Ассирия

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Ассирия
Aššur
царство

 

 

 

 

XXIV век до н. э. — 609 до н. э.



 



Ассирийская империя
Столица Ашшур, Экаллатум, Ниневия (100,000)
Язык(и) аккадский, арамейский, шумерский
Население 12,000,000
Преемственность
Мидия
Вавилония
К:Исчезли в 609 году до н. э.

Асси́рия — (аккадский: Aššur, араб. أشورAššûr, ивр.אַשּׁוּר‏‎ Aššûr, арам. ܐܫܘܪ Ašur, арам. ܐܬܘܪ Atur ассир.: Atur) — древнее государство в Северном Междуречье (на территории современного Ирака). Ассирия просуществовала почти две тысячи лет, начиная с XXIV века до н. э. и до её уничтожения в VII веке до н. э. (около 609 до н. э.) Мидией и Вавилонией. Новоассирийская держава (750620 г. до н. э.) считается первой империей в истории человечества.

Захватнические военные походы ассирийцы начали в первой половине IX века до н. э. Они захватили всю Месопотамию, Палестину и Кипр, территории современных Турции и Сирии, а также Египет (который, однако, потеряли спустя 15 лет). На покоренных землях они образовали провинции, обложив их ежегодной данью, а наиболее искусных ремесленников переселяли в ассирийские города (вероятно, поэтому в искусстве Ассирии заметно влияние культур окружающих народов). Своей империей ассирийцы управляли очень сурово, депортируя или казня всех бунтовщиков.

Ассирия достигла вершины своего могущества в третьей четверти VIII века до н.э. во время правления Тиглатпаласара III (745—727 г. до н. э.). Его сын Саргон II разгромил Урарту, захватил Северно-Израильское царство и раздвинул границы царства до Египта. Его сын Сеннахериб после восстания в Вавилоне (689 г. до н. э.) сравнял этот город с землей. Своей столицей он избрал Ниневию, отстроив её с величайшей пышностью. Территория города была значительно увеличена и обнесена мощными укреплениями, был построен новый дворец, обновлены храмы. Для снабжения города и разбитых вокруг него садов хорошей водой соорудили акведук высотой 10 м.

Созданное ассирийцами государство со столицей в городе Ниневия (пригород нынешнего города Мосул) существовало с начала II тысячелетия примерно до 612 г. до н. э., когда Ниневия была разрушена объединившимися войсками Мидии и Вавилонии. Крупными городами были также Ашшур, Калах и Дур-Шаррукин («Дворец Саргона»). Цари Ассирии сосредоточили в своих руках почти всю полноту власти — они одновременно занимали должность верховного жреца и военного вождя, а некоторое время даже — казначея. Царскими советниками были привилегированные военачальники (управляющие провинциями, обязательно служившие в армии и платившие царю дань). Земледелием занимались рабы и зависимые работники.





История

Хронология

Различают три периода в истории Ассирии:

Староассирийский период

Ухудшение климата на Аравийском полуострове во второй половине 3-го тысячелетия до нашей эры вызвало переселение оттуда семитских племён к среднему течению Евфрата и далее на север и восток. Северной группой этих семитских переселенцев были древние ассирийцы, тесно связанные по происхождению и языку с племенами, расселившимися на той части Месопотамии, где Евфрат приближается к Тигру и получивших название аккадцев. Ассирийцы говорили на северном диалекте аккадского языка. Первый город, построенный ассирийцами на среднем Тигре (вероятно, на месте субарейского поселения), они назвали Ашшур, по имени своего верховного бога Ашшура. Города, впоследствии составившие ядро ассирийского государства (Ниневия, Ашшур, Арбела и др.), были основаны до XV века до н. э.. Сначала Ашшур был центром сравнительно небольшого, номового, преимущественно торгового государства, в котором ведущую роль играли купцы. Ассирийское государство до XVI в до н. э. называлось «алум Ашшур», то есть народ или община Ашшур. Используя близость своего города к важнейшим торговым путям, купцы и ростовщики Ашшура проникли в Малую Азию и основали там свои торговые колонии, важнейшей из которых является город Каниш.

