Архитектура Полоцкого княжества

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Каменное зодчество Полоцкого княжества начинается с постройки в середине XI века Софийского собора в Полоцке — произведения, всецело находящегося в русле строительной традиции Древнерусского государства. Строительная деятельность в княжестве возобновляется после распада киевской державы (1132) и интенсивно продолжается с 1140-х по 1170-е годы.

В Полоцке каменное строительство велось в зоне княжеского детинца, в Бельчицком мужском монастыре и в Ефросиньевском — женском. Помимо Полоцка, каменные храмы возводились в Витебске и в Минске — городах, которыми правили младшие представители княжеского дома Изяславичей. Из летописей известно о высылке полоцких князей в Византию (1127); после их возвращения наблюдается усвоение полоцкими зодчими отдельных приёмов византийской строительной практики. Вершиной полоцкого зодчество стало возведение соборной Спасской церкви Ефросиньевской обители — первого памятника, в котором в полной мере выявилась характерная для Древней Руси и не свойственная Византии форма столпообразного храма.

После 1170-х в Полоцке каменно-кирпичного строительства не велось, сами сведения о раздираемом междоусобицами княжестве исчезают из русских летописей. Есть основания предполагать, что местные строители переместились в Смоленск и Гродно, перенеся свои строительные наработки в эти княжества. Ниже перечислены все каменные сооружения, о существовании которых на территории Полоцкого княжества до монгольского нашествия известно по археологическим и летописным материалам.

