Армянский погром в Баку (1990)

Поделись знанием:


Ты - не раб!
Закрытый образовательный курс для детей элиты: "Истинное обустройство мира".
http://noslave.org

Перейти к: навигация, поиск

Армянский погром в Баку — беспорядки на этнической почве в городе Баку, столице Азербайджанской ССР, 1320 января 1990 года, сопровождавшиеся массовым насилием в отношении армянского населения, грабежами, убийствами, поджогами и уничтожением имущества[1][2][3][4][5]. Жертвами погромов стали, по различным данным, от 48 до 90 (согласно некоторым источникам — до трёхсот) человек. Согласно докладчику Human Rights Watch Роберту Кушену, «погромы не были полностью (или, возможно, полностью не) стихийными, так как погромщики имели списки армян и их адресов»[6]. Иногда армянский погром рассматривается как часть событий «Чёрного января», приведших к вводу советских войск в Баку[7].





Предшествовавшие события

К началу Карабахского конфликта в Баку проживало около 200 тыс. армян при общей численности населения 1,7 млн.[8]

20 февраля 1988 года сессия народных депутатов НКАО обратилась к Верховным Советам Армянской ССР, Азербайджанской ССР и СССР с просьбой рассмотреть вопрос о передаче области, в которой армяне составляли большинство населения, в состав Армении. 21 февраля в постановлении Политбюро ЦК КПСС это требование было представлено как принятое в результате действий «экстремистов» и «националистов». Уже на другой день в Баку и других городах Азербайджана состоялись первые митинги в поддержку решения Политбюро о недопустимости пересмотра существующей национально-территориальной структуры. Ситуацию накаляло то, что в это время в Баку и прилегающих районах уже находились первые группы беженцев-азербайджанцев из Кафанского и Мегринского районов Армянской ССР, распространявшие слухи о якобы пережитых ужасах и применявшемся к ним насилии. В тот период, однако, насилие в самом Баку удалось предотвратить[9][10]. Погром с многочисленными жертвами среди армян произошёл в Сумгаите, недалеко от столицы Азербайджана. Сумгаитский погром явился знаковым событием и поворотным пунктом в обострении межнационального конфликта в Закавказье, вызвавшим первые потоки армянских беженцев из Азербайджана[11]. Аналогичные события произошли 28 февраля в Кировабаде (ныне Гянджа).

Весна и лето 1988 года характеризовались непрерывным нарастанием общественного напряжения и национальной вражды между азербайджанским и армянским населением. После сумгаитской трагедии началось выдавливание азербайджанцев из Армении и армян из Азербайджана.

15 мая в Баку состоялся первый общегородской митинг антиармянской направленности на площади им. Ленина (впоследствии переименованной в площадь Свободы), собравший около 15 тысяч человек и чуть было не завершившийся нападением особо агрессивных участников на представителей республиканской власти. Уже вскоре митинги приняли регулярный характер и стали ещё более массовыми. Координацию массовых митингов в Баку взяла на себя организация «Варлыг» («Реальность»), которую возглавлял рабочий Неймат Панахов (Панахлы). Деятельность этой организации российский исследователь Д. Фурман позднее охарактеризовал как «поджигательскую и фанатичную»[12]. С 17 ноября митинги приняли непрерывный характер, причём часть демонстрантов (до 20 тыс.) даже ночевали на площади, а днём их число доходило, по некоторым оценкам, до полумиллиона.

5 декабря 1988 года в Баку подстрекаемые толпы людей, двигаясь к площади Ленина, врывались на территорию заводов, устраивали погромы государственных учреждений и частных квартир. Повсеместно возникали массовые драки, а также предпринимались попытки нападения толпы на воинские подразделения и отдельных военнослужащих, на районные отделения МВД и охотничьи магазины с целью захвата оружия и боеприпасов. Всего в столкновениях в этот день 14 военнослужащих получили телесные повреждения. Среди гражданского населения пытавшегося оказать сопротивление органам правопорядка травмы получили 30 человек. Только к концу дня удалось утихомирить ситуацию в городе[13]

Тем временем поток беженцев из обеих республик нарастал. К началу 1989 года практически все азербайджанцы были вынуждены покинуть Армению. Многие из них осели в Баку. Что касается армянского населения Азербайджана, то к этому времени армяне остались практически только в местах компактного проживания (НКАО, Шаумяновский и часть Ханларского района) и в Баку.

К концу лета 1989 года массовые протесты в Баку, вызванные карабахской проблемой, возобновились. В митингах и демонстрациях принимали участие сотни тысяч человек. Э. Мамедов и Н. Панахов организовали массовые митинги и заручились общественной поддержкой для своей разрушительной тактики: полной блокады железнодорожного сообщения с Арменией[7].

К началу 1990 года в Баку осталось около 30—40 тыс. армян[14], в основном женщины и пенсионеры[7].

В начале 1990 года в Шаумяновском и Ханларском районах (местах компактного проживания армян севернее Нагорно-Карабахской автономной области) происходят столкновения между армянами и азербайджанцами[7]. На границе между Армянской ССР и Азербайджанской ССР начались бои с применением артиллерии[4].

Погром

Согласно Тому де Ваалу, 12 января 1990 года Неймат Панахов и Рагим Газиев, представители радикального крыла Народного фронта Азербайджана, выступили по Бакинскому телевидению и заявили, что Баку заполнен бездомными беженцами, а тысячи армян до сих пор живут в комфорте, — провоцируя тем самым людей на насилие против армян[7]. Согласно другой версии В. В. Лунеева, погромы начались после объявления на митинге Народного фронта об убийстве армянином азербайджанца Мамедова (который с сообщниками пытался выгнать армянина Ованесова из квартиры и был убит Ованесовым)[15]:
13 января 1990 к армянину Ованесову (Баку, ул. Ханлара, д.24, кв. 31) пришли азербайджанцы Гаджиев, Мамедов и др., чтобы выгнать его из квартиры. Ованесов с сыном нанесли топором Гаджиеву и Мамедову телесные повреждения. От полученных травм Мамедов скончался, о чём было объявлено на многотысячном митинге Народного фронта Азербайджана в Баку, что послужило поводом к самым масштабным массовым беспорядкам антиармянской направленности, которые проходили в Баку с 13 по 19 января и были подавлены союзными войсками.
13 января начались антиармянские погромы. Огромная толпа, выкрикивая лозунги такие, как «Слава героям Сумгаита!»[16][17],"Да здравствует Баку без армян!"[18], собралась на митинг Народного Фронта на площади Ленина, а к вечеру группа людей откололась от митингующих, и стала нападать на армян[7]. Начались двухдневные погромы. Как и в Сумгаите, действия нападавших отличались изощренной жестокостью: район вокруг армянского квартала стал ареной массовых убийств, людей выбрасывали с балконов верхних этажей, толпы нападали на армян и забивали их до смерти[7]. Большинство погибших умерли от избиений и ножевых ранений, не было огнестрельных ран[6]. Погром сопровождался грабежами[19], Станислав Говорухин в фильме «Так жить нельзя» высказал мнение, что в городе Баку воцарился разгул уголовщины под маской национализма, он обращал внимание на корыстные мотивы большинства преступлений[20]. Однако, многие азербайджанцы прятали армян от погромщиков. Помимо армян, погромщики также нападали на азербайджанцев. Рауф Али-оглы Алискеров, ставший беженцем в результате погромов[21]:
Я азербайджанец, но мать — армянка. Нас тоже выселили, когда я был на работе. Они забрали все деньги и били мою мать. Об этом она рассказала, когда я её нашел. Меня тоже стали избивать, приговаривая: «Откажись от матери, иначе ты не тот человек…» Все они были с ножами. Спасибо солдатам, которые охраняли нас на пароме и дали еды…

