле он является отцом монашества. И до него уже во II веке были люди, которые селились на более и менее продолжительное время в уединённых местах для аскетических целей, иногда по внешним побуждениям, например, из-за гонений на христиан, но часто исключительно для подвигов воздержания. Но преподобный Антоний был первым ярким и принципиально новым представителем пустынного жительства: «он освятил монашескую отшельническую жизнь». Антоний не основывал монастырей и не мечтал о роли духовного наставника — аввы. Люди сами начали приходить к этому человеку, ушедшему жить в пустыню, чтобы проводить аскетическую и духовно-созерцательную жизнь. Видя его духовную мудрость, вокруг него собралось много учеников-пустынников и последователей.

Преподобный Антоний считается основателем отшельнического монашества. При такой организации монашества несколько отшельников, находясь под руководством одного наставника — аввы, жили отдельно друг от друга в хижинах или пещерах (скитах) и предавались молитве, посту и трудам. Несколько скитов, соединённых под властью одного аввы, назывались лаврой (отсюда сохранившиеся до сих пор названия крупных православных монастырей — Киево-Печерская Лавра,Троице-Сергиева Лавра и др.).

Но ещё при жизни Антония Великого появился другой род иноческой жизни. Подвижники собирались в одну общину, несли совместные труды, каждый по своей силе и способностям, разделяли общую трапезу, подчинялись одним правилам. Такие общины назывались киновиями или монастырями. Аввы этих общин стали называться архимандритами. Основателем общежительного (киновийного) монашества считается преподобный Пахомий Великий.

Образ святого Антония в искусстве и литературе

Житие Антония Великого нашло широкое отражение в западноевропейской иконографии (в том числе работы И.Босха, П.Рубенса, Д.Тенирса старшего и др.) его использовал в «Искушении святого Антония» Г.Флобер.

На Востоке Антония почитают как отшельника и отца монахов, на Западе, напротив — как чудесного целителя, которому приписывается способность лечить. Популярность Антония достигла апогея в Средние века в западной церкви. Около 1070 года был основан орден святого Антония . Это учреждение стало центром по лечению больных «антониевым огнём» (предполагают, что это гангрена, или болезнь, вызываемая тяжёлым отравлением спорыньей).

Многообразие изображений святого Антония связано с тем, что его считают покровителем многих профессий: крестьян, всадников, звонарей, корзинщиков, щёточников, мясников, гробовщиков.

К иконографическим атрибутам Антония относятся Т-образный крест, колокольчики госпитальеров (антониты при сборе пожертвований привлекали к себе внимание колокольчиками), свинья (антонитам разрешено держать свиней, которым дарована была привилегия свободно бегать по улицам городов), огонь и лев.

Из многих византийских и западноевропейских изображений, связанных с аскетическими добродетелями, целебными силами и природой, с XV столетия выделяется наиболее популярный мотив — искушение св. Антония.

Изречения святого Антония

Из творений самого преподобного Антония до нас дошли: 1) Речи его, числом 20, трактующие о христианских добродетелях, особенно монашеских, 2) Семь посланий к монастырям — о стремлении к нравственному совершенству и духовной борьбе и 3) Правила жизни и увещания к монахам.

В конце V столетия появилось собрание изречений, отражавших монашеский идеал. Следующие изречения приписываются Антонию:

  • «Если ты в миру не смог ужиться с людьми, то потом ты не сможешь справиться с одиночеством».
  • «Я видел все ловушки, врагом расставленные на земле, и сказал со вздохом: „Кто сможет их обойти?“ Тогда я услышал голос, сказавший: „смиренный“».
  • «Кто в пустыне в своей келье предаётся тишине, тот неуязвим для трёх искушений: слуховых, речевых и зрительных; одна лишь борьба предстоит ему: борьба с чувственностью».
  • «Как рыбы издыхают, если долго находятся на суше, так и монахи лишаются притягательной силы, даруемой тишиной, если они надолго покидают свою келью, проводя время со светскими людьми. Как рыба должна вернуться в воду, так и мы должны стремиться в келью, чтобы во время пребывания за её пределами не пропустить стражу в своём сознании».
  • «Не попадёт в рай тот, кого не искушали. Отними искушение — и никто не обретёт спасения».
  • «Будем убегать ненависти и распрей. Кто находится в дружбе с зараженным ненавистию и сварливым, тот находится в дружбе с хищным зверем. Точно, доверяющий себя зверю безопаснее того, кто доверяет себя сварливому и зараженному ненавистию. Неотвращающийся от сварливости и негнушающийся ею не пощадит никого из человеков, ниже друзей своих».
  • «Бьющий кусок железа наперед смотрит мыслью, что намеревается сделать: серп, меч или топор. Так и мы должны размышлять: к какой добродетели приступить нам, чтобы не трудиться понапрасну».
  • «Гордость и высокоумие низвергли диавола с неба в преисподнюю, — смирение и кротость возносят человека с земли на небо».
  • «Ежедневно умирай, чтоб жить вечно: потому что боящийся Бога жив будет во веки».
  • «Если кто заговорит о неполезном для души, — будь подобен глухому, который не слышит, и немому, который не говорит».
  • «Если случится кому, по наущению диавола, подвергнуться падению: тот да восстанет покаянием, — да прибегнет к Тому, Который низшел на землю для спасения одной овцы, увлеченной грехом в заблуждение».
  • «Если увидишь, что брат впал в грех, то не соблазнись на него, не презирай и не осуждай его; иначе впадешь в руки врагов твоих».

  • «Люби смирение; оно покроет все грехи твои».
  • «Молитва, совершаемая с небрежением и леностию — празднословие».
  • «Не будь сластолюбив и предан объедению, чтоб не возобновились в тебе прежние твои согрешения».
  • «Не забывай трудов, понесенных тобою ради добродетели, не впади в леность, чтоб не оказаться в последний час твой нерадивым и заблудшим с пути правого; но возлюби Господа до конца, чтоб наследовать милосердие».
  • «Не приклони слуха, чтоб услышать зло о ближнем; будь другом человеков, и стяжешь жизнь».
  • «Не ропщи и не позволь себе оскорбить кого-либо».
  • «Не считай себя мудрым: иначе гордостию вознесется душа твоя, и ты впадешь в руки врагов твоих».
  • «Непрестанно бодрствуй над собою, чтобы не быть обольщенным и сведенным в заблуждение, чтоб тебе не впасть в леность и нерадение, чтоб не быть отверженным в будущем веке. Горе ленивым! приблизился конец их и некому помочь им, нет им надежды спасения».
  • «Никому не предлагай того, никого не учи тому, чего прежде сам не исполнил на деле».
  • «О добром деле, которое желаешь сделать, отнюдь не говори, — исполни его, не разгласив о нем предварительно».
  • «Остерегись рассердиться на кого-либо, — прощай всем».
  • «От ближнего нам и жизнь, и смерть. Ибо если приобретем брата, то приобретаем Бога, если же соблазним брата, то согрешим против Христа».
  • «Ощутив гнев, тотчас отвергни его далеко от себя, чтоб радость твоя о Господе пребыла ненарушенною до конца. Умоляю, как юношей, так и старцев, чтоб они не дозволяли гневу обладать собою».
  • «Прочь — ложь! она изженет из тебя страх Божий».
  • «Радуйся в искушениях, которые будут допущены тебе: при посредстве их приобретается духовный плод».
  • «Сын мой! не умножай слов: многословие удалит от тебя Духа Божия».
  • «Удали от себя ненависть, охраняй себя от вожделений твоих, равно как и от скверных помышлений».

См. также

Напишите отзыв о статье "Антоний Великий"

Примечания

  1. [books.google.fr/books?id=wL_ZMgEACAAJ Le langage secret de la Renaissance: le symbolisme caché de l'art italien] / Richard Stemp. — National geographic France, 2012. — С. 109. — 224 с. — ISBN 9782822900003.

Литература

Ссылки

  • [azbyka.ru/otechnik/Antonij_Velikij Преподобный Антоний Великий] — жития и писания на сайте «Азбука веры»
  • [lib.eparhia-saratov.ru/books/22c/cipin/eccllaw/89.html Происхождение и сущность монашества]
  • [www.orthlib.ru/Athanasius/ant.html Житие преподобного отца нашего Антония, описанное святым Афанасием в послании к инокам, пребывающим в чужих странах.]
  • [www.wdl.org/ru/item/7084 Духовные рассуждения о жизни Св. Антония Великого] рукопись 1864, на арабском языке, что является переводом латинского работа о жизни святого Антония