Древнейшая история Ашшура (до XXI века до н. э.) неизвестна в деталях. И во многом понятие староассирийский период является искусственным, так как в данный отрезок времени самой Ассирии ещё не существовало. История протекала локально в городе Ашшур, либо в некоторые столетия он вовсе не имел политической самостоятельности. Несмотря на это, позднейшие ассирийские источники включали в царский список царей-гегемонов тех держав, что владели Ашшуром. Также в него включались и самостоятельные энси Ашшура этого периода, которые в строгом смысле слова не были монархами. Это в целом позволяет в целях хронологического удобства выделить данный период как предысторию Ассирии.

Ашшур несомненно входил в царство Аккада (XXIVXXII века до н. э.), правда имел весьма второстепенное значение внутри этого государства. После падения Аккада вероятно наступил короткий период независимости, ибо Ашшур оказался отрезан от завоёванных гутиями центров Месопотамии. Затем, в XXI веке до н. э. входил в державу III династии Ура («Царство Шумера и Аккада»), сохранилась датированная этим веком надпись наместника Зарикума, «раба царя Ура».

Около 1970 года до н. э. власть переходит к коренным ашшурцам. Именно от этого периода до нас дошла надпись энси Илушумы, впервые дарующая привилегии аккадскому купечеству, что было немыслимо в практически «тоталитарном» Царстве Шумера и Аккада, имевшем государственную монополию на внешнюю торговлю и кредитные операции. Речь в надписи идёт и о восстановлении городской стены, что недвусмысленно подчёркивает самостоятельность Ашшура. XXXIX столетия до н. э. знаменуются бурным ростом торговли и товарности производства. Ашшурские и аккадские купцы в качестве торговых агентов устремляются в различные сопредельные страны, первоначально как торговцы ашшурскими тканями, впоследствии занимаясь спекуляцией металлами и кредитом; известий о земельных сделках нет. Другую известную надпись оставил сын Илушумы — энси Эришум I, в ней он также подтверждает беспошлинность торговли, однако в дополнении ко всему вводная часть повествует о городском собрании или совете, решение принимается Эришумом не единолично. Таким образом ранний Ашшур как бы возвращается в прошлое, в 3-е тыс. до н. э., к общинным и коллегиальным институтам власти.

Амореи, нашествие которых покончило с III династией Ура, в течение XIX века до н. э. постепенно захватили царские престолы в Среднем и Нижнем Междуречье. Не обошли они стороной и верховья Тигра и Евфрата. Около 1807 года до н. э. Ашшур вошёл в обширную новообразованную, но непрочную державу Шамши-Адада I. Центром этого государства Ашшур не стал, однако Шамши-Адад назначил в нём ставленником своего сына. На всей территории вводилась вавилонская письменность на среднеевфратском диалекте, староассирийская клинопись отменялась, был положен конец беспошлинной торговле. В середине XVIII века до н. э. держава Шамши-Адада распалась и Ашшур был завоёван вавилонским царём Хаммурапи. Около 1720 года до н. э. правитель из рода аморейского вождя Шамши-Адада восстановил независимость. Последующие правители были слабы или по крайней мере вновь зависимы от народного собрания (городского совета), тем не менее Ашшур имел все шансы для нового расцвета.

Среднеассирийский период

В XIVIX веках до н. э. Ассирия неоднократно подчиняла всю Северную Месопотамию и прилегающие районы.