Оставшихся в живых под защитой военных посадили на паромы и перевезли через Каспийское море в город Красноводск в Туркмении. Впоследствии бакинские армяне рассеялись по Армении, России, Нагорному Карабаху[22] и Туркмении[7]. Местные органы власти, а также расквартированные в городе 12-тысячный контингент внутренних войск и части советской армии не вмешивались в происходящее, ограничиваясь только охраной правительственных объектов[23].

В ночь с 19 на 20 января 1990 года советская армия штурмовала Баку руководствуясь указом о вводе в городе чрезвычайного положения, которое было объявлено несколько часов спустя[23]. Официально утверждалось, что цель ввода войск в Баку, спасение армянского населения, но в реальности целью был разгром Народного Фронта и спасение власти Коммунистической партии в Азербайджане[4]. После того, как войска штурмовали Баку, армянские погромы прекратились[24]. В результате штурма города войсками погибло 134 и было ранено более 700 мирных жителей[25] Баку, в основном азербайджанцы, и погибло не менее 20 советских солдат[7].

Организованность погромов

Впоследствии свидетели рассказывали правозащитникам из Human Rights Watch и журналисту Тому де Ваалу, что они обращались к милиционерам на улице с просьбой спасти армян, но милиционеры не сделали ничего и отвечали «У нас приказ не вмешиваться»[6][7]. Согласно докладчику Human Rights Watch, Роберту Кушену, «погромы не были полностью (или, возможно, полностью не) стихийными, так как погромщики имели списки армян и их адресов»[6].

По рассказам очевидцев, опубликованных на страницах «Учительской газеты»(№ 5 1990 г.), известно, что экстремисты прекрасно организованы, чего не скажешь о местных властях. В конце прошлого года жилищные конторы по всему городу (Баку) потребовали всех заполнить анкеты, якобы для получения талонов на продукты. В анкетах нужно было указать и национальность. Когда начались погромы, в руках экстремистов оказались точные адреса: где живут армяне, где русские, где смешанные браки и т. д. Это была продуманная националистическая акция[26].

В своем интервью 13-й чемпион мира по шахматам Гарри Каспаров, уроженец Баку, семья которого покинула Баку вследствие погромов[24], заявил[27], что погромы были организованными:
Понимаете, если, скажем, в местечке все в курсе: там еврейская семья, там армянская, а там азербайджанская, — налетели, пожгли, поубивали, ушли, — то в таком мегаполисе, как Баку, вести столь точечные операции толпа просто так не может. Ну вот представьте: перед вами 16-этажный дом. Откуда вам знать, где армяне живут, где азербайджанцы, а где евреи? Когда погромщики целенаправленно идут из района в район и из квартиры в квартиру, это означает, что в ЖЭКе им дали списки, что есть ведущий.
На церемонии памяти армян, ставших жертвами геноцида, в армянской деревне Нор-Луйс под Сочи Гарри Каспаров заявил, что: «КГБ стоял за погромами армян в Баку. КГБ стравил народы между собой. Мы ни в коей мере не должны поддаваться на эти провокации»[28].

Вагиф Гусейнов, занимавший во время трагедии пост председателя КГБ Азербайджана, в своем интервью заявил, что погром был организован Народным фронтом Азербайджана[29].

Данные о числе жертв

По разным оценкам погибло 48[23] или 66[30] или согласно журналисту Тому де Ваалу около 90 армян[7]:
Около девяноста армян погибли во время бакинских погромов. Число жертв трудно проверить, поскольку в последующие дни в Баку царил ещё больший хаос, а официальное расследование так никогда и не было проведено. К тому же бакинские армяне рассеялись по Армении, России, Туркмении, несколько стариков умерли на паромах в Каспийском море или в ереванских больницах. Конечно, жертв могло быть намного больше, если бы власти не предприняли меры по эвакуации армян.
Армянские источники утверждают о большем количестве погибших, от 150 до 300[31]. Азербайджанский историк Ариф Юнусов приводит такие оценки[32]:
13-15 января произошли погромы армян в Баку, в результате которого погибло 66 армян и 2 азербайджанца. Ещё 20 армян, судя по армянской прессе, позже скончались от ран в ереванских больницах. Ранено около 300 армян.

Азербайджанская версия

Согласно сайту Министерства Национальной Безопасности Азербайджанской республики, армянские погромы были осуществлены провокаторами, чтобы дать повод для введения советских войск в Баку в январе 1990 года.[33].

Международная реакция

18 января 1990 года Европарламент принял резолюцию «О ситуации в Армении», призывающую Европейский совет министров иностранных дел и Совет Европы вступиться за армян перед советским правительством и требовавшую оказания немедленной помощи Армении и Нагорному Карабаху. Среди событий, в связи с которыми была принята резолюция, первыми указаны антиармянские погромы в Баку и нападения на армянские деревни севернее НКАО[34]:
A. Европейский парламент [принял резолюцию о ситуации в Армении] в связи с возобновлением антиармянских действий со стороны азербайджанцев в Баку (первоначальные данные говорят о многочисленных жертвах, некоторые из которых умерли при особенно ужасных обстоятельствах) и нападениями на армянские села вне Нагорного Карабаха, такие как Шаумян и Геташен.
18 января 1990 группа американских сенаторов отправила письмо Михаилу Горбачеву, в котором выразила озабоченность в связи с погромами армян в Баку и призвала к воссоединению Нагорного Карабаха с Арменией[35]. В 1990 году Treaty Watchdog Committee of France и представители интеллигенции из College International de Philosophie написали «открытое письмо в ответ на антиармянские погромы в Советском союзе»[36]:
Более двух лет назад армяне в Азербайджане начали подвергаться преследованиям. За погромами в Сумгаите в феврале 1988 последовали погромы в Кировабаде и Баку в ноябре 1988. Совсем недавно, в январе 1990 года, погромы продолжились в Баку и других частях Азербайджана. Тот факт, что погромы повторились и тот факт, что они проходят по той же схеме, заставляет нас думать, что эти трагические события не являются несчастными случаями или спонтанными вспышками. Скорее, мы вынуждены признать, что преступления против армянского меньшинства стали обычными, если не официальной политикой в Советском Азербайджане. По словам покойного Андрея Сахарова (Нью-Йорк Таймс ", 26 ноября, 1988) эти погромы представляют реальную угрозу истребления коренной армянской общины Азербайджана и автономного района Нагорного Карабаха, 80 процентами жителей которого являются армяне.