Название и местонахождение Время постройки Степень сохранности Архитектурная характеристика Фото
Полоцк
Софийский собор Освящён в 1066 От собора сохранились только апсиды, встроенные в барочную базилику XVIII века. Семиглавый пятинефный храм с тремя апсидами и одной лестничной башней. Строился приглашёнными мастерами практически в одно время с киевской и новгородской Софиями, однако без свойственных тем храмам галерей. Кладка в целом идентична киевской, но внутри здания стены оформлены более небрежно. Здесь имеется характерная для столичной византийской архитектуры особенность — вима. По всей длине восточной стены к апсидам позднее были пристроены низкие бесстолпные усыпальницы, ещё более усложнившие облик данного памятника.
Большой собор Бельчицкого монастыря 1139 Не сохранился. Шестистолпный храм с тремя притворами, восходящий в плане к несколько более крупной киевской церкви Спаса на Берестове. Предположительно, строился дружиной великокняжеских каменщиков в киевской технике кладки из плинфы со скрытым рядом. Главное новшество — отсутствие лестничной башни и крещальни, вследствие чего неясно, как был устроен доступ на хоры. Купол перемещен с восточных на западные пары столбов, чтобы уравновесить объём трёх апсид. Тем самым создана максимально централизованная композиция, в которой притворы подчеркивают пирамидальную композицию и выделяют центральный объём, вероятно имевший большую высоту. Тогда как киевские и черниговские строители уходили в сторону статичности, полочане старались усилить динамичность композиции, характерную для столичных памятников предыдущего столетия.
Храм-усыпальница в Ефросиньевом монастыре Около 1150 Не сохранился. Четырёхстолпный одноапсидный храм, обстроенный с трёх сторон галереями, в которых с востока были устроены небольшие часовни с апсидками. На западных углах — совершенно необычные для русского зодчества расширения. Построен из плинфы со скрытым рядом, однако фундаменты здесь уже не на растворе, а выложены кладкой из булыжников насухо. Предположительно, работали те же мастера, что и в Бельчицком соборе, но мог быть среди них и приглашённый грек, исполнивший мозаичный пол.
Церковь на Нижнем Замке Не сохранился. Четырёхстолпный одноапсидный храм, план которого мало отличается от предыдущей церкви. Фундаменты изучены ещё пока недостаточно.
Неизвестная церковь Бельчицкого монастыря Не сохранился. Четырёхстолпный одноапсидный храм, расширенный двумя полукружиями на боковых фасадах, северном и южном. Это единственный известный на Руси храм-триконх, типичный для Балкан и для Афона.
Пятницкая церковь Бельчицкого монастыря Не сохранился. Крохотный бесстолпный храм (570 на 510 см) с совершенно романской прямоугольной апсидой. Имеет аналоги среди усыпальниц, примыкавших к апсидам полоцкого Софийского собора. Обладал значительной высотой, стены высотой не менее 700 см.
Спасо-Преображенский собор Спасо-Ефросиниевского монастыря Приблизительно 1150-е, мастер Иоанн Внешний облик сильно искажен в XIX веке. Внутри сохранились фрески XII века (идет расчистка от поздних записей, сохранилась практически вся площадь росписи). Небольшой шестистолпный храм с одной апсидой. Благодаря пониженному западному членению квадратная подкупольная часть выше остального объёма. Высокий барабан главы приподнят на особом возвышении, оформленном с каждой стороны трёхлопастной кривой ложной закомары, т. е. кокошника. Стремясь всячески подчеркнуть вертикальную устремленность столпообразной композиции, мастер Иоанн совершил революцию в древнерусской архитектуре. Чисто готической цели подчеркнуть вертикальную устремленность храма подчинены форма арок закомар, кокошников и даже бровок над окнами, которые во втором ярусе меняют полукруглое завершение на стрельчатое. Таким образом, здесь впервые прослеживается нарастание остроты форм от низа к верху, вплоть до остроугольных завершений кокошников подбарабанного пьедестала. Чтобы разгрузить своды от нагрузки массивного подбарабанного возвышения и перераспределить часть нагрузки со столбов на стены, зодчий Иоанн заузил боковые нефы.
Борисоглебская церковь Бельчицкого монастыря Предположительно, раньше предыдущей; мастера те же. Не сохранился. Ещё в 1920-е гг. стены сохранялись до основания сводов. Небольшой шестистолпный храм с одной апсидой, имевший много общего с предыдущим памятником и, по всей вероятности, предвосхищавший его композицию.
Княжеская церковь в полоцком дединце 1170-е Не сохранился. Одноглавый шестистолпный храм с тремя притворами, в котором подкупольное пространство смещено на западные столбы, по образцу собора Бельчицкого монастыря. Одна полукруглая центральная апсида, а у боковых — прямоугольные очертания. У северного и южного притворов — самостоятельные апсидки. Упор на центричность композиции свидетельствует о наличии повышенной подкупольной части и столпообразном характере постройки. Это переходный тип между Бельчицким собором и Свирским храмом в Смоленске, различия с которым в плане сводятся к минимуму (см. Архитектура Смоленского княжества).
Неизвестная церковь на рву на другой стороне от дединца Не сохранился. Предположительно, сходна в плане с предыдущим храмом.
Каменный терем княжеского дворца Не сохранился. Стоял рядом с предыдущей постройкой.
Витебск
Благовещенская церковь 1140-е Взорвана в 1961 году, восстановлена из современных материалов в 1996 году. В ныне существующей постройке сохранились незначительные фрагменты подлинных западной и южной стен. Одноапсидный шестистолпный храм, в котором западная пара столбов соединена с боковыми стенами, выделяя нартекс. Хоры занимали западное членение и в боковых нефах образовывали замкнутые камеры-часовни. Лестница для подъёма размещена в толще западной стены. Пары столбов делят здание на равные отрезки, придавая квадратный план среднему нефу, что более характерно для византийского зодчества, чем для древнерусского. То же можно сказать о технике кладки из тёсаных известняковых квадров, проложенных двойчатыми рядами плинф. Стены снаружи затёрты раствором, по которому имитируется кладка из крупных каменных блоков. Та же артель, вероятно, работала и в Новогрудке (см. архитектура Городенского княжества).
Минск
Недостроенная церковь неизвестного посвящения Предположительно, строился на рубеже XI-XII веков, когда в Полоцке ещё не было своих строительных кадров. Не сохранилась. Четырёхстолпный храм, почти квадратный в плане, причём апсиды должны были образовывать трёхлопастную кривую. По характеристике П. А. Раппопорта, «бутовая кладка с внутренней стороны имеет облицовочную стенку, сложенную из тщательно отёсанных каменных плиток»[1].


