Арианство

Поделись знанием:


Ты - не раб!
Закрытый образовательный курс для детей элиты: "Истинное обустройство мира".
http://noslave.org

Перейти к: навигация, поиск
Христианство
Портал:Христианство

Библия
Ветхий Завет · Новый Завет
Апокрифы
Евангелие
Десять заповедей
Нагорная проповедь

Троица
Бог Отец
Бог Сын (Иисус Христос)
Бог Святой Дух

История христианства
Хронология христианства
Раннее христианство
Гностическое христианство
Апостолы
Вселенские соборы
Великий раскол
Крестовые походы
Реформация
Народное христианство

Христианское богословие
Грехопадение · Грех · Благодать
Ипостасный союз
Искупительная жертва · Христология
Спасение · Добродетели
Христианское богослужение · Таинства
Церковь · Эсхатология

Ветви христианства
Католицизм · Православие · Протестантизм
Древние восточные церкви · Антитринитаризм
Численность христиан

Критика христианства
Критика Библии · Возможные источники текста Библии


Ариа́нство — одно из ранних еретических течений в христианстве в IVVI веках н. э., утверждавшее, в начале, тварность Бога-Сына; позднее — неединосущность его с Богом-Отцом. Получило название по имени его основоположника — александрийского священника Ария (др.-греч. Ἄρειος, умершего в 336 году).

Арианство возникло и, первоначально распространившись в восточных провинциях поздней Римской империи, стало государственной версией христианства при преемниках Константина и до окончания правления Валента II и, затем, государственной религией германских государств вплоть до VI века.

Ариане — последователи этого учения. Не следует их путать с ариями (арийцами).





Исторический аспект

Происхождение

По поводу происхождения арианства высказывались различные точки зрения. В русской церковно-исторической литературе конца XIX века гипотезу о происхождении арианства из антиохийской богословской школы высказывал А. П. Лебедев. Другой точки зрения придерживался А. М. Иванцов-Платонов, полагавший арианство результатом борьбы различных течений александрийской школы. В. В. Болотов указал на связь арианства с оригенизмом. А. А. Спасский, как и большинство западных историков Церкви, признавал связь учений Ария и Павла Самосатского[1].

До Никейского собора

Арианство расходилось с основным течением христианства того времени в интерпретации сущности Христа.

Арий на Никейском соборе утверждал, что Христос отдельная сущность от Бога Отца и сотворён Богом Отцом, и следовательно, во-первых, имеет начало Своего бытия и, во-вторых, не равен Ему по божеству.

В позднем учении Ария и в позднем арианстве — Христос не единосущен Богу (греч. ὁμοούσιος, в русскоязычной литературе — омоусия), как утверждали оппоненты Ария александрийские епископы Александр и затем Афанасий.[2].

Сократ Схоластик пишет[3], что причиной утверждения Арием подобосущности Бога-Отца и Бога-Сына явился его спор с епископом Александром, утверждавшим, что «Святая Троица есть в Троице единица». Арий воспринял это утверждение как попытку распространения епископом монархианского учения Савеллия Ливийского о Троице как о последовательных модусах единичного Бога.

Сульпиций Север в своей «Хронике» описывает воззрения ариан таким образом:

То, что утверждали ариане, было следующим: Бог-Отец по устроении мира стал причиной рождения Сына и по Своей воле сущность Свою воплотил в иную, созданную из ничего, в Бога нового и другого; и было время, когда Сын не существовал.

В 324 г. Константин I одержал победу над своим соправителем Лицинием и стал единовластным правителем Римской империи. Объявив ранее в подписанном совместно с Лицинием Миланском эдикте «уравнивание в правах» христианства с прочими религиями империи и взяв курс на превращение христианства в государственную религию, Константин был заинтересован в консолидации Церкви, однако при вступлении в 324 году в Никомедию получил ряд взаимных жалоб сторонников и противников учения Ария. Более того, споры сторонников Ария и Афанасия в Египте приобрели такое ожесточение, что стали переходить в стычки на улицах, в которых люди, по словам Евсевия Памфила[4]

сталкивались друг с другом, так что ожесточённые, в пылу исступления, покушались на дела нечестивые, осмеливались оскорблять изображение василевса.