Отрывок, характеризующий Антоний Великий

Из за оглушающих со всех сторон звуков своих орудий, из за свиста и ударов снарядов неприятелей, из за вида вспотевшей, раскрасневшейся, торопящейся около орудий прислуги, из за вида крови людей и лошадей, из за вида дымков неприятеля на той стороне (после которых всякий раз прилетало ядро и било в землю, в человека, в орудие или в лошадь), из за вида этих предметов у него в голове установился свой фантастический мир, который составлял его наслаждение в эту минуту. Неприятельские пушки в его воображении были не пушки, а трубки, из которых редкими клубами выпускал дым невидимый курильщик.
– Вишь, пыхнул опять, – проговорил Тушин шопотом про себя, в то время как с горы выскакивал клуб дыма и влево полосой относился ветром, – теперь мячик жди – отсылать назад.
– Что прикажете, ваше благородие? – спросил фейерверкер, близко стоявший около него и слышавший, что он бормотал что то.
– Ничего, гранату… – отвечал он.
«Ну ка, наша Матвевна», говорил он про себя. Матвевной представлялась в его воображении большая крайняя, старинного литья пушка. Муравьями представлялись ему французы около своих орудий. Красавец и пьяница первый номер второго орудия в его мире был дядя ; Тушин чаще других смотрел на него и радовался на каждое его движение. Звук то замиравшей, то опять усиливавшейся ружейной перестрелки под горою представлялся ему чьим то дыханием. Он прислушивался к затиханью и разгоранью этих звуков.
– Ишь, задышала опять, задышала, – говорил он про себя.
Сам он представлялся себе огромного роста, мощным мужчиной, который обеими руками швыряет французам ядра.
– Ну, Матвевна, матушка, не выдавай! – говорил он, отходя от орудия, как над его головой раздался чуждый, незнакомый голос:
– Капитан Тушин! Капитан!
Тушин испуганно оглянулся. Это был тот штаб офицер, который выгнал его из Грунта. Он запыхавшимся голосом кричал ему:
– Что вы, с ума сошли. Вам два раза приказано отступать, а вы…
«Ну, за что они меня?…» думал про себя Тушин, со страхом глядя на начальника.
– Я… ничего… – проговорил он, приставляя два пальца к козырьку. – Я…
Но полковник не договорил всего, что хотел. Близко пролетевшее ядро заставило его, нырнув, согнуться на лошади. Он замолк и только что хотел сказать еще что то, как еще ядро остановило его. Он поворотил лошадь и поскакал прочь.
– Отступать! Все отступать! – прокричал он издалека. Солдаты засмеялись. Через минуту приехал адъютант с тем же приказанием.
Это был князь Андрей. Первое, что он увидел, выезжая на то пространство, которое занимали пушки Тушина, была отпряженная лошадь с перебитою ногой, которая ржала около запряженных лошадей. Из ноги ее, как из ключа, лилась кровь. Между передками лежало несколько убитых. Одно ядро за другим пролетало над ним, в то время как он подъезжал, и он почувствовал, как нервическая дрожь пробежала по его спине. Но одна мысль о том, что он боится, снова подняла его. «Я не могу бояться», подумал он и медленно слез с лошади между орудиями. Он передал приказание и не уехал с батареи. Он решил, что при себе снимет орудия с позиции и отведет их. Вместе с Тушиным, шагая через тела и под страшным огнем французов, он занялся уборкой орудий.
– А то приезжало сейчас начальство, так скорее драло, – сказал фейерверкер князю Андрею, – не так, как ваше благородие.
Князь Андрей ничего не говорил с Тушиным. Они оба были и так заняты, что, казалось, и не видали друг друга. Когда, надев уцелевшие из четырех два орудия на передки, они двинулись под гору (одна разбитая пушка и единорог были оставлены), князь Андрей подъехал к Тушину.
– Ну, до свидания, – сказал князь Андрей, протягивая руку Тушину.
– До свидания, голубчик, – сказал Тушин, – милая душа! прощайте, голубчик, – сказал Тушин со слезами, которые неизвестно почему вдруг выступили ему на глаза.