27 июля 1990 года — в газете «New York Times» было опубликовано открытое письмо к мировой общественности. В письме интеллигенцией, проводя параллель с геноцидом армян, выражался протест против погромов армян на территории Азербайджанской ССР и требования их немедленного предотвращения, ими же осуждалась блокада Армении со стороны Азербайджана. Под открытым письмом поставили подпись 133 известных правозащитника, ученых и общественных деятелей из Европы, Канады и США (См.Открытое письмо к мировой общественности)[37]

Последствия

Согласно Тому де Ваалу события января 1990 года уничтожили всякую возможность мирного сосуществования армян и азербайджанцев[38]. В связи c 20-летием погромов армян в Баку пресс-служба МИД Нагорно-Карабахской республики сделала заявление, в котором в частности утверждалось, что:
Армянские погромы в Баку — один из самых убедительных аргументов в пользу невозможности нахождения Нагорно-Карабахской Республики (Арцаха) в составе Азербайджана. Зверства в отношении армян, которые регулярно организовывались со стороны азербайджанских властей в течение всего XX века, вновь и вновь подчеркивают правоту арцахского народа, вставшего на борьбу за свободу и защиту своих исконных прав[39].


Армяне в Баку после погромов

По данным переписи 1999 года в Азербайджане за пределами Нагорного Карабаха жило 645 армян, (36 мужчин и 609 женщин), из них более половины, 378 человек, в Баку. Азербайджанский историк Ариф Юнусов считает, что в действительности количество армян в республике (за пределами Нагорного Карабаха) выше — от 3 до 5 тысяч человек, поскольку многие сменили фамилии и не попали в материалы переписи как армяне[32].

По переписи 2009 года в Баку жило 104 армянина.[40]

Согласно журналисту Тому де Ваалу, побывавшему в Баку, большинство армянских памятников Баку было уничтожено. В 1992 году была снесена часовня Девы Марии XVIII века. Армянская церковь Григория Просветителя сохранилась, но в 1990 году её подожгли, с колокольни сняли крест, а до начала 2000-х в ней размещался зал для игры в бильярд. Позже её внешне отремонтировали и огородили. Здание церкви закрыто[38].

Армянский погром в феврале 1990 года в Душанбе

Несколько армянских семей (39 человек) из Баку бежали к родственникам в Душанбе и ещё до начала погромов переехали в Армению[41]. Но в Душанбе распространялись слухи, согласно которым в город переселены 2,5 — 5 тыс. армян, беженцев из Азербайджана, которым предоставлены квартиры в новостройках массива «Зеравшан»[42], хотя в это время в Душанбе был острый дефицит жилья[43]. Эти слухи спровоцировали армянские погромы, продолжавшиеся с 12 по 14 февраля[41][44][45].

Напишите отзыв о статье "Армянский погром в Баку (1990)"