В римском праве покушение на изображение императора являлось преступлением — лат. crimen laesae majestatis, оскорблением величества. Для разбирательства в споре, угрожающем и церковным, и политическим расколом, Константин отправил в Александрию епископа Кордубы Осию, чтобы он на месте выслушал и Ария, и Александра.

Никейский собор

По приказу Константина в г. Никея в 325 году был созван I Вселенский Собор, на котором арианство было осуждено, и в качестве символа веры (Никейский Символ) было принято учение о единосущий Сына Отцу, а сам Арий изгнан.

После Никейского собора

Впоследствии император Константин поддержал арианство, которое имело сильные позиции среди епископата на Востоке. В 328 году из ссылки были возвращены лидеры ариан епископы Евсевий Никомедийский и Феогнис Никейский, а в 330 году осуждён и сослан один из лидеров противоположной партии, епископ Евстафий Антиохийский. В 335 году Тирским собором был осуждён Афанасий Великий.

Антиохийский поместный собор 341 года, изначально не признанный в качестве Вселенского западным епископатом, закрепил арианство как официальное учение.

Однако, необходимо отличать учение Ария, изложенное им непосредственно на Никейском соборе: Сын — тварь, создан из не сущего, было время когда не было Сына, рождение Сына произошло во времени; и так называемое позднее арианство, принятое как официально вероисповедование на Антиохийском соборе в Четырёх догматических формулах. Согласно позднему арианству: Сын не тварь, не создан, совечен Отцу („И если кто учит вопреки здравой и правой вере Писаний, говоря, что были или совершились или время, или век, прежде рождения Сына; то да будет анафема. И если кто говорит, что Сын есть тварь, как одна из тварей, или рождение, как одно из рождений, или произведение, как одно из произведений, а не как предали нам божественныя Писания, и как выше по порядку было сказано; или, если учит или благовествует что-либо иное вопреки тому, что мы прияли: то да будет анафема.“ — Вторая догматическая формула Антиохийского собора 341 года (Символ веры Лукиана)). Главным пунктом расхождения позднего арианства с учением Никейского собора стала формулировка Никейского Символа веры: «Сын единосущный (др.-греч. ὁμοούσιος) Отцу»; вместо неё были предложены другие формулировки: «Сын соприсущий (др.-греч. συνόντα) Отцу» — Первая догматическая формула Антиохийского собора 341 года; «Сын неподобный (др.-греч. ἀνόμοιος) Отцу» — аномеи; «Сын подобный (др.-греч. ὁμοίως) Отцу» — омии; «Сын подобносущный (др.-греч. ὁμοιούσιος) Отцу» — омоусиане[en].

Сторонники Никейского собора всех, кто отвергал термин «единосущный» и предлагал другие термины, называли или арианами или полуарианами.

Миланский собор 355 года (на котором присутствовало не более сорока епископов), не признаваемый современными церквями и не имеющий канонического статуса, закончился почти полной победой ариан, а их противники — Афанасий Александрийский, Люцифер Калаританский и другие — были изгнаны из Константинополя. Тем не менее, в связи с частой сменой власти в Константинополе сторонники Афанасия православные христиане уже через несколько лет полностью восстановили свои позиции.

В 359 году на Ариминском соборе было решено не употреблять термины сущность и ипостась об Отце, Сыне и Святом Духе, как неизвестные и приводящие в соблазн, поскольку их нет в Писаниях. Фактически это был запрет на употребление Никейского Символа веры[5], в нём эти термины используются: «Иисуса Христа, Сына Божия, рождённого от Отца, Единородного, то есть из сущности Отца», «утверждающих, что Сын Божий из иной ипостаси или сущности, или создан, или изменяем — таковых анафематствует кафолическая церковь».

В 381 году император Феодосий I (сам по религиозным убеждениям — противник арианства) потребовал созыва нового вселенского собора в Константинополе, где арианство и было осуждено.

