Антоний (Романовский)

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Митропролит Антоний<tr><td colspan="2" style="text-align: center; border-top: solid darkgray 1px;"></td></tr>
Митрополит Ставропольский и Бакинский
до 25 февраля 1962 года — архиепископ
до мая 1945 года — архиепископ Ставропольский и Пятигорский
27 сентября 1943 — 7 ноября 1962
Преемник: Михаил (Чуб)
Епископ Сталинградский
8 декабря 1935 — 15 января 1937
Предшественник: Петр (Соколов)
Преемник: Филипп (Перов)
 
Имя при рождении: Василий Антонович Романовский
Рождение: 6 (18) марта 1886(1886-03-18)
село Савинцы, Миргородский уезд, Полтавская губерния
Смерть: 7 ноября 1962(1962-11-07) (76 лет)
Ставрополь

Митрополит Антоний (в миру Василий Антонович Романовский; 6 (18) марта 1886, село Савинцы, Миргородский уезд, Полтавская губерния — 7 ноября 1962, Ставрополь) — епископ Русской православной церкви, митрополит Ставропольский и Бакинский.



Биография

Родился 6 (18) марта 1886 года в многодетной семье сельского псаломщика. Рано лишился отца. С раннего детства проявил особую любовь к чтению. У него всегда была с собой книга, чаще духовная. Отличался феноменальной памятью, исключительными способностями и прилежанием.

Окончил церковно-приходскую школу, Лубенское духовное училище и Полтавскую духовную семинарию. В 1909 году поступил Киевскую духовную академию.

15 августа 1911 году, будучи студентом второго курса, пострижен в монашество с именем Антоний в честь преподобного Антония Печерского и возведён в сан иеродиакона. 15 августа 1912 году возведён в сан иеромонаха.

10-11 ноября 1912 года в Свято-Духовской церкви Братскаго монастыря вместе со студентом КДА иеродиаконом Нектарием (Трезвинским) отслужил «идеальную всенощную»[1].

В 1913 году окончил Киевскую духовную академию со степенью кандидата богословия «с причислением ко второму разряду»[2].

С 9 июля 1913 года — преподаватель Тифлисской духовной семинарии по Основному, Догматическому и Нравственному богословию. С 1918 по 1921 году — инспектор русской духовной семинарии в Тифлисе.

В 1921—1924 годы — благочинный русских монастырей в Грузии, оставшихся в каноническом подчинении Русской православной церкви после восстановления автокефалии Грузинской Церкви[3].

30 ноября 1924 году хиротонисан в Москве Патриархом Тихоном в сослужении с митрополитом Крутицким Петром (Полянским) и другими иерархами в церкви Преображения Господня, что в Каретном ряду, во епископа Ереванского с назначением управляющим Сухумской епархией[3].

В январе 1927 года арестован и помещён в Бутырскую тюрьму. Выслан в Марийскую республику на два года. С 1927 по 1929 годы пребывал на покое.

С 27 февраля 1929 года по 1930 год — епископ Донской.

Арестован после 1929 года по доносу хозяина дома в городе Шахты, в котором епископ Антоний снимал комнату.

В 1935 году — епископ Ставропольский и Донской.

C 8 декабря 1935 года — епископ Сталинградский.

Успешно противодействовал обновленцам, влияние которых на Дону, на Северном Кавказе и в Нижнем Поволжье было весьма велико[3].

С 1936 года находился в ссылке и заключении, с 1937 года считался уволенным на покой.

5 апреля 1943 года обратился с письмом к Местоблюстителю Патриаршего Престола митрополиту Сергию (Страгородскому), где сообщал, что с июля 1942 года находится «в домашних условиях» в Саратове, и просил назначения в какую-нибудь южную епархию[3].

13 сентября 1943 года — архиепископ Ставропольский и Пятигорский.

Осенью 1943 года по поручению Патриарха Сергия совершил поездку в Грузию по вопросу о восстановлении евхаристического общения с Грузинской Православной Церковью, прерванного после восстановления автокефалии последней[3]. 31 октября 1943 года в кафедральном соборе Тбилиси сослужил Католикосу-Патриарху Каллистрату, иерархам и священству Грузинской Церкви.

Прибыв в Москву, архиепископ Антоний доложил Патриарху Сергию и Священному Синоду о своих переговорах в Тбилиси, благополучно завершившихся совместным евхаристическим служением. Заслушав доклад, 10 ноября 1943 года Священный Синод под председательством Патриарха Сергия вынес определение, в котором, в частности, говорилось: «Признать молитвенное и евхаристическое общение между обеими автокефальными Церквями-Сестрами, Русской и Грузинской, к нашей общей радости восстановлены»[4].

Боролся с остатками обновленческого раскола, который был в прежние годы особенно силён на Кавказе[5].