Примечания

  1. Azerbaijan: The status of Armenians, Russians, Jews and other minorities, report, 1993, INS Resource Informacion Center, p.6
  2. Azerbaijan: The status of Armenians, Russians, Jews and other minorities, report, 1993, INS Resource Informacion Center, p.10
  3.  (англ.) [www.britannica.com/eb/article-44300/Azerbaijan#481451.hook Britannica: Azerbaijan- The Soviet and post-Soviet periods]
  4. 1 2 3 [www.memo.ru/hr/hotpoints/karabah/Getashen/chapter1.htm#_VPID_2 Мемориал. Хронология конфликта]
  5. «За „январскими“ днями 1990 года, вылившимися в убийства армян азербайджанской толпой, а затем в ещё более многочисленные жертвы со стороны азербайджанцев, которые были убиты и ранены в результате действий Советской армии, последовал традиционный национальный траур, продолжавшийся 40 дней» [www.sakharov-museum.ru/publications/azrus//az_002.htm Русское правление, модернизаторские элиты и становление национальной идентичности в Азербайджане], Тадеуш Свентоховский
  6. 1 2 3 4  (англ.) Conflict in the Soviet Union: Black January in Azerbaidzhan, by Robert Kushen, 1991, Human Rights Watch, ISBN 1-56432-027-8, p. 7
  7. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 [news.bbc.co.uk/hi/russian/in_depth/newsid_4664000/4664799.stm Том де Ваал. Чёрный Сад. Глава 6. 1988—1990 гг. Азербайджанская трагедия]
  8. Rainer Münz, Rainer Ohliger. The Dissolution of the Soviet Union and PostSoviet Ethnic // Diasporas and ethnic migrants: German, Israel, and post-Soviet successor states in comparative perspective. — Routledge, 2003. — С. 147. — 460 с. — ISBN 0714652326, ISBN 9780714652320.
    Following the violence over the Nagorno-Karabakh conflict, the Armenian population in Baku shrank from 200,000 to 15,000 (Rutland 1994: 842).
  9. [www.sakharov-museum.ru/publications/azrus/az_0055.htm Зардушт Али-Заде, «Азербайджанская элита и массы в период распада СССР (статья-мемуары о бурном времени)»]
  10. [news.bbc.co.uk/hi/russian/in_depth/newsid_4651000/4651717.stm Том де Ваал. «Черный сад». Глава 2. Февраль 1988 года: Азербайджан]
  11. [www.memo.ru/hr/hotpoints/karabah/getashen/chapter1.htm Правозащитный центр «Мемориал». Горячие точки. Карабах. Хронология конфликта]
  12. Фурман Д. Несостоявшаяся революция. Политическая борьба в Азербайджане (1988—1993 годы) // Дружба народов. М., 1994. N 4. C. 155—156. Цит. по ист.: [poli.vub.ac.be/publi/ContBorders/rus/ch0102.htm Алексей Зверев. Этнические конфликты на Кавказе, 1988—1994. В сб. Contested Borders in the Caucasus, ed. Bruno Coppieters. VUB University Press, 1996. ISBN 90 5487 1172 NUGI 654]
  13. В. А. Гуров /«Вооруженные силы СССР в Армяно-Азербайджанском (Карабахском) вооруженном конфликте (1988—1991 гг.)»/ Известия Самарского научного центра Российской академии наук, т. 14, № 3;- 2012 г.; — стр.110-116
  14. [www.regnum.ru/news/770907.html Погромы в Баку были призваны убедить Москву в невозможности вывода Карабаха из состава Азербайджана.]
  15. В. В. Лунеев (д.ю.н.). Российская академия наук. Институт государства и права. Преступность XX века : мировые, региональные и российские тенденции — Изд. 2-е, перераб. — Wolters Kluwer Russia, 2005 — ISBN 5-466-00098-1. Стр. 715
  16.  (англ.) [poli.vub.ac.be/publi/ContBorders/eng/ch0102.htm Contested borders in the Caucasus. Ethnic Conflicts in the Caucasus 1988—1994, Chapter 1, by Alexei Zverev]
  17. [news.bbc.co.uk/hi/russian/in_depth/newsid_4651000/4651717.stm Том де Ваал. «Черный сад». Глава 2. Февраль 1988 года: Азербайджан]
    экстремистски настроенные участники демонстраций в Баку даже несли транспаранты, прославляющие «героев Сумгаита».
  18. [www.sakharov-center.ru/publications/azrus/az_0055.htm Зардушт Али-Заде, «Азербайджанская элита и массы в период распада СССР»]
  19. [www.press.karabakh.info/Обстановка_в_Азербайджане_и_Армении Обстановка в Азербайджане и Армении]
  20. Так жить нельзя Станислав Говорухин: «Борцы за расовую чистоту, измываясь над своими жертвами, никогда не забывали обчистить их квартиры, забрать деньги, драгоценности, ценные вещи. Это и есть уголовный террор, на пороге которого так долго стояло наше общество».
  21. [sumgait.info/press/ogoniok/ogoniok-199006.htm «Проникающее ранение» Анатолий Головков, «ОГОНЕК», № 6, 1990]
  22.  (англ.)[www.un.int/azerbaijan/INFORMATION/Occupied%20Territories-Documents/PR%20Letter%20with%20OSCE%20Fact%20Finding%20Mission%20Report,%2021.03.05..pdf Report of the OSCE Fact-Finding Mission to the Occupied Territories of Azerbaijan Surrounding Nagorno-Karabakh]
  23. 1 2 3  (англ.) [hrw.org/reports/1995/communal/ Human Rights Watch. «Playing the „Communal Card“: Communal Violence and Human Rights»]
  24. 1 2 [www.trud.ru/issue/article.php?id=200102010200801 Газета Труд, № 020 за 01.02.2001. 10 баллов по шкале Политбюро]
  25. [www.kavkaz-uzel.ru/articles/148258 Азербайджан отмечает 19 годовщину ввода советских войск в Баку]
  26. [artofwar.ru/k/kamenew_anatolij_iwanowich/detonatorspokojstwij.shtml Каменев Анатолий Иванович «Детонатор спокойствия»]
  27. [yerkramas.org/news/2008-12-06-2489 КАСПАРОВ: «В БАКУ СМЕНА ЕВРЕЙСКОЙ ФАМИЛИИ НА АРМЯНСКУЮ ПРЕИМУЩЕСТВ, ПОВЕРЬТЕ МНЕ, НЕ СУЛИЛА»]
  28. [www.1news.az/world/20090427121409515.html Гарри Каспаров: «КГБ стоял за погромами армян в Баку»]
  29. [babon.sitecity.ru/ltext_0211035934.phtml?p_ident=ltext_0211035934.p_0802055152 Вагиф Гусейнов об изгнании бакинских армян]
  30.  (англ.) [poli.vub.ac.be/publi/ContBorders/eng/ch01fn.htm#FN25 Alexei Zverev. Contested borders in the Caucasus]
  31. [www.rol.ru/news/misc/newssng/05/01/19_042.htm «Армянские погромы в Баку — террористическая политика Азербайджана», считает карабахский учёный]
  32. 1 2 [www.migrocenter.ru/publ/konfer/kavkaz/m_kavkaz067.php Этнические и миграционные процессы в постсоветском Азербайджане]
  33. [www.mns.gov.az/ru/pages/90-128.html Министерство Национальной Безопасности Республики Азербайджан: Органы спецслужб в период Азербайджанской Советской Социалистической Республики (1920—1991)]
  34. A. The European Parliament, having regard to the resumption of anti-Armenian activities by Azeris in Baku (an initial estimate talks of numerous victims, some of whom died in particularly horrific circumstances) and attacks on Armenian villages outside Nagorno-karabakh, such Shaumyan and Getashen.
     (англ.)[www.armenianatomission.com/picture/doc/EP_resolution_on_the_situation_in_Armenia_18.01.1990%5B1%5D.pdf Official Journal of the European Communities, 18 января 1990, Резолюция о ситуации в Армении.]
  35. [www.regnum.ru/news/1112440.html В Ереване прошло траурное шествие памяти жертв погромов армянского населения в Баку]
  36. [www.nybooks.com/articles/3505 An Open Letter on Anti-Armenian Pogroms in the Soviet Union]
  37. The New York Review of Books // [www.nybooks.com/articles/archives/1990/sep/27/an-open-letter-on-anti-armenian-pogroms-in-the-sov/ An Open Letter on Anti-Armenian Pogroms in the Soviet Union]
  38. 1 2 [news.bbc.co.uk/hi/russian/in_depth/newsid_4664000/4664931.stm Том де Ваал. Чёрный Сад. Глава 7. Баку. Богатая событиями история]
  39. [newsarmenia.ru/karabah/20100113/42186517.html Армянские погромы в Баку в 1990 году — один из самых убедительных аргументов невозможности нахождения Карабаха в составе Азербайджана — МИД НКР]
  40. [pop-stat.mashke.org/azerbaijan-ethnic2009.htm Ethnic composition: 2009 census]
  41. 1 2  (англ.) Horowitz Donald L. [books.google.com/books?id=_opOYtLvl4cC&pg=RA1-PA74&dq=armenians+dushanbe&ei=TYYASZH6FZS4yQScp4CdDQ The Deadly Ethnic Riot]. — University of California Press. — P. 74. — ISBN 0520236424.
  42. [www.centrasia.ru/newsA.php?st=1226305260 И.Дубовицкая: Горячий февраль 1990 года в Душанбе]
  43.  (англ.) Payin, Emil [www.unu.edu/unupress/unupbooks/uu12ee/uu12ee09.htm Settlement of ethnic conflicts in post-Soviet society](недоступная ссылка — история). United Nations University Press. Проверено 23 октября 2008. [web.archive.org/20070607035743/www.unu.edu/unupress/unupbooks/uu12ee/uu12ee09.htm Архивировано из первоисточника 7 июня 2007].
  44. [demoscope.ru/popul/popul22.html Владимир Мукомель «Демографические последствия этнических и региональных конфликтов в постсоветском пространстве»]
  45. [www.dikoepole.org/numbers_journal.php?id_txt=265 «ДИКОЕ ПОЛЕ» № 6, 2004 Н.Ольховая, Р.Искандерова, А.Балашов и др. «Распад империи: Душанбе»]
    События 90-го года в Душанбе спровоцировал приезд армянских беженцев после погромов в Баку…