Арианские церкви после Первого Константинопольского собора сохранились у федератов — в первую очередь, у германцев (готов, вандалов, бургундов); так, например, руги (рутены) Норика, готы, рутены, свевы Остготского королевства, основанного в Италии Теодорихом, вестготских владений в южной Галлии (Септимании) и Испании, гепиды в Паннонии, лангобарды в Италии, нероманское население владений вандалов и аланов в Африке в VI веке и даже в VII—VIII веках придерживалось арианства. В Испании конец существованию организованных государственных арианских церквей положил только Толедский собор (589), но и в VII веке в Испании и в других формально бывших вассалами Константинополя германских королевствах, кроме королевства франков, ариане часто были епископами в единой государственной христианской церкви королевств. В Италии арианский епископ столицы лангобардов обратился в православие только при Ариперте, а браки по арианскому обряду были признаны незаконными только Лиутпрандом. Сохранились ариане и за пределами Римской империи, в частности, в бывших владениях готов на территории России и Украины, например, на Днестре, в Крыму, на Дону, на Волге и т. д. Историк А. Г. Кузьмин в своей книге «Начало Руси. Тайны рождения русского народа» поддержал версию, что раннее христианство на Руси носило арианский характер[6].

Теологический аспект

Арианство являлось попыткой рационализировать (Сократ Схоластик называет Ария «человеком не без знания диалектики») христианскую догматику в духе субординационизма, то есть привнесением иерархичности отношений в Троицу. Следует отметить, что именно споры о природе Троицы, вызванные арианством, привели к утверждению Никейского Символа веры: в течение III века субординационистские воззрения были достаточно распространены, так, например, их придерживался Ориген.

Вообще, IIIIV века были временем кодификации христианства и выработки его догматики, при этом христианству, с одной стороны, было необходимо дистанцироваться от строго монотеистичных иудеохристианских течений не только в обрядовости (что уже было сделано последователями апостола Павла), но и в догматике и, с другой стороны, всячески избегать сходства с эллинским политеизмом.

Ситуация осложнялась необходимостью создать христианскую философию и теологию, согласованную, пусть и частично, с эллинским философским наследием.

Такое согласование христианства с философией давалось нелегко. Пример — знаменитое Credo quia absurdum est, парафраз Тертуллиана (De Carne Christi, 5.4):

Et mortuus est dei filius: prorsus credibile est, quia ineptum est. Et sepultus resurrexit: certum est, quia impossibile. (И Сын Божий умер: это бесспорно, ибо нелепо. И, погребённый, воскрес: это несомненно, ибо невозможно).

Григорий Назианзин описал сложившуюся ситуацию с догматом о Троице таким образом (Слово 3, Защитительное при бегстве в Понт):

В сём догмате для обязанных просвещать других — всего опаснее, чтобы нам, из опасения многобожия, заключив Божество в одну Ипостась, не оставить в учении своём одних голых имён, признав за одно Отца и Сына, и Святого Духа, а также, чрез уклонение в противное, разделив Божество на трёх или разнородных и друг другу чуждых, или неподчинённых и безначальных, так сказать, противоположных Богов, не впасть в равное первому зло, подобно тому, что бывает с кривым деревом, которое чрез меру гнут в противную сторону.
А как ныне в учении о Боге — три недуга: безбожие, иудейство и многобожие, и из них защитником первого Ливийский Савеллий, второго — Александрийский Арий, а третьего — некоторые из числа чрез меру у нас православных.

Борьба с арианством стала одним из главных поводов утверждения догмата Троицы, а вместе с ним — и догмата о полноте божественности в Христе как Боге и Сыне Божьем. Вместе с тем, споры о такой полноте продолжаются и поныне: отчасти они связаны с дополнением Символа веры на Толедском соборе в 589 г. положением, что Святой Дух исходит и от Бога-Сына. Это положение получило название филиокве (от латинского filioque — «и от Сына») и послужило одним из формальных поводов разделения Церкви в XI в. на Восточную (православную), не принявшую филиокве, и Западную (католическую); такое несогласие продолжается и по сей день.

Современное «арианство»

В отличие от несторианства, арианство считается полностью исчезнувшим в раннем Средневековье.

В то же время отдельные позднейшие теологи возвращались к нему: так, свою приверженность к арианству в XVIII веке утверждал и пропагандировал Уильям Уистон. Близкие к арианству воззрения обнаруживаются у многих верующих учёных XVII—XVIII веков, в том числе у Ньютона[7].