  • Середина XV в. до н. э. — зависимость от Митанни.
  • Ашшур-убаллит I (13531318 гг. до н. э.) — начало формирования империи.
  • Адад-нирари I (12951264 гг. до н. э.) — закончил оформление империи.
  • Вторая половина XIV—XIII вв. до н. э. — войны с хеттами и вавилонянами.
  • XII в. до н. э. — полоса упадка в борьбе с балканскими племенами мушков.
  • Тиглатпаласар I (11141076 гг. до н. э.) — новый подъём.
  • Около 1000 г. до н. э.интервенция кочевников-арамеев, очередной упадок. После смерти Тиглатпаласара I ассирийцам не только не удалось закрепиться к западу от Евфрата, но даже отстоять территории к востоку от него. Попытки последующих ассирийских царей заключить против вездесущих арамеев союз с царями Вавилонии тоже не принесли пользы. Ассирия оказалась отброшенной на свои коренные земли, а её экономическая и политическая жизнь пришла в полный упадок. С конца XI по конец X вв. до н. э. из Ассирии до нашего времени не дошло почти никаких документов или надписей.

Новоассирийский период

Новый период в истории Ассирии начался лишь после того, как она сумела оправиться от арамейского вторжения. Период наивысшего могущества Ассирии — VIII—VII век до н. э. Новая Ассирийская империя (750620 г. до н. э.) считается первой империей в истории человечества.

Ассирийское войско

Во время правления Тиглатпаласара III (745—727 гг. до н. э.) было реорганизовано ассирийское войско, ранее состоявшее из воинов, имевших земельные наделы. С этих пор основа армии состояла из обедневших земледельцев, вооружённых за счёт государства. Так возникло постоянное войско, носившее название «царский отряд», в который включались и пленные. Также имелся особый отряд воинов, охранявший царя. Численность постоянного войска так возросла, что некоторые походы Тиглатпаласар III осуществил, не прибегая к племенным ополчениям.

В ассирийском войске было введено единообразное вооружение. Солдаты применяли луки с металлическими наконечниками на стрелах, пращи, короткое копье с бронзовым наконечником, мечи, кинжалы, железные палицы. Усовершенствовано было и защитное вооружение: шлем имел подвеску, прикрывавшую затылок и боковые части головы; воины, ведущие осадные работы, были одеты в сплошные длинные панцири, сделанные из волокна, обшитого продолговатыми бронзовыми пластинками. Щиты ассирийских воинов были разнообразны как по форме и материалу, так и по назначению — от легких круглых и четырёхугольных до высоких прямоугольных с навесом, защищавшим воина сверху. Воин имел при себе бронзовую кирку на длинной деревянной рукоятке, которая применялась при прокладке дорог, устройстве оборонительных сооружений, разрушении завоеванных крепостей, обычно уничтожавшихся до основания, а также железный топор. Запасы оружия и снаряжения хранились в царских арсеналах.

Основным войском считался кисир. Кисир делился на пятидесятки, которые подразделялись на десятки. Несколько кисир составляли эмуку (силу).

Ассирийская пехота делилась на тяжелую и легкую. Тяжелая пехота была вооружена копьями, мечами и имела защитное вооружение — панцири, шлемы и большие щиты. Легкая пехота состояла из лучников и пращников. Боевую единицу обычно составляли два воина: лучник и щитоносец.

Наряду с этим имелись и боевые единицы, состоявшие только из тяжеловооружённых воинов. Ассирийская пехота действовала в сомкнутом строю лучников, ведущих бой под прикрытием тяжелых пехотинцев со щитами. Пехотинцы метали в неприятеля стрелы, дротики и камни.

Важную часть ассирийского войска составляли боевые колесницы, которые начали использовать около 1100 года до н. э. В них были запряжены две-четыре лошади, а к кузову прикреплялся колчан со стрелами. Экипаж её состоял из двух воинов — лучника и возницы, вооружённого копьем и щитом. Иногда экипаж усиливался двумя щитоносцами, которые прикрывали лучника и возницу. Боевые колесницы применялись на ровной местности и были надежным средством для действий против нерегулярных войск.