См. также

Ссылки

  • [sumgait.info/baku/baku-1990.htm Черный январь 1990-го года (г. Баку, Аз. ССР)]
  • [sumgait.info/caucasus-conflicts/nagorno-karabakh-facts/nagorno-karabakh-facts-11.htm Арсен Мелик-Шахназаров «Нагорный Карабах: факты против лжи» Глава 11. Кровавый январь 1990 года]
  • [www.regnum.ru/news/393726.html В армянских церквях России пройдут службы памяти жертв погромов в Баку]

Литература

  • de Waal, Thomas. Black Garden: Armenia and Azerbaijan Through Peace and War. New York: New York University Press, 2003. p. 114 ISBN 0-8147-1945-7 [news.bbc.co.uk/hi/russian/in_depth/newsid_4673000/4673979.stm Русское издание]

Отрывок, характеризующий Армянский погром в Баку (1990)

– И пойдем, ишь ты! И пойдем… ишь ты! – повторяли друг за другом целовальник и высокий малый, и оба вместе двинулись вперед по улице. Окровавленный кузнец шел рядом с ними. Фабричные и посторонний народ с говором и криком шли за ними.
У угла Маросейки, против большого с запертыми ставнями дома, на котором была вывеска сапожного мастера, стояли с унылыми лицами человек двадцать сапожников, худых, истомленных людей в халатах и оборванных чуйках.
– Он народ разочти как следует! – говорил худой мастеровой с жидкой бородйой и нахмуренными бровями. – А что ж, он нашу кровь сосал – да и квит. Он нас водил, водил – всю неделю. А теперь довел до последнего конца, а сам уехал.
Увидав народ и окровавленного человека, говоривший мастеровой замолчал, и все сапожники с поспешным любопытством присоединились к двигавшейся толпе.
– Куда идет народ то?
– Известно куда, к начальству идет.
– Что ж, али взаправду наша не взяла сила?
– А ты думал как! Гляди ко, что народ говорит.
Слышались вопросы и ответы. Целовальник, воспользовавшись увеличением толпы, отстал от народа и вернулся к своему кабаку.
Высокий малый, не замечая исчезновения своего врага целовальника, размахивая оголенной рукой, не переставал говорить, обращая тем на себя общее внимание. На него то преимущественно жался народ, предполагая от него получить разрешение занимавших всех вопросов.
– Он покажи порядок, закон покажи, на то начальство поставлено! Так ли я говорю, православные? – говорил высокий малый, чуть заметно улыбаясь.
– Он думает, и начальства нет? Разве без начальства можно? А то грабить то мало ли их.
– Что пустое говорить! – отзывалось в толпе. – Как же, так и бросят Москву то! Тебе на смех сказали, а ты и поверил. Мало ли войсков наших идет. Так его и пустили! На то начальство. Вон послушай, что народ то бает, – говорили, указывая на высокого малого.
У стены Китай города другая небольшая кучка людей окружала человека в фризовой шинели, держащего в руках бумагу.
– Указ, указ читают! Указ читают! – послышалось в толпе, и народ хлынул к чтецу.
Человек в фризовой шинели читал афишку от 31 го августа. Когда толпа окружила его, он как бы смутился, но на требование высокого малого, протеснившегося до него, он с легким дрожанием в голосе начал читать афишку сначала.
«Я завтра рано еду к светлейшему князю, – читал он (светлеющему! – торжественно, улыбаясь ртом и хмуря брови, повторил высокий малый), – чтобы с ним переговорить, действовать и помогать войскам истреблять злодеев; станем и мы из них дух… – продолжал чтец и остановился („Видал?“ – победоносно прокричал малый. – Он тебе всю дистанцию развяжет…»)… – искоренять и этих гостей к черту отправлять; я приеду назад к обеду, и примемся за дело, сделаем, доделаем и злодеев отделаем».
Последние слова были прочтены чтецом в совершенном молчании. Высокий малый грустно опустил голову. Очевидно было, что никто не понял этих последних слов. В особенности слова: «я приеду завтра к обеду», видимо, даже огорчили и чтеца и слушателей. Понимание народа было настроено на высокий лад, а это было слишком просто и ненужно понятно; это было то самое, что каждый из них мог бы сказать и что поэтому не мог говорить указ, исходящий от высшей власти.
Все стояли в унылом молчании. Высокий малый водил губами и пошатывался.
– У него спросить бы!.. Это сам и есть?.. Как же, успросил!.. А то что ж… Он укажет… – вдруг послышалось в задних рядах толпы, и общее внимание обратилось на выезжавшие на площадь дрожки полицеймейстера, сопутствуемого двумя конными драгунами.
Полицеймейстер, ездивший в это утро по приказанию графа сжигать барки и, по случаю этого поручения, выручивший большую сумму денег, находившуюся у него в эту минуту в кармане, увидав двинувшуюся к нему толпу людей, приказал кучеру остановиться.
– Что за народ? – крикнул он на людей, разрозненно и робко приближавшихся к дрожкам. – Что за народ? Я вас спрашиваю? – повторил полицеймейстер, не получавший ответа.
– Они, ваше благородие, – сказал приказный во фризовой шинели, – они, ваше высокородие, по объявлению сиятельнейшего графа, не щадя живота, желали послужить, а не то чтобы бунт какой, как сказано от сиятельнейшего графа…
– Граф не уехал, он здесь, и об вас распоряжение будет, – сказал полицеймейстер. – Пошел! – сказал он кучеру. Толпа остановилась, скучиваясь около тех, которые слышали то, что сказало начальство, и глядя на отъезжающие дрожки.
Полицеймейстер в это время испуганно оглянулся, что то сказал кучеру, и лошади его поехали быстрее.
– Обман, ребята! Веди к самому! – крикнул голос высокого малого. – Не пущай, ребята! Пущай отчет подаст! Держи! – закричали голоса, и народ бегом бросился за дрожками.
Толпа за полицеймейстером с шумным говором направилась на Лубянку.
– Что ж, господа да купцы повыехали, а мы за то и пропадаем? Что ж, мы собаки, что ль! – слышалось чаще в толпе.