26 мая 1944 годы синодальным решением был назначен на Николаевскую и Херсонскую кафедру, но по настойчивым просьбам 6 сентября 1944 года Священный Синод отменил своё решение и оставил архиепископа Антония на Ставропольской кафедре.

С мая 1945 года — архиепископ Ставропольский и Бакинский.

При нём в 1946 году была воссоздана Ставропольская духовная семинария и при нём же в 1960 году закрыта.

25 февраля 1962 года возведён в сан митрополита.

Скончался 7 ноября 1962 года в Ставрополе от рака печени. Отпевание совершили митрополит Краснодарский и Кубанский Виктор (Святин) и епископ Астраханский и Енотаевский Павел (Голышев). Власти запретили хоронить его в церковной ограде Андреевского собора. Более сорока лет останки митрополита Антония покоились на Даниловском кладбище Ставрополя.

Напишите отзыв о статье "Антоний (Романовский)"

Примечания

  1. [www.liturgica.ru/bibliot/vsenosch.html Опюйрхвеяйюъ Нясыеярбхлнярэ Сярюбю Бяемнымни - Л.Яйюаюкюмнбхв | Нйн Жепйнбмне]
  2. [www.petergen.com/bovkalo/duhov/kievda.html Выпускники Киевской духовной академии]
  3. 1 2 3 4 5 Э. П. Р. [www.pravenc.ru/text/116008.html АНТОНИЙ] // Православная энциклопедия. Том II. — М.: Церковно-научный центр «Православная энциклопедия», 2001. — С. 639-640. — 752 с. — 40 000 экз. — ISBN 5-89572-007-2
  4. ЖМП. 1944. № 3. с.7.
  5. Катаев А. М. [www.anti-raskol.ru/pages/1246 Последние годы обновленчества в контексте государственно-церковных отношений в 1943—1945 гг. (окончание)]

Ссылки

  • [www.ortho-rus.ru/cgi-bin/ps_file.cgi?2_1792 Антоний (Романовский)] на сайте «Русское православие»

Отрывок, характеризующий Антоний (Романовский)