В средневековой Речи Посполитой под именем «арианства» в XVII веке широкое распространение получило социнианство[8]. По одной из версий, будущий Лжедмитрий I с 1601 по 1603 гг., обучался польскому языку и латыни в «арианской школе».[9]

В 2006 году в городе Орле (Российская Федерация) в соответствии с действующим законодательством была зарегистрирована местная религиозная группа — «Арианская община города Орла» (прекратила существование в 2012 году).

Элементы арианства содержатся в учениях некоторых антитринитарных религиозных организаций, например, свидетелей Иеговы.[10][11]

См. также

Напишите отзыв о статье "Арианство"

Примечания

  1. Лебедев Д. А. Вопрос о происхождении арианства // Богословский вестник. — 1916. — Т. 2, № 5. — С. 133–162.
  2. Протоиерей А. Шмеман. [www.krotov.info/libr_min/25_sh/shme/man_04.html Эпоха Вселенских соборов] / Исторический путь православия
  3. «Церковная история», кн. 1, гл. 5 «О споре Ария с епископом Александром»
  4. [www.vostlit.info/Texts/rus17/Evsevij_pamfil/frametext3.htm Евсевий Памфил. О жизни блаженного василевса Константина, книга 3, гл. 4 «Еще о спорах, возбужденных в Египте Арием.»]
  5. Сократ Схоластик [azbyka.ru/otechnik/Sokrat_Sholastik/tserkovnaja-istorija-socrata/2_41 Церковная история. Книга 2. Глава 41. О том, что по возвращении царя из западных областей, акакиане, собравшись в Константинополе, утвердили ариминскую веру с некоторыми к ней прибавлениями.]
  6. Кузьмин А. Г. [statehistory.ru/1392/Arianskaya-versiya-kreshcheniya-Rusi/ Арианская версия крещения Руси]
  7. Вавилов С. И. Исаак Ньютон. 2-е дополненное издание. М.-Л.: Изд. АН СССР, 1945, глава 15.
  8. Ариане // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона : в 86 т. (82 т. и 4 доп.). — СПб., 1890—1907.
  9. Валишевский, К. Смутное время. — М.: Терра, 1991. — С. 7. — 336 с. — ISBN 5-275-00782-5.
  10. Фаликов Б. З. [www.sfi.ru/lib.asp?rubr_id=754&art_id=3929&print=1 Новые религиозные движения христианского и нехристианского происхождения] // Христианство и другие религии: Сборник статей. Приложение к книге свящ. Георгия Кочеткова «Идите, научите все народы. Катехизис для катехизаторов». М., 1999. — 104 с.
  11. Уолтер Мартин. [www.reformed.org.ua/2/409/4/Martin Царство культов]. — СПб.: СП «Логос», 1992. — 352 с.

Литература

  • Karl Joseph von Hefele. A History of the Counsils of the Church / trans. by H. N. Oxenham. — Edinburg, 1876. — Т. II. — 503 p.
  • Болотов В. В. Лекции по истории древней церкви. — СПб., 1918. — Т. IV.

Ссылки

  • Бриллиантов А.И. [azbyka.ru/otechnik/Aleksandr_Brilliantov/lektsii-po-istorii-drevnej-tserkvi/3_2 Арианство] / Лекции по истории Древней Церкви
  • [www.ancientrome.ru/antlitr/sulpsev/ Сульпиций Север, Хроника]
  • [krotov.info/acts/04/socrat/socr01.html Сократ Схоластик, Церковная история, Книга 1]
  • [orthlib.narod.ru/Gregory_Nazianzen/pont.html Григорий Назианзин, Слово 3, Защитительное при бегстве в Понт]
  • [centant.pu.ru/aristeas/monogr/rudokvas/rud010.htm Рудоквас А. Д., Очерки религиозной политики Римской империи времени императора Константина Великого]
  • [www.tertullian.org/articles/evans_carn/evans_carn_03latin.htm Septimii Florentis Tertulliani, De Carne Christi Liber]
  • [www.newadvent.org/cathen/01707c.htm Arianism // Catholic Encyclopedia]