Вечером 1 го сентября, после своего свидания с Кутузовым, граф Растопчин, огорченный и оскорбленный тем, что его не пригласили на военный совет, что Кутузов не обращал никакого внимания на его предложение принять участие в защите столицы, и удивленный новым открывшимся ему в лагере взглядом, при котором вопрос о спокойствии столицы и о патриотическом ее настроении оказывался не только второстепенным, но совершенно ненужным и ничтожным, – огорченный, оскорбленный и удивленный всем этим, граф Растопчин вернулся в Москву. Поужинав, граф, не раздеваясь, прилег на канапе и в первом часу был разбужен курьером, который привез ему письмо от Кутузова. В письме говорилось, что так как войска отступают на Рязанскую дорогу за Москву, то не угодно ли графу выслать полицейских чиновников, для проведения войск через город. Известие это не было новостью для Растопчина. Не только со вчерашнего свиданья с Кутузовым на Поклонной горе, но и с самого Бородинского сражения, когда все приезжавшие в Москву генералы в один голос говорили, что нельзя дать еще сражения, и когда с разрешения графа каждую ночь уже вывозили казенное имущество и жители до половины повыехали, – граф Растопчин знал, что Москва будет оставлена; но тем не менее известие это, сообщенное в форме простой записки с приказанием от Кутузова и полученное ночью, во время первого сна, удивило и раздражило графа.
Впоследствии, объясняя свою деятельность за это время, граф Растопчин в своих записках несколько раз писал, что у него тогда было две важные цели: De maintenir la tranquillite a Moscou et d'en faire partir les habitants. [Сохранить спокойствие в Москве и выпроводить из нее жителей.] Если допустить эту двоякую цель, всякое действие Растопчина оказывается безукоризненным. Для чего не вывезена московская святыня, оружие, патроны, порох, запасы хлеба, для чего тысячи жителей обмануты тем, что Москву не сдадут, и разорены? – Для того, чтобы соблюсти спокойствие в столице, отвечает объяснение графа Растопчина. Для чего вывозились кипы ненужных бумаг из присутственных мест и шар Леппиха и другие предметы? – Для того, чтобы оставить город пустым, отвечает объяснение графа Растопчина. Стоит только допустить, что что нибудь угрожало народному спокойствию, и всякое действие становится оправданным.
Все ужасы террора основывались только на заботе о народном спокойствии.
На чем же основывался страх графа Растопчина о народном спокойствии в Москве в 1812 году? Какая причина была предполагать в городе склонность к возмущению? Жители уезжали, войска, отступая, наполняли Москву. Почему должен был вследствие этого бунтовать народ?
Не только в Москве, но во всей России при вступлении неприятеля не произошло ничего похожего на возмущение. 1 го, 2 го сентября более десяти тысяч людей оставалось в Москве, и, кроме толпы, собравшейся на дворе главнокомандующего и привлеченной им самим, – ничего не было. Очевидно, что еще менее надо было ожидать волнения в народе, ежели бы после Бородинского сражения, когда оставление Москвы стало очевидно, или, по крайней мере, вероятно, – ежели бы тогда вместо того, чтобы волновать народ раздачей оружия и афишами, Растопчин принял меры к вывозу всей святыни, пороху, зарядов и денег и прямо объявил бы народу, что город оставляется.
Растопчин, пылкий, сангвинический человек, всегда вращавшийся в высших кругах администрации, хотя в с патриотическим чувством, не имел ни малейшего понятия о том народе, которым он думал управлять. С самого начала вступления неприятеля в Смоленск Растопчин в воображении своем составил для себя роль руководителя народного чувства – сердца России. Ему не только казалось (как это кажется каждому администратору), что он управлял внешними действиями жителей Москвы, но ему казалось, что он руководил их настроением посредством своих воззваний и афиш, писанных тем ёрническим языком, который в своей среде презирает народ и которого он не понимает, когда слышит его сверху. Красивая роль руководителя народного чувства так понравилась Растопчину, он так сжился с нею, что необходимость выйти из этой роли, необходимость оставления Москвы без всякого героического эффекта застала его врасплох, и он вдруг потерял из под ног почву, на которой стоял, в решительно не знал, что ему делать. Он хотя и знал, но не верил всею душою до последней минуты в оставление Москвы и ничего не делал с этой целью. Жители выезжали против его желания. Ежели вывозили присутственные места, то только по требованию чиновников, с которыми неохотно соглашался граф. Сам же он был занят только тою ролью, которую он для себя сделал. Как это часто бывает с людьми, одаренными пылким воображением, он знал уже давно, что Москву оставят, но знал только по рассуждению, но всей душой не верил в это, не перенесся воображением в это новое положение.
Вся деятельность его, старательная и энергическая (насколько она была полезна и отражалась на народ – это другой вопрос), вся деятельность его была направлена только на то, чтобы возбудить в жителях то чувство, которое он сам испытывал, – патриотическую ненависть к французам и уверенность в себе.
Но когда событие принимало свои настоящие, исторические размеры, когда оказалось недостаточным только словами выражать свою ненависть к французам, когда нельзя было даже сражением выразить эту ненависть, когда уверенность в себе оказалась бесполезною по отношению к одному вопросу Москвы, когда все население, как один человек, бросая свои имущества, потекло вон из Москвы, показывая этим отрицательным действием всю силу своего народного чувства, – тогда роль, выбранная Растопчиным, оказалась вдруг бессмысленной. Он почувствовал себя вдруг одиноким, слабым и смешным, без почвы под ногами.
Получив, пробужденный от сна, холодную и повелительную записку от Кутузова, Растопчин почувствовал себя тем более раздраженным, чем более он чувствовал себя виновным. В Москве оставалось все то, что именно было поручено ему, все то казенное, что ему должно было вывезти. Вывезти все не было возможности.
«Кто же виноват в этом, кто допустил до этого? – думал он. – Разумеется, не я. У меня все было готово, я держал Москву вот как! И вот до чего они довели дело! Мерзавцы, изменники!» – думал он, не определяя хорошенько того, кто были эти мерзавцы и изменники, но чувствуя необходимость ненавидеть этих кого то изменников, которые были виноваты в том фальшивом и смешном положении, в котором он находился.
Всю эту ночь граф Растопчин отдавал приказания, за которыми со всех сторон Москвы приезжали к нему. Приближенные никогда не видали графа столь мрачным и раздраженным.
«Ваше сиятельство, из вотчинного департамента пришли, от директора за приказаниями… Из консистории, из сената, из университета, из воспитательного дома, викарный прислал… спрашивает… О пожарной команде как прикажете? Из острога смотритель… из желтого дома смотритель…» – всю ночь, не переставая, докладывали графу.
На все эта вопросы граф давал короткие и сердитые ответы, показывавшие, что приказания его теперь не нужны, что все старательно подготовленное им дело теперь испорчено кем то и что этот кто то будет нести всю ответственность за все то, что произойдет теперь.
– Ну, скажи ты этому болвану, – отвечал он на запрос от вотчинного департамента, – чтоб он оставался караулить свои бумаги. Ну что ты спрашиваешь вздор о пожарной команде? Есть лошади – пускай едут во Владимир. Не французам оставлять.
– Ваше сиятельство, приехал надзиратель из сумасшедшего дома, как прикажете?
– Как прикажу? Пускай едут все, вот и всё… А сумасшедших выпустить в городе. Когда у нас сумасшедшие армиями командуют, так этим и бог велел.
На вопрос о колодниках, которые сидели в яме, граф сердито крикнул на смотрителя:
– Что ж, тебе два батальона конвоя дать, которого нет? Пустить их, и всё!
– Ваше сиятельство, есть политические: Мешков, Верещагин.
– Верещагин! Он еще не повешен? – крикнул Растопчин. – Привести его ко мне.