Ветер стих, черные тучи низко нависли над местом сражения, сливаясь на горизонте с пороховым дымом. Становилось темно, и тем яснее обозначалось в двух местах зарево пожаров. Канонада стала слабее, но трескотня ружей сзади и справа слышалась еще чаще и ближе. Как только Тушин с своими орудиями, объезжая и наезжая на раненых, вышел из под огня и спустился в овраг, его встретило начальство и адъютанты, в числе которых были и штаб офицер и Жерков, два раза посланный и ни разу не доехавший до батареи Тушина. Все они, перебивая один другого, отдавали и передавали приказания, как и куда итти, и делали ему упреки и замечания. Тушин ничем не распоряжался и молча, боясь говорить, потому что при каждом слове он готов был, сам не зная отчего, заплакать, ехал сзади на своей артиллерийской кляче. Хотя раненых велено было бросать, много из них тащилось за войсками и просилось на орудия. Тот самый молодцоватый пехотный офицер, который перед сражением выскочил из шалаша Тушина, был, с пулей в животе, положен на лафет Матвевны. Под горой бледный гусарский юнкер, одною рукой поддерживая другую, подошел к Тушину и попросился сесть.
– Капитан, ради Бога, я контужен в руку, – сказал он робко. – Ради Бога, я не могу итти. Ради Бога!
Видно было, что юнкер этот уже не раз просился где нибудь сесть и везде получал отказы. Он просил нерешительным и жалким голосом.
– Прикажите посадить, ради Бога.
– Посадите, посадите, – сказал Тушин. – Подложи шинель, ты, дядя, – обратился он к своему любимому солдату. – А где офицер раненый?
– Сложили, кончился, – ответил кто то.
– Посадите. Садитесь, милый, садитесь. Подстели шинель, Антонов.
Юнкер был Ростов. Он держал одною рукой другую, был бледен, и нижняя челюсть тряслась от лихорадочной дрожи. Его посадили на Матвевну, на то самое орудие, с которого сложили мертвого офицера. На подложенной шинели была кровь, в которой запачкались рейтузы и руки Ростова.
– Что, вы ранены, голубчик? – сказал Тушин, подходя к орудию, на котором сидел Ростов.
– Нет, контужен.
– Отчего же кровь то на станине? – спросил Тушин.
– Это офицер, ваше благородие, окровянил, – отвечал солдат артиллерист, обтирая кровь рукавом шинели и как будто извиняясь за нечистоту, в которой находилось орудие.
Насилу, с помощью пехоты, вывезли орудия в гору, и достигши деревни Гунтерсдорф, остановились. Стало уже так темно, что в десяти шагах нельзя было различить мундиров солдат, и перестрелка стала стихать. Вдруг близко с правой стороны послышались опять крики и пальба. От выстрелов уже блестело в темноте. Это была последняя атака французов, на которую отвечали солдаты, засевшие в дома деревни. Опять всё бросилось из деревни, но орудия Тушина не могли двинуться, и артиллеристы, Тушин и юнкер, молча переглядывались, ожидая своей участи. Перестрелка стала стихать, и из боковой улицы высыпали оживленные говором солдаты.
– Цел, Петров? – спрашивал один.
– Задали, брат, жару. Теперь не сунутся, – говорил другой.
– Ничего не видать. Как они в своих то зажарили! Не видать; темь, братцы. Нет ли напиться?
Французы последний раз были отбиты. И опять, в совершенном мраке, орудия Тушина, как рамой окруженные гудевшею пехотой, двинулись куда то вперед.
В темноте как будто текла невидимая, мрачная река, всё в одном направлении, гудя шопотом, говором и звуками копыт и колес. В общем гуле из за всех других звуков яснее всех были стоны и голоса раненых во мраке ночи. Их стоны, казалось, наполняли собой весь этот мрак, окружавший войска. Их стоны и мрак этой ночи – это было одно и то же. Через несколько времени в движущейся толпе произошло волнение. Кто то проехал со свитой на белой лошади и что то сказал, проезжая. Что сказал? Куда теперь? Стоять, что ль? Благодарил, что ли? – послышались жадные расспросы со всех сторон, и вся движущаяся масса стала напирать сама на себя (видно, передние остановились), и пронесся слух, что велено остановиться. Все остановились, как шли, на середине грязной дороги.