См. также

Напишите отзыв о статье "Архитектура Полоцкого княжества"

Примечания

  1. Раппопорт П. А. [rusarch.ru/rappoport1.htm ЗОДЧЕСТВО ДРЕВНЕЙ РУСИ] — библиотека РусАрх.

Ссылки

  • Раппопорт П. А. [rusarch.ru/rappoport1.htm «Зодчество Древней Руси»] — издательство «Наука», Ленинградское отделение, 1986.

Отрывок, характеризующий Архитектура Полоцкого княжества

Кутузов зачмокал губами и закачал головой, выслушав это дело.
– В печку… в огонь! И раз навсегда тебе говорю, голубчик, – сказал он, – все эти дела в огонь. Пуская косят хлеба и жгут дрова на здоровье. Я этого не приказываю и не позволяю, но и взыскивать не могу. Без этого нельзя. Дрова рубят – щепки летят. – Он взглянул еще раз на бумагу. – О, аккуратность немецкая! – проговорил он, качая головой.


– Ну, теперь все, – сказал Кутузов, подписывая последнюю бумагу, и, тяжело поднявшись и расправляя складки своей белой пухлой шеи, с повеселевшим лицом направился к двери.
Попадья, с бросившеюся кровью в лицо, схватилась за блюдо, которое, несмотря на то, что она так долго приготовлялась, она все таки не успела подать вовремя. И с низким поклоном она поднесла его Кутузову.
Глаза Кутузова прищурились; он улыбнулся, взял рукой ее за подбородок и сказал:
– И красавица какая! Спасибо, голубушка!
Он достал из кармана шаровар несколько золотых и положил ей на блюдо.
– Ну что, как живешь? – сказал Кутузов, направляясь к отведенной для него комнате. Попадья, улыбаясь ямочками на румяном лице, прошла за ним в горницу. Адъютант вышел к князю Андрею на крыльцо и приглашал его завтракать; через полчаса князя Андрея позвали опять к Кутузову. Кутузов лежал на кресле в том же расстегнутом сюртуке. Он держал в руке французскую книгу и при входе князя Андрея, заложив ее ножом, свернул. Это был «Les chevaliers du Cygne», сочинение madame de Genlis [«Рыцари Лебедя», мадам де Жанлис], как увидал князь Андрей по обертке.
– Ну садись, садись тут, поговорим, – сказал Кутузов. – Грустно, очень грустно. Но помни, дружок, что я тебе отец, другой отец… – Князь Андрей рассказал Кутузову все, что он знал о кончине своего отца, и о том, что он видел в Лысых Горах, проезжая через них.
– До чего… до чего довели! – проговорил вдруг Кутузов взволнованным голосом, очевидно, ясно представив себе, из рассказа князя Андрея, положение, в котором находилась Россия. – Дай срок, дай срок, – прибавил он с злобным выражением лица и, очевидно, не желая продолжать этого волновавшего его разговора, сказал: – Я тебя вызвал, чтоб оставить при себе.
– Благодарю вашу светлость, – отвечал князь Андрей, – но я боюсь, что не гожусь больше для штабов, – сказал он с улыбкой, которую Кутузов заметил. Кутузов вопросительно посмотрел на него. – А главное, – прибавил князь Андрей, – я привык к полку, полюбил офицеров, и люди меня, кажется, полюбили. Мне бы жалко было оставить полк. Ежели я отказываюсь от чести быть при вас, то поверьте…
Умное, доброе и вместе с тем тонко насмешливое выражение светилось на пухлом лице Кутузова. Он перебил Болконского:
– Жалею, ты бы мне нужен был; но ты прав, ты прав. Нам не сюда люди нужны. Советчиков всегда много, а людей нет. Не такие бы полки были, если бы все советчики служили там в полках, как ты. Я тебя с Аустерлица помню… Помню, помню, с знаменем помню, – сказал Кутузов, и радостная краска бросилась в лицо князя Андрея при этом воспоминании. Кутузов притянул его за руку, подставляя ему щеку, и опять князь Андрей на глазах старика увидал слезы. Хотя князь Андрей и знал, что Кутузов был слаб на слезы и что он теперь особенно ласкает его и жалеет вследствие желания выказать сочувствие к его потере, но князю Андрею и радостно и лестно было это воспоминание об Аустерлице.