К девяти часам утра, когда войска уже двинулись через Москву, никто больше не приходил спрашивать распоряжений графа. Все, кто мог ехать, ехали сами собой; те, кто оставались, решали сами с собой, что им надо было делать.
Граф велел подавать лошадей, чтобы ехать в Сокольники, и, нахмуренный, желтый и молчаливый, сложив руки, сидел в своем кабинете.
Каждому администратору в спокойное, не бурное время кажется, что только его усилиями движется всо ему подведомственное народонаселение, и в этом сознании своей необходимости каждый администратор чувствует главную награду за свои труды и усилия. Понятно, что до тех пор, пока историческое море спокойно, правителю администратору, с своей утлой лодочкой упирающемуся шестом в корабль народа и самому двигающемуся, должно казаться, что его усилиями двигается корабль, в который он упирается. Но стоит подняться буре, взволноваться морю и двинуться самому кораблю, и тогда уж заблуждение невозможно. Корабль идет своим громадным, независимым ходом, шест не достает до двинувшегося корабля, и правитель вдруг из положения властителя, источника силы, переходит в ничтожного, бесполезного и слабого человека.
Растопчин чувствовал это, и это то раздражало его. Полицеймейстер, которого остановила толпа, вместе с адъютантом, который пришел доложить, что лошади готовы, вошли к графу. Оба были бледны, и полицеймейстер, передав об исполнении своего поручения, сообщил, что на дворе графа стояла огромная толпа народа, желавшая его видеть.
Растопчин, ни слова не отвечая, встал и быстрыми шагами направился в свою роскошную светлую гостиную, подошел к двери балкона, взялся за ручку, оставил ее и перешел к окну, из которого виднее была вся толпа. Высокий малый стоял в передних рядах и с строгим лицом, размахивая рукой, говорил что то. Окровавленный кузнец с мрачным видом стоял подле него. Сквозь закрытые окна слышен был гул голосов.
– Готов экипаж? – сказал Растопчин, отходя от окна.
– Готов, ваше сиятельство, – сказал адъютант.
Растопчин опять подошел к двери балкона.
– Да чего они хотят? – спросил он у полицеймейстера.
– Ваше сиятельство, они говорят, что собрались идти на французов по вашему приказанью, про измену что то кричали. Но буйная толпа, ваше сиятельство. Я насилу уехал. Ваше сиятельство, осмелюсь предложить…
– Извольте идти, я без вас знаю, что делать, – сердито крикнул Растопчин. Он стоял у двери балкона, глядя на толпу. «Вот что они сделали с Россией! Вот что они сделали со мной!» – думал Растопчин, чувствуя поднимающийся в своей душе неудержимый гнев против кого то того, кому можно было приписать причину всего случившегося. Как это часто бывает с горячими людьми, гнев уже владел им, но он искал еще для него предмета. «La voila la populace, la lie du peuple, – думал он, глядя на толпу, – la plebe qu'ils ont soulevee par leur sottise. Il leur faut une victime, [„Вот он, народец, эти подонки народонаселения, плебеи, которых они подняли своею глупостью! Им нужна жертва“.] – пришло ему в голову, глядя на размахивающего рукой высокого малого. И по тому самому это пришло ему в голову, что ему самому нужна была эта жертва, этот предмет для своего гнева.
– Готов экипаж? – в другой раз спросил он.
– Готов, ваше сиятельство. Что прикажете насчет Верещагина? Он ждет у крыльца, – отвечал адъютант.
– А! – вскрикнул Растопчин, как пораженный каким то неожиданным воспоминанием.
И, быстро отворив дверь, он вышел решительными шагами на балкон. Говор вдруг умолк, шапки и картузы снялись, и все глаза поднялись к вышедшему графу.
– Здравствуйте, ребята! – сказал граф быстро и громко. – Спасибо, что пришли. Я сейчас выйду к вам, но прежде всего нам надо управиться с злодеем. Нам надо наказать злодея, от которого погибла Москва. Подождите меня! – И граф так же быстро вернулся в покои, крепко хлопнув дверью.
По толпе пробежал одобрительный ропот удовольствия. «Он, значит, злодеев управит усех! А ты говоришь француз… он тебе всю дистанцию развяжет!» – говорили люди, как будто упрекая друг друга в своем маловерии.
Через несколько минут из парадных дверей поспешно вышел офицер, приказал что то, и драгуны вытянулись. Толпа от балкона жадно подвинулась к крыльцу. Выйдя гневно быстрыми шагами на крыльцо, Растопчин поспешно оглянулся вокруг себя, как бы отыскивая кого то.
– Где он? – сказал граф, и в ту же минуту, как он сказал это, он увидал из за угла дома выходившего между, двух драгун молодого человека с длинной тонкой шеей, с до половины выбритой и заросшей головой. Молодой человек этот был одет в когда то щегольской, крытый синим сукном, потертый лисий тулупчик и в грязные посконные арестантские шаровары, засунутые в нечищеные, стоптанные тонкие сапоги. На тонких, слабых ногах тяжело висели кандалы, затруднявшие нерешительную походку молодого человека.
– А ! – сказал Растопчин, поспешно отворачивая свой взгляд от молодого человека в лисьем тулупчике и указывая на нижнюю ступеньку крыльца. – Поставьте его сюда! – Молодой человек, брянча кандалами, тяжело переступил на указываемую ступеньку, придержав пальцем нажимавший воротник тулупчика, повернул два раза длинной шеей и, вздохнув, покорным жестом сложил перед животом тонкие, нерабочие руки.
Несколько секунд, пока молодой человек устанавливался на ступеньке, продолжалось молчание. Только в задних рядах сдавливающихся к одному месту людей слышались кряхтенье, стоны, толчки и топот переставляемых ног.
Растопчин, ожидая того, чтобы он остановился на указанном месте, хмурясь потирал рукою лицо.
– Ребята! – сказал Растопчин металлически звонким голосом, – этот человек, Верещагин – тот самый мерзавец, от которого погибла Москва.
Молодой человек в лисьем тулупчике стоял в покорной позе, сложив кисти рук вместе перед животом и немного согнувшись. Исхудалое, с безнадежным выражением, изуродованное бритою головой молодое лицо его было опущено вниз. При первых словах графа он медленно поднял голову и поглядел снизу на графа, как бы желая что то сказать ему или хоть встретить его взгляд. Но Растопчин не смотрел на него. На длинной тонкой шее молодого человека, как веревка, напружилась и посинела жила за ухом, и вдруг покраснело лицо.
Все глаза были устремлены на него. Он посмотрел на толпу, и, как бы обнадеженный тем выражением, которое он прочел на лицах людей, он печально и робко улыбнулся и, опять опустив голову, поправился ногами на ступеньке.
– Он изменил своему царю и отечеству, он передался Бонапарту, он один из всех русских осрамил имя русского, и от него погибает Москва, – говорил Растопчин ровным, резким голосом; но вдруг быстро взглянул вниз на Верещагина, продолжавшего стоять в той же покорной позе. Как будто взгляд этот взорвал его, он, подняв руку, закричал почти, обращаясь к народу: – Своим судом расправляйтесь с ним! отдаю его вам!