Засветились огни, и слышнее стал говор. Капитан Тушин, распорядившись по роте, послал одного из солдат отыскивать перевязочный пункт или лекаря для юнкера и сел у огня, разложенного на дороге солдатами. Ростов перетащился тоже к огню. Лихорадочная дрожь от боли, холода и сырости трясла всё его тело. Сон непреодолимо клонил его, но он не мог заснуть от мучительной боли в нывшей и не находившей положения руке. Он то закрывал глаза, то взглядывал на огонь, казавшийся ему горячо красным, то на сутуловатую слабую фигуру Тушина, по турецки сидевшего подле него. Большие добрые и умные глаза Тушина с сочувствием и состраданием устремлялись на него. Он видел, что Тушин всею душой хотел и ничем не мог помочь ему.
Со всех сторон слышны были шаги и говор проходивших, проезжавших и кругом размещавшейся пехоты. Звуки голосов, шагов и переставляемых в грязи лошадиных копыт, ближний и дальний треск дров сливались в один колеблющийся гул.
Теперь уже не текла, как прежде, во мраке невидимая река, а будто после бури укладывалось и трепетало мрачное море. Ростов бессмысленно смотрел и слушал, что происходило перед ним и вокруг него. Пехотный солдат подошел к костру, присел на корточки, всунул руки в огонь и отвернул лицо.
– Ничего, ваше благородие? – сказал он, вопросительно обращаясь к Тушину. – Вот отбился от роты, ваше благородие; сам не знаю, где. Беда!
Вместе с солдатом подошел к костру пехотный офицер с подвязанной щекой и, обращаясь к Тушину, просил приказать подвинуть крошечку орудия, чтобы провезти повозку. За ротным командиром набежали на костер два солдата. Они отчаянно ругались и дрались, выдергивая друг у друга какой то сапог.
– Как же, ты поднял! Ишь, ловок, – кричал один хриплым голосом.
Потом подошел худой, бледный солдат с шеей, обвязанной окровавленною подверткой, и сердитым голосом требовал воды у артиллеристов.
– Что ж, умирать, что ли, как собаке? – говорил он.
Тушин велел дать ему воды. Потом подбежал веселый солдат, прося огоньку в пехоту.
– Огоньку горяченького в пехоту! Счастливо оставаться, землячки, благодарим за огонек, мы назад с процентой отдадим, – говорил он, унося куда то в темноту краснеющуюся головешку.
За этим солдатом четыре солдата, неся что то тяжелое на шинели, прошли мимо костра. Один из них споткнулся.
– Ишь, черти, на дороге дрова положили, – проворчал он.
– Кончился, что ж его носить? – сказал один из них.
– Ну, вас!
И они скрылись во мраке с своею ношей.
– Что? болит? – спросил Тушин шопотом у Ростова.
– Болит.
– Ваше благородие, к генералу. Здесь в избе стоят, – сказал фейерверкер, подходя к Тушину.
– Сейчас, голубчик.
Тушин встал и, застегивая шинель и оправляясь, отошел от костра…
Недалеко от костра артиллеристов, в приготовленной для него избе, сидел князь Багратион за обедом, разговаривая с некоторыми начальниками частей, собравшимися у него. Тут был старичок с полузакрытыми глазами, жадно обгладывавший баранью кость, и двадцатидвухлетний безупречный генерал, раскрасневшийся от рюмки водки и обеда, и штаб офицер с именным перстнем, и Жерков, беспокойно оглядывавший всех, и князь Андрей, бледный, с поджатыми губами и лихорадочно блестящими глазами.
В избе стояло прислоненное в углу взятое французское знамя, и аудитор с наивным лицом щупал ткань знамени и, недоумевая, покачивал головой, может быть оттого, что его и в самом деле интересовал вид знамени, а может быть, и оттого, что ему тяжело было голодному смотреть на обед, за которым ему не достало прибора. В соседней избе находился взятый в плен драгунами французский полковник. Около него толпились, рассматривая его, наши офицеры. Князь Багратион благодарил отдельных начальников и расспрашивал о подробностях дела и о потерях. Полковой командир, представлявшийся под Браунау, докладывал князю, что, как только началось дело, он отступил из леса, собрал дроворубов и, пропустив их мимо себя, с двумя баталионами ударил в штыки и опрокинул французов.
– Как я увидал, ваше сиятельство, что первый батальон расстроен, я стал на дороге и думаю: «пропущу этих и встречу батальным огнем»; так и сделал.
Полковому командиру так хотелось сделать это, так он жалел, что не успел этого сделать, что ему казалось, что всё это точно было. Даже, может быть, и в самом деле было? Разве можно было разобрать в этой путанице, что было и чего не было?