– Иди с богом своей дорогой. Я знаю, твоя дорога – это дорога чести. – Он помолчал. – Я жалел о тебе в Букареште: мне послать надо было. – И, переменив разговор, Кутузов начал говорить о турецкой войне и заключенном мире. – Да, немало упрекали меня, – сказал Кутузов, – и за войну и за мир… а все пришло вовремя. Tout vient a point a celui qui sait attendre. [Все приходит вовремя для того, кто умеет ждать.] A и там советчиков не меньше было, чем здесь… – продолжал он, возвращаясь к советчикам, которые, видимо, занимали его. – Ох, советчики, советчики! – сказал он. Если бы всех слушать, мы бы там, в Турции, и мира не заключили, да и войны бы не кончили. Всё поскорее, а скорое на долгое выходит. Если бы Каменский не умер, он бы пропал. Он с тридцатью тысячами штурмовал крепости. Взять крепость не трудно, трудно кампанию выиграть. А для этого не нужно штурмовать и атаковать, а нужно терпение и время. Каменский на Рущук солдат послал, а я их одних (терпение и время) посылал и взял больше крепостей, чем Каменский, и лошадиное мясо турок есть заставил. – Он покачал головой. – И французы тоже будут! Верь моему слову, – воодушевляясь, проговорил Кутузов, ударяя себя в грудь, – будут у меня лошадиное мясо есть! – И опять глаза его залоснились слезами.
– Однако до лжно же будет принять сражение? – сказал князь Андрей.
– До лжно будет, если все этого захотят, нечего делать… А ведь, голубчик: нет сильнее тех двух воинов, терпение и время; те всё сделают, да советчики n'entendent pas de cette oreille, voila le mal. [этим ухом не слышат, – вот что плохо.] Одни хотят, другие не хотят. Что ж делать? – спросил он, видимо, ожидая ответа. – Да, что ты велишь делать? – повторил он, и глаза его блестели глубоким, умным выражением. – Я тебе скажу, что делать, – проговорил он, так как князь Андрей все таки не отвечал. – Я тебе скажу, что делать и что я делаю. Dans le doute, mon cher, – он помолчал, – abstiens toi, [В сомнении, мой милый, воздерживайся.] – выговорил он с расстановкой.
– Ну, прощай, дружок; помни, что я всей душой несу с тобой твою потерю и что я тебе не светлейший, не князь и не главнокомандующий, а я тебе отец. Ежели что нужно, прямо ко мне. Прощай, голубчик. – Он опять обнял и поцеловал его. И еще князь Андрей не успел выйти в дверь, как Кутузов успокоительно вздохнул и взялся опять за неконченный роман мадам Жанлис «Les chevaliers du Cygne».
Как и отчего это случилось, князь Андрей не мог бы никак объяснить; но после этого свидания с Кутузовым он вернулся к своему полку успокоенный насчет общего хода дела и насчет того, кому оно вверено было. Чем больше он видел отсутствие всего личного в этом старике, в котором оставались как будто одни привычки страстей и вместо ума (группирующего события и делающего выводы) одна способность спокойного созерцания хода событий, тем более он был спокоен за то, что все будет так, как должно быть. «У него не будет ничего своего. Он ничего не придумает, ничего не предпримет, – думал князь Андрей, – но он все выслушает, все запомнит, все поставит на свое место, ничему полезному не помешает и ничего вредного не позволит. Он понимает, что есть что то сильнее и значительнее его воли, – это неизбежный ход событий, и он умеет видеть их, умеет понимать их значение и, ввиду этого значения, умеет отрекаться от участия в этих событиях, от своей личной волн, направленной на другое. А главное, – думал князь Андрей, – почему веришь ему, – это то, что он русский, несмотря на роман Жанлис и французские поговорки; это то, что голос его задрожал, когда он сказал: „До чего довели!“, и что он захлипал, говоря о том, что он „заставит их есть лошадиное мясо“. На этом же чувстве, которое более или менее смутно испытывали все, и основано было то единомыслие и общее одобрение, которое сопутствовало народному, противному придворным соображениям, избранию Кутузова в главнокомандующие.