Отрывок, характеризующий Арианство

– Барчонка задавили! – говорил дьячок. – Что ж так!.. легче… задавили, задавили!
Государь прошел в Успенский собор. Толпа опять разровнялась, и дьячок вывел Петю, бледного и не дышащего, к царь пушке. Несколько лиц пожалели Петю, и вдруг вся толпа обратилась к нему, и уже вокруг него произошла давка. Те, которые стояли ближе, услуживали ему, расстегивали его сюртучок, усаживали на возвышение пушки и укоряли кого то, – тех, кто раздавил его.
– Этак до смерти раздавить можно. Что же это! Душегубство делать! Вишь, сердечный, как скатерть белый стал, – говорили голоса.
Петя скоро опомнился, краска вернулась ему в лицо, боль прошла, и за эту временную неприятность он получил место на пушке, с которой он надеялся увидать долженствующего пройти назад государя. Петя уже не думал теперь о подаче прошения. Уже только ему бы увидать его – и то он бы считал себя счастливым!
Во время службы в Успенском соборе – соединенного молебствия по случаю приезда государя и благодарственной молитвы за заключение мира с турками – толпа пораспространилась; появились покрикивающие продавцы квасу, пряников, мака, до которого был особенно охотник Петя, и послышались обыкновенные разговоры. Одна купчиха показывала свою разорванную шаль и сообщала, как дорого она была куплена; другая говорила, что нынче все шелковые материи дороги стали. Дьячок, спаситель Пети, разговаривал с чиновником о том, кто и кто служит нынче с преосвященным. Дьячок несколько раз повторял слово соборне, которого не понимал Петя. Два молодые мещанина шутили с дворовыми девушками, грызущими орехи. Все эти разговоры, в особенности шуточки с девушками, для Пети в его возрасте имевшие особенную привлекательность, все эти разговоры теперь не занимали Петю; ou сидел на своем возвышении пушки, все так же волнуясь при мысли о государе и о своей любви к нему. Совпадение чувства боли и страха, когда его сдавили, с чувством восторга еще более усилило в нем сознание важности этой минуты.
Вдруг с набережной послышались пушечные выстрелы (это стреляли в ознаменование мира с турками), и толпа стремительно бросилась к набережной – смотреть, как стреляют. Петя тоже хотел бежать туда, но дьячок, взявший под свое покровительство барчонка, не пустил его. Еще продолжались выстрелы, когда из Успенского собора выбежали офицеры, генералы, камергеры, потом уже не так поспешно вышли еще другие, опять снялись шапки с голов, и те, которые убежали смотреть пушки, бежали назад. Наконец вышли еще четверо мужчин в мундирах и лентах из дверей собора. «Ура! Ура! – опять закричала толпа.
– Который? Который? – плачущим голосом спрашивал вокруг себя Петя, но никто не отвечал ему; все были слишком увлечены, и Петя, выбрав одного из этих четырех лиц, которого он из за слез, выступивших ему от радости на глаза, не мог ясно разглядеть, сосредоточил на него весь свой восторг, хотя это был не государь, закричал «ура!неистовым голосом и решил, что завтра же, чего бы это ему ни стоило, он будет военным.
Толпа побежала за государем, проводила его до дворца и стала расходиться. Было уже поздно, и Петя ничего не ел, и пот лил с него градом; но он не уходил домой и вместе с уменьшившейся, но еще довольно большой толпой стоял перед дворцом, во время обеда государя, глядя в окна дворца, ожидая еще чего то и завидуя одинаково и сановникам, подъезжавшим к крыльцу – к обеду государя, и камер лакеям, служившим за столом и мелькавшим в окнах.
За обедом государя Валуев сказал, оглянувшись в окно:
– Народ все еще надеется увидать ваше величество.
Обед уже кончился, государь встал и, доедая бисквит, вышел на балкон. Народ, с Петей в середине, бросился к балкону.
– Ангел, отец! Ура, батюшка!.. – кричали народ и Петя, и опять бабы и некоторые мужчины послабее, в том числе и Петя, заплакали от счастия. Довольно большой обломок бисквита, который держал в руке государь, отломившись, упал на перилы балкона, с перил на землю. Ближе всех стоявший кучер в поддевке бросился к этому кусочку бисквита и схватил его. Некоторые из толпы бросились к кучеру. Заметив это, государь велел подать себе тарелку бисквитов и стал кидать бисквиты с балкона. Глаза Пети налились кровью, опасность быть задавленным еще более возбуждала его, он бросился на бисквиты. Он не знал зачем, но нужно было взять один бисквит из рук царя, и нужно было не поддаться. Он бросился и сбил с ног старушку, ловившую бисквит. Но старушка не считала себя побежденною, хотя и лежала на земле (старушка ловила бисквиты и не попадала руками). Петя коленкой отбил ее руку, схватил бисквит и, как будто боясь опоздать, опять закричал «ура!», уже охриплым голосом.
Государь ушел, и после этого большая часть народа стала расходиться.
– Вот я говорил, что еще подождать – так и вышло, – с разных сторон радостно говорили в народе.
Как ни счастлив был Петя, но ему все таки грустно было идти домой и знать, что все наслаждение этого дня кончилось. Из Кремля Петя пошел не домой, а к своему товарищу Оболенскому, которому было пятнадцать лет и который тоже поступал в полк. Вернувшись домой, он решительно и твердо объявил, что ежели его не пустят, то он убежит. И на другой день, хотя и не совсем еще сдавшись, но граф Илья Андреич поехал узнавать, как бы пристроить Петю куда нибудь побезопаснее.