Народ молчал и только все теснее и теснее нажимал друг на друга. Держать друг друга, дышать в этой зараженной духоте, не иметь силы пошевелиться и ждать чего то неизвестного, непонятного и страшного становилось невыносимо. Люди, стоявшие в передних рядах, видевшие и слышавшие все то, что происходило перед ними, все с испуганно широко раскрытыми глазами и разинутыми ртами, напрягая все свои силы, удерживали на своих спинах напор задних.
– Бей его!.. Пускай погибнет изменник и не срамит имя русского! – закричал Растопчин. – Руби! Я приказываю! – Услыхав не слова, но гневные звуки голоса Растопчина, толпа застонала и надвинулась, но опять остановилась.
– Граф!.. – проговорил среди опять наступившей минутной тишины робкий и вместе театральный голос Верещагина. – Граф, один бог над нами… – сказал Верещагин, подняв голову, и опять налилась кровью толстая жила на его тонкой шее, и краска быстро выступила и сбежала с его лица. Он не договорил того, что хотел сказать.
– Руби его! Я приказываю!.. – прокричал Растопчин, вдруг побледнев так же, как Верещагин.
– Сабли вон! – крикнул офицер драгунам, сам вынимая саблю.
Другая еще сильнейшая волна взмыла по народу, и, добежав до передних рядов, волна эта сдвинула переднии, шатая, поднесла к самым ступеням крыльца. Высокий малый, с окаменелым выражением лица и с остановившейся поднятой рукой, стоял рядом с Верещагиным.
– Руби! – прошептал почти офицер драгунам, и один из солдат вдруг с исказившимся злобой лицом ударил Верещагина тупым палашом по голове.
«А!» – коротко и удивленно вскрикнул Верещагин, испуганно оглядываясь и как будто не понимая, зачем это было с ним сделано. Такой же стон удивления и ужаса пробежал по толпе.
«О господи!» – послышалось чье то печальное восклицание.
Но вслед за восклицанием удивления, вырвавшимся У Верещагина, он жалобно вскрикнул от боли, и этот крик погубил его. Та натянутая до высшей степени преграда человеческого чувства, которая держала еще толпу, прорвалось мгновенно. Преступление было начато, необходимо было довершить его. Жалобный стон упрека был заглушен грозным и гневным ревом толпы. Как последний седьмой вал, разбивающий корабли, взмыла из задних рядов эта последняя неудержимая волна, донеслась до передних, сбила их и поглотила все. Ударивший драгун хотел повторить свой удар. Верещагин с криком ужаса, заслонясь руками, бросился к народу. Высокий малый, на которого он наткнулся, вцепился руками в тонкую шею Верещагина и с диким криком, с ним вместе, упал под ноги навалившегося ревущего народа.
Одни били и рвали Верещагина, другие высокого малого. И крики задавленных людей и тех, которые старались спасти высокого малого, только возбуждали ярость толпы. Долго драгуны не могли освободить окровавленного, до полусмерти избитого фабричного. И долго, несмотря на всю горячечную поспешность, с которою толпа старалась довершить раз начатое дело, те люди, которые били, душили и рвали Верещагина, не могли убить его; но толпа давила их со всех сторон, с ними в середине, как одна масса, колыхалась из стороны в сторону и не давала им возможности ни добить, ни бросить его.
«Топором то бей, что ли?.. задавили… Изменщик, Христа продал!.. жив… живущ… по делам вору мука. Запором то!.. Али жив?»
Только когда уже перестала бороться жертва и вскрики ее заменились равномерным протяжным хрипеньем, толпа стала торопливо перемещаться около лежащего, окровавленного трупа. Каждый подходил, взглядывал на то, что было сделано, и с ужасом, упреком и удивлением теснился назад.
«О господи, народ то что зверь, где же живому быть!» – слышалось в толпе. – И малый то молодой… должно, из купцов, то то народ!.. сказывают, не тот… как же не тот… О господи… Другого избили, говорят, чуть жив… Эх, народ… Кто греха не боится… – говорили теперь те же люди, с болезненно жалостным выражением глядя на мертвое тело с посиневшим, измазанным кровью и пылью лицом и с разрубленной длинной тонкой шеей.
Полицейский старательный чиновник, найдя неприличным присутствие трупа на дворе его сиятельства, приказал драгунам вытащить тело на улицу. Два драгуна взялись за изуродованные ноги и поволокли тело. Окровавленная, измазанная в пыли, мертвая бритая голова на длинной шее, подворачиваясь, волочилась по земле. Народ жался прочь от трупа.
В то время как Верещагин упал и толпа с диким ревом стеснилась и заколыхалась над ним, Растопчин вдруг побледнел, и вместо того чтобы идти к заднему крыльцу, у которого ждали его лошади, он, сам не зная куда и зачем, опустив голову, быстрыми шагами пошел по коридору, ведущему в комнаты нижнего этажа. Лицо графа было бледно, и он не мог остановить трясущуюся, как в лихорадке, нижнюю челюсть.
– Ваше сиятельство, сюда… куда изволите?.. сюда пожалуйте, – проговорил сзади его дрожащий, испуганный голос. Граф Растопчин не в силах был ничего отвечать и, послушно повернувшись, пошел туда, куда ему указывали. У заднего крыльца стояла коляска. Далекий гул ревущей толпы слышался и здесь. Граф Растопчин торопливо сел в коляску и велел ехать в свой загородный дом в Сокольниках. Выехав на Мясницкую и не слыша больше криков толпы, граф стал раскаиваться. Он с неудовольствием вспомнил теперь волнение и испуг, которые он выказал перед своими подчиненными. «La populace est terrible, elle est hideuse, – думал он по французски. – Ils sont сошше les loups qu'on ne peut apaiser qu'avec de la chair. [Народная толпа страшна, она отвратительна. Они как волки: их ничем не удовлетворишь, кроме мяса.] „Граф! один бог над нами!“ – вдруг вспомнились ему слова Верещагина, и неприятное чувство холода пробежало по спине графа Растопчина. Но чувство это было мгновенно, и граф Растопчин презрительно улыбнулся сам над собою. „J'avais d'autres devoirs, – подумал он. – Il fallait apaiser le peuple. Bien d'autres victimes ont peri et perissent pour le bien publique“, [У меня были другие обязанности. Следовало удовлетворить народ. Много других жертв погибло и гибнет для общественного блага.] – и он стал думать о тех общих обязанностях, которые он имел в отношении своего семейства, своей (порученной ему) столице и о самом себе, – не как о Федоре Васильевиче Растопчине (он полагал, что Федор Васильевич Растопчин жертвует собою для bien publique [общественного блага]), но о себе как о главнокомандующем, о представителе власти и уполномоченном царя. „Ежели бы я был только Федор Васильевич, ma ligne de conduite aurait ete tout autrement tracee, [путь мой был бы совсем иначе начертан,] но я должен был сохранить и жизнь и достоинство главнокомандующего“.