После отъезда государя из Москвы московская жизнь потекла прежним, обычным порядком, и течение этой жизни было так обычно, что трудно было вспомнить о бывших днях патриотического восторга и увлечения, и трудно было верить, что действительно Россия в опасности и что члены Английского клуба суть вместе с тем и сыны отечества, готовые для него на всякую жертву. Одно, что напоминало о бывшем во время пребывания государя в Москве общем восторженно патриотическом настроении, было требование пожертвований людьми и деньгами, которые, как скоро они были сделаны, облеклись в законную, официальную форму и казались неизбежны.
С приближением неприятеля к Москве взгляд москвичей на свое положение не только не делался серьезнее, но, напротив, еще легкомысленнее, как это всегда бывает с людьми, которые видят приближающуюся большую опасность. При приближении опасности всегда два голоса одинаково сильно говорят в душе человека: один весьма разумно говорит о том, чтобы человек обдумал самое свойство опасности и средства для избавления от нее; другой еще разумнее говорит, что слишком тяжело и мучительно думать об опасности, тогда как предвидеть все и спастись от общего хода дела не во власти человека, и потому лучше отвернуться от тяжелого, до тех пор пока оно не наступило, и думать о приятном. В одиночестве человек большею частью отдается первому голосу, в обществе, напротив, – второму. Так было и теперь с жителями Москвы. Давно так не веселились в Москве, как этот год.
Растопчинские афишки с изображением вверху питейного дома, целовальника и московского мещанина Карпушки Чигирина, который, быв в ратниках и выпив лишний крючок на тычке, услыхал, будто Бонапарт хочет идти на Москву, рассердился, разругал скверными словами всех французов, вышел из питейного дома и заговорил под орлом собравшемуся народу, читались и обсуживались наравне с последним буриме Василия Львовича Пушкина.
В клубе, в угловой комнате, собирались читать эти афиши, и некоторым нравилось, как Карпушка подтрунивал над французами, говоря, что они от капусты раздуются, от каши перелопаются, от щей задохнутся, что они все карлики и что их троих одна баба вилами закинет. Некоторые не одобряли этого тона и говорила, что это пошло и глупо. Рассказывали о том, что французов и даже всех иностранцев Растопчин выслал из Москвы, что между ними шпионы и агенты Наполеона; но рассказывали это преимущественно для того, чтобы при этом случае передать остроумные слова, сказанные Растопчиным при их отправлении. Иностранцев отправляли на барке в Нижний, и Растопчин сказал им: «Rentrez en vous meme, entrez dans la barque et n'en faites pas une barque ne Charon». [войдите сами в себя и в эту лодку и постарайтесь, чтобы эта лодка не сделалась для вас лодкой Харона.] Рассказывали, что уже выслали из Москвы все присутственные места, и тут же прибавляли шутку Шиншина, что за это одно Москва должна быть благодарна Наполеону. Рассказывали, что Мамонову его полк будет стоить восемьсот тысяч, что Безухов еще больше затратил на своих ратников, но что лучше всего в поступке Безухова то, что он сам оденется в мундир и поедет верхом перед полком и ничего не будет брать за места с тех, которые будут смотреть на него.