15 го числа утром, на третий день после этого, у Слободского дворца стояло бесчисленное количество экипажей.
Залы были полны. В первой были дворяне в мундирах, во второй купцы с медалями, в бородах и синих кафтанах. По зале Дворянского собрания шел гул и движение. У одного большого стола, под портретом государя, сидели на стульях с высокими спинками важнейшие вельможи; но большинство дворян ходило по зале.
Все дворяне, те самые, которых каждый день видал Пьер то в клубе, то в их домах, – все были в мундирах, кто в екатерининских, кто в павловских, кто в новых александровских, кто в общем дворянском, и этот общий характер мундира придавал что то странное и фантастическое этим старым и молодым, самым разнообразным и знакомым лицам. Особенно поразительны были старики, подслеповатые, беззубые, плешивые, оплывшие желтым жиром или сморщенные, худые. Они большей частью сидели на местах и молчали, и ежели ходили и говорили, то пристроивались к кому нибудь помоложе. Так же как на лицах толпы, которую на площади видел Петя, на всех этих лицах была поразительна черта противоположности: общего ожидания чего то торжественного и обыкновенного, вчерашнего – бостонной партии, Петрушки повара, здоровья Зинаиды Дмитриевны и т. п.
Пьер, с раннего утра стянутый в неловком, сделавшемся ему узким дворянском мундире, был в залах. Он был в волнении: необыкновенное собрание не только дворянства, но и купечества – сословий, etats generaux – вызвало в нем целый ряд давно оставленных, но глубоко врезавшихся в его душе мыслей о Contrat social [Общественный договор] и французской революции. Замеченные им в воззвании слова, что государь прибудет в столицу для совещания с своим народом, утверждали его в этом взгляде. И он, полагая, что в этом смысле приближается что то важное, то, чего он ждал давно, ходил, присматривался, прислушивался к говору, но нигде не находил выражения тех мыслей, которые занимали его.
Был прочтен манифест государя, вызвавший восторг, и потом все разбрелись, разговаривая. Кроме обычных интересов, Пьер слышал толки о том, где стоять предводителям в то время, как войдет государь, когда дать бал государю, разделиться ли по уездам или всей губернией… и т. д.; но как скоро дело касалось войны и того, для чего было собрано дворянство, толки были нерешительны и неопределенны. Все больше желали слушать, чем говорить.
Один мужчина средних лет, мужественный, красивый, в отставном морском мундире, говорил в одной из зал, и около него столпились. Пьер подошел к образовавшемуся кружку около говоруна и стал прислушиваться. Граф Илья Андреич в своем екатерининском, воеводском кафтане, ходивший с приятной улыбкой между толпой, со всеми знакомый, подошел тоже к этой группе и стал слушать с своей доброй улыбкой, как он всегда слушал, в знак согласия с говорившим одобрительно кивая головой. Отставной моряк говорил очень смело; это видно было по выражению лиц, его слушавших, и по тому, что известные Пьеру за самых покорных и тихих людей неодобрительно отходили от него или противоречили. Пьер протолкался в середину кружка, прислушался и убедился, что говоривший действительно был либерал, но совсем в другом смысле, чем думал Пьер. Моряк говорил тем особенно звучным, певучим, дворянским баритоном, с приятным грассированием и сокращением согласных, тем голосом, которым покрикивают: «Чеаек, трубку!», и тому подобное. Он говорил с привычкой разгула и власти в голосе.