– Причем должен заметить, ваше сиятельство, – продолжал он, вспоминая о разговоре Долохова с Кутузовым и о последнем свидании своем с разжалованным, – что рядовой, разжалованный Долохов, на моих глазах взял в плен французского офицера и особенно отличился.
– Здесь то я видел, ваше сиятельство, атаку павлоградцев, – беспокойно оглядываясь, вмешался Жерков, который вовсе не видал в этот день гусар, а только слышал о них от пехотного офицера. – Смяли два каре, ваше сиятельство.
На слова Жеркова некоторые улыбнулись, как и всегда ожидая от него шутки; но, заметив, что то, что он говорил, клонилось тоже к славе нашего оружия и нынешнего дня, приняли серьезное выражение, хотя многие очень хорошо знали, что то, что говорил Жерков, была ложь, ни на чем не основанная. Князь Багратион обратился к старичку полковнику.
– Благодарю всех, господа, все части действовали геройски: пехота, кавалерия и артиллерия. Каким образом в центре оставлены два орудия? – спросил он, ища кого то глазами. (Князь Багратион не спрашивал про орудия левого фланга; он знал уже, что там в самом начале дела были брошены все пушки.) – Я вас, кажется, просил, – обратился он к дежурному штаб офицеру.
– Одно было подбито, – отвечал дежурный штаб офицер, – а другое, я не могу понять; я сам там всё время был и распоряжался и только что отъехал… Жарко было, правда, – прибавил он скромно.
Кто то сказал, что капитан Тушин стоит здесь у самой деревни, и что за ним уже послано.
– Да вот вы были, – сказал князь Багратион, обращаясь к князю Андрею.
– Как же, мы вместе немного не съехались, – сказал дежурный штаб офицер, приятно улыбаясь Болконскому.
– Я не имел удовольствия вас видеть, – холодно и отрывисто сказал князь Андрей.
Все молчали. На пороге показался Тушин, робко пробиравшийся из за спин генералов. Обходя генералов в тесной избе, сконфуженный, как и всегда, при виде начальства, Тушин не рассмотрел древка знамени и спотыкнулся на него. Несколько голосов засмеялось.
– Каким образом орудие оставлено? – спросил Багратион, нахмурившись не столько на капитана, сколько на смеявшихся, в числе которых громче всех слышался голос Жеркова.
Тушину теперь только, при виде грозного начальства, во всем ужасе представилась его вина и позор в том, что он, оставшись жив, потерял два орудия. Он так был взволнован, что до сей минуты не успел подумать об этом. Смех офицеров еще больше сбил его с толку. Он стоял перед Багратионом с дрожащею нижнею челюстью и едва проговорил:
– Не знаю… ваше сиятельство… людей не было, ваше сиятельство.
– Вы бы могли из прикрытия взять!
Что прикрытия не было, этого не сказал Тушин, хотя это была сущая правда. Он боялся подвести этим другого начальника и молча, остановившимися глазами, смотрел прямо в лицо Багратиону, как смотрит сбившийся ученик в глаза экзаменатору.
Молчание было довольно продолжительно. Князь Багратион, видимо, не желая быть строгим, не находился, что сказать; остальные не смели вмешаться в разговор. Князь Андрей исподлобья смотрел на Тушина, и пальцы его рук нервически двигались.
– Ваше сиятельство, – прервал князь Андрей молчание своим резким голосом, – вы меня изволили послать к батарее капитана Тушина. Я был там и нашел две трети людей и лошадей перебитыми, два орудия исковерканными, и прикрытия никакого.
Князь Багратион и Тушин одинаково упорно смотрели теперь на сдержанно и взволнованно говорившего Болконского.
– И ежели, ваше сиятельство, позволите мне высказать свое мнение, – продолжал он, – то успехом дня мы обязаны более всего действию этой батареи и геройской стойкости капитана Тушина с его ротой, – сказал князь Андрей и, не ожидая ответа, тотчас же встал и отошел от стола.
Князь Багратион посмотрел на Тушина и, видимо не желая выказать недоверия к резкому суждению Болконского и, вместе с тем, чувствуя себя не в состоянии вполне верить ему, наклонил голову и сказал Тушину, что он может итти. Князь Андрей вышел за ним.
– Вот спасибо: выручил, голубчик, – сказал ему Тушин.
Князь Андрей оглянул Тушина и, ничего не сказав, отошел от него. Князю Андрею было грустно и тяжело. Всё это было так странно, так непохоже на то, чего он надеялся.