Князь очень постарел в этот год. В нем появились резкие признаки старости: неожиданные засыпанья, забывчивость ближайших по времени событий и памятливость к давнишним, и детское тщеславие, с которым он принимал роль главы московской оппозиции. Несмотря на то, когда старик, особенно по вечерам, выходил к чаю в своей шубке и пудренном парике, и начинал, затронутый кем нибудь, свои отрывистые рассказы о прошедшем, или еще более отрывистые и резкие суждения о настоящем, он возбуждал во всех своих гостях одинаковое чувство почтительного уважения. Для посетителей весь этот старинный дом с огромными трюмо, дореволюционной мебелью, этими лакеями в пудре, и сам прошлого века крутой и умный старик с его кроткою дочерью и хорошенькой француженкой, которые благоговели перед ним, – представлял величественно приятное зрелище. Но посетители не думали о том, что кроме этих двух трех часов, во время которых они видели хозяев, было еще 22 часа в сутки, во время которых шла тайная внутренняя жизнь дома.
В последнее время в Москве эта внутренняя жизнь сделалась очень тяжела для княжны Марьи. Она была лишена в Москве тех своих лучших радостей – бесед с божьими людьми и уединения, – которые освежали ее в Лысых Горах, и не имела никаких выгод и радостей столичной жизни. В свет она не ездила; все знали, что отец не пускает ее без себя, а сам он по нездоровью не мог ездить, и ее уже не приглашали на обеды и вечера. Надежду на замужество княжна Марья совсем оставила. Она видела ту холодность и озлобление, с которыми князь Николай Андреич принимал и спроваживал от себя молодых людей, могущих быть женихами, иногда являвшихся в их дом. Друзей у княжны Марьи не было: в этот приезд в Москву она разочаровалась в своих двух самых близких людях. М lle Bourienne, с которой она и прежде не могла быть вполне откровенна, теперь стала ей неприятна и она по некоторым причинам стала отдаляться от нее. Жюли, которая была в Москве и к которой княжна Марья писала пять лет сряду, оказалась совершенно чужою ей, когда княжна Марья вновь сошлась с нею лично. Жюли в это время, по случаю смерти братьев сделавшись одной из самых богатых невест в Москве, находилась во всем разгаре светских удовольствий. Она была окружена молодыми людьми, которые, как она думала, вдруг оценили ее достоинства. Жюли находилась в том периоде стареющейся светской барышни, которая чувствует, что наступил последний шанс замужества, и теперь или никогда должна решиться ее участь. Княжна Марья с грустной улыбкой вспоминала по четвергам, что ей теперь писать не к кому, так как Жюли, Жюли, от присутствия которой ей не было никакой радости, была здесь и виделась с нею каждую неделю. Она, как старый эмигрант, отказавшийся жениться на даме, у которой он проводил несколько лет свои вечера, жалела о том, что Жюли была здесь и ей некому писать. Княжне Марье в Москве не с кем было поговорить, некому поверить своего горя, а горя много прибавилось нового за это время. Срок возвращения князя Андрея и его женитьбы приближался, а его поручение приготовить к тому отца не только не было исполнено, но дело напротив казалось совсем испорчено, и напоминание о графине Ростовой выводило из себя старого князя, и так уже большую часть времени бывшего не в духе. Новое горе, прибавившееся в последнее время для княжны Марьи, были уроки, которые она давала шестилетнему племяннику. В своих отношениях с Николушкой она с ужасом узнавала в себе свойство раздражительности своего отца. Сколько раз она ни говорила себе, что не надо позволять себе горячиться уча племянника, почти всякий раз, как она садилась с указкой за французскую азбуку, ей так хотелось поскорее, полегче перелить из себя свое знание в ребенка, уже боявшегося, что вот вот тетя рассердится, что она при малейшем невнимании со стороны мальчика вздрагивала, торопилась, горячилась, возвышала голос, иногда дергала его за руку и ставила в угол. Поставив его в угол, она сама начинала плакать над своей злой, дурной натурой, и Николушка, подражая ей рыданьями, без позволенья выходил из угла, подходил к ней и отдергивал от лица ее мокрые руки, и утешал ее. Но более, более всего горя доставляла княжне раздражительность ее отца, всегда направленная против дочери и дошедшая в последнее время до жестокости. Ежели бы он заставлял ее все ночи класть поклоны, ежели бы он бил ее, заставлял таскать дрова и воду, – ей бы и в голову не пришло, что ее положение трудно; но этот любящий мучитель, самый жестокий от того, что он любил и за то мучил себя и ее, – умышленно умел не только оскорбить, унизить ее, но и доказать ей, что она всегда и во всем была виновата. В последнее время в нем появилась новая черта, более всего мучившая княжну Марью – это было его большее сближение с m lle Bourienne. Пришедшая ему, в первую минуту по получении известия о намерении своего сына, мысль шутка о том, что ежели Андрей женится, то и он сам женится на Bourienne, – видимо понравилась ему, и он с упорством последнее время (как казалось княжне Марье) только для того, чтобы ее оскорбить, выказывал особенную ласку к m lle Bоurienne и выказывал свое недовольство к дочери выказываньем любви к Bourienne.
Однажды в Москве, в присутствии княжны Марьи (ей казалось, что отец нарочно при ней это сделал), старый князь поцеловал у m lle Bourienne руку и, притянув ее к себе, обнял лаская. Княжна Марья вспыхнула и выбежала из комнаты. Через несколько минут m lle Bourienne вошла к княжне Марье, улыбаясь и что то весело рассказывая своим приятным голосом. Княжна Марья поспешно отерла слезы, решительными шагами подошла к Bourienne и, видимо сама того не зная, с гневной поспешностью и взрывами голоса, начала кричать на француженку: «Это гадко, низко, бесчеловечно пользоваться слабостью…» Она не договорила. «Уйдите вон из моей комнаты», прокричала она и зарыдала.
На другой день князь ни слова не сказал своей дочери; но она заметила, что за обедом он приказал подавать кушанье, начиная с m lle Bourienne. В конце обеда, когда буфетчик, по прежней привычке, опять подал кофе, начиная с княжны, князь вдруг пришел в бешенство, бросил костылем в Филиппа и тотчас же сделал распоряжение об отдаче его в солдаты. «Не слышат… два раза сказал!… не слышат!»
«Она – первый человек в этом доме; она – мой лучший друг, – кричал князь. – И ежели ты позволишь себе, – закричал он в гневе, в первый раз обращаясь к княжне Марье, – еще раз, как вчера ты осмелилась… забыться перед ней, то я тебе покажу, кто хозяин в доме. Вон! чтоб я не видал тебя; проси у ней прощенья!»
Княжна Марья просила прощенья у Амальи Евгеньевны и у отца за себя и за Филиппа буфетчика, который просил заступы.
В такие минуты в душе княжны Марьи собиралось чувство, похожее на гордость жертвы. И вдруг в такие то минуты, при ней, этот отец, которого она осуждала, или искал очки, ощупывая подле них и не видя, или забывал то, что сейчас было, или делал слабевшими ногами неверный шаг и оглядывался, не видал ли кто его слабости, или, что было хуже всего, он за обедом, когда не было гостей, возбуждавших его, вдруг задремывал, выпуская салфетку, и склонялся над тарелкой, трясущейся головой. «Он стар и слаб, а я смею осуждать его!» думала она с отвращением к самой себе в такие минуты.