– Что ж, что смоляне предложили ополченцев госуаю. Разве нам смоляне указ? Ежели буародное дворянство Московской губернии найдет нужным, оно может выказать свою преданность государю импературу другими средствами. Разве мы забыли ополченье в седьмом году! Только что нажились кутейники да воры грабители…
Граф Илья Андреич, сладко улыбаясь, одобрительно кивал головой.
– И что же, разве наши ополченцы составили пользу для государства? Никакой! только разорили наши хозяйства. Лучше еще набор… а то вернется к вам ни солдат, ни мужик, и только один разврат. Дворяне не жалеют своего живота, мы сами поголовно пойдем, возьмем еще рекрут, и всем нам только клич кликни гусай (он так выговаривал государь), мы все умрем за него, – прибавил оратор одушевляясь.
Илья Андреич проглатывал слюни от удовольствия и толкал Пьера, но Пьеру захотелось также говорить. Он выдвинулся вперед, чувствуя себя одушевленным, сам не зная еще чем и сам не зная еще, что он скажет. Он только что открыл рот, чтобы говорить, как один сенатор, совершенно без зубов, с умным и сердитым лицом, стоявший близко от оратора, перебил Пьера. С видимой привычкой вести прения и держать вопросы, он заговорил тихо, но слышно:
– Я полагаю, милостивый государь, – шамкая беззубым ртом, сказал сенатор, – что мы призваны сюда не для того, чтобы обсуждать, что удобнее для государства в настоящую минуту – набор или ополчение. Мы призваны для того, чтобы отвечать на то воззвание, которым нас удостоил государь император. А судить о том, что удобнее – набор или ополчение, мы предоставим судить высшей власти…
Пьер вдруг нашел исход своему одушевлению. Он ожесточился против сенатора, вносящего эту правильность и узкость воззрений в предстоящие занятия дворянства. Пьер выступил вперед и остановил его. Он сам не знал, что он будет говорить, но начал оживленно, изредка прорываясь французскими словами и книжно выражаясь по русски.
– Извините меня, ваше превосходительство, – начал он (Пьер был хорошо знаком с этим сенатором, но считал здесь необходимым обращаться к нему официально), – хотя я не согласен с господином… (Пьер запнулся. Ему хотелось сказать mon tres honorable preopinant), [мой многоуважаемый оппонент,] – с господином… que je n'ai pas L'honneur de connaitre; [которого я не имею чести знать] но я полагаю, что сословие дворянства, кроме выражения своего сочувствия и восторга, призвано также для того, чтобы и обсудить те меры, которыми мы можем помочь отечеству. Я полагаю, – говорил он, воодушевляясь, – что государь был бы сам недоволен, ежели бы он нашел в нас только владельцев мужиков, которых мы отдаем ему, и… chair a canon [мясо для пушек], которую мы из себя делаем, но не нашел бы в нас со… со… совета.
Многие поотошли от кружка, заметив презрительную улыбку сенатора и то, что Пьер говорит вольно; только Илья Андреич был доволен речью Пьера, как он был доволен речью моряка, сенатора и вообще всегда тою речью, которую он последнею слышал.
– Я полагаю, что прежде чем обсуждать эти вопросы, – продолжал Пьер, – мы должны спросить у государя, почтительнейше просить его величество коммюникировать нам, сколько у нас войска, в каком положении находятся наши войска и армии, и тогда…
Но Пьер не успел договорить этих слов, как с трех сторон вдруг напали на него. Сильнее всех напал на него давно знакомый ему, всегда хорошо расположенный к нему игрок в бостон, Степан Степанович Апраксин. Степан Степанович был в мундире, и, от мундира ли, или от других причин, Пьер увидал перед собой совсем другого человека. Степан Степанович, с вдруг проявившейся старческой злобой на лице, закричал на Пьера:
– Во первых, доложу вам, что мы не имеем права спрашивать об этом государя, а во вторых, ежели было бы такое право у российского дворянства, то государь не может нам ответить. Войска движутся сообразно с движениями неприятеля – войска убывают и прибывают…
Другой голос человека, среднего роста, лет сорока, которого Пьер в прежние времена видал у цыган и знал за нехорошего игрока в карты и который, тоже измененный в мундире, придвинулся к Пьеру, перебил Апраксина.
– Да и не время рассуждать, – говорил голос этого дворянина, – а нужно действовать: война в России. Враг наш идет, чтобы погубить Россию, чтобы поругать могилы наших отцов, чтоб увезти жен, детей. – Дворянин ударил себя в грудь. – Мы все встанем, все поголовно пойдем, все за царя батюшку! – кричал он, выкатывая кровью налившиеся глаза. Несколько одобряющих голосов послышалось из толпы. – Мы русские и не пожалеем крови своей для защиты веры, престола и отечества. А бредни надо оставить, ежели мы сыны отечества. Мы покажем Европе, как Россия восстает за Россию, – кричал дворянин.
Пьер хотел возражать, но не мог сказать ни слова. Он чувствовал, что звук его слов, независимо от того, какую они заключали мысль, был менее слышен, чем звук слов оживленного дворянина.
Илья Андреич одобривал сзади кружка; некоторые бойко поворачивались плечом к оратору при конце фразы и говорили:
– Вот так, так! Это так!
Пьер хотел сказать, что он не прочь ни от пожертвований ни деньгами, ни мужиками, ни собой, но что надо бы знать состояние дел, чтобы помогать ему, но он не мог говорить. Много голосов кричало и говорило вместе, так что Илья Андреич не успевал кивать всем; и группа увеличивалась, распадалась, опять сходилась и двинулась вся, гудя говором, в большую залу, к большому столу. Пьеру не только не удавалось говорить, но его грубо перебивали, отталкивали, отворачивались от него, как от общего врага. Это не оттого происходило, что недовольны были смыслом его речи, – ее и забыли после большого количества речей, последовавших за ней, – но для одушевления толпы нужно было иметь ощутительный предмет любви и ощутительный предмет ненависти. Пьер сделался последним. Много ораторов говорило после оживленного дворянина, и все говорили в том же тоне. Многие говорили прекрасно и оригинально.
Издатель Русского вестника Глинка, которого узнали («писатель, писатель! – послышалось в толпе), сказал, что ад должно отражать адом, что он видел ребенка, улыбающегося при блеске молнии и при раскатах грома, но что мы не будем этим ребенком.
– Да, да, при раскатах грома! – повторяли одобрительно в задних рядах.
Толпа подошла к большому столу, у которого, в мундирах, в лентах, седые, плешивые, сидели семидесятилетние вельможи старики, которых почти всех, по домам с шутами и в клубах за бостоном, видал Пьер. Толпа подошла к столу, не переставая гудеть. Один за другим, и иногда два вместе, прижатые сзади к высоким спинкам стульев налегающею толпой, говорили ораторы. Стоявшие сзади замечали, чего не досказал говоривший оратор, и торопились сказать это пропущенное. Другие, в этой жаре и тесноте, шарили в своей голове, не найдется ли какая мысль, и торопились говорить ее. Знакомые Пьеру старички вельможи сидели и оглядывались то на того, то на другого, и выражение большей части из них говорило только, что им очень жарко. Пьер, однако, чувствовал себя взволнованным, и общее чувство желания показать, что нам всё нипочем, выражавшееся больше в звуках и выражениях лиц, чем в смысле речей, сообщалось и ему. Он не отрекся от своих мыслей, но чувствовал себя в чем то виноватым и желал оправдаться.