Кроме того, в ассирийском войске появились зачатки совершенно новых родов войск — конницы и «инженерных» войск. Всадники в большом количестве впервые появились в ассирийском войске в IX веке до н. э. Вначале всадник сидел на неоседланной лошади, а затем было изобретено высокое седло без стремян. Всадники вели бой парами: один был вооружен луком, другой копьем и щитом. На вооружении всадников иногда имелись мечи и булавы. Однако конница ассирийцев была ещё нерегулярной и не вытесняла боевые колесницы.

Для выполнения различного рода землекопных, дорожных, мостовых и других работ ассирийское войско имело особые отряды, положившие начало развитию инженерных войск. На вооружении войска были тараны и катапульты для разрушения крепостных стен, осадные башни и штурмовые лестницы, а также переправочные средства — бурдюки (на них переправлялись через реки отдельные воины, из них же устраивали плоты и плавучие мосты).

Финикийские мастера строили для Ассирии боевые корабли типа галер с острым носом для нанесения таранного удара судам противника. Гребцы в них располагались в два яруса. Корабли строились на Тигре и Евфрате и спускались в Персидский залив.

Религия

Религия Ассирии мало отличалась от вавилонских верований. В Вавилон перешли все ассирийские молитвы, гимны, заклинания, мифологические сказания, которые достались по наследству ассирийцам от аккадцев. Священные места ассирийцев стали священными местами вавилонян.

Во главе ассирийского пантеона богов стоял бог Ашшур — покровитель Ассирийского царства, создавший не только всех богов, но и самого себя. В Ассирии получают распространение культы Иштар, как богини войны, и Раммана — сокрушителя врагов. Наряду с богами в Ассирии почитались также многочисленные духи земли и неба — ануннаки и игиги.

Космогония, как и учение о богах, вероятно, также подвергались значительным изменениям: творение мира приписывалось то одному, то другому богу. Например, о Бэле рассказывается, что он создал из первобытного хаоса небо и землю, светила, животных, а из смеси земли со своей кровью создал человека. С момента возвышения Мардука развитие получает миф о сотворении мира им. По мнению вавилонян, мир представляет собой три отдельных области: небо, землю и преисподнюю. Миф о происхождении мира с участием Мардука рассказывает о его борьбе с богиней Тиамат, олицетворявшей первобытный хаос. Он побеждает Тиамат и, завладев скрижалями судьбы, разрывает её пополам, а из её тела образовываются земля и небо.

Вера в загробное существование была достаточно ярко выражена, но получила, так же как у шумеров, весьма пессимистический характер. Темница, в которую заключены умершие, окружена семью стенами; ни один луч света не проникает в неё. Иногда упоминаются острова блаженных, где нет страдания, болезней и смерти, но достигнуть этих островов могут только редкие избранники.

Искусство

Ассирия — воинственное государство, города которого укреплялись крепостными стенами с башнями. Столицы — Дур-Шаррукин, Ниневия — были построены на искусственных платформах. Стены дворцов были украшены рельефами со сценами охоты на львов и победоносных битв. Культура Ассирии во многом следовала вавилонским традициям. Произведения вавилонской и шумерской литературы изучались в ассирийских храмах, школах и библиотеках. Летописи иногда напоминают исторические романы. Широко применялись такие литературные приемы, как пейзаж и портрет. Цари всегда описывались храбрыми и великодушными, а враги коварными и трусливыми. В искусстве преобладали военные сюжеты.

Ассирийская литература

См. также: Вавилоно-ассирийская литература в статье Вавилония

Одним из важнейших литературных памятников древней Ассирии является «Поучение писца Ахикара», жившего в VIII—VII веках до н. э. и служившего при дворе царя Синахериба[1].

Быт и нравы

Правители Ассирии

Правитель Ашшура носил титул ишшиаккум (аккадизация шумерского слова энси). Его власть была практически наследственной, но не полной. Он ведал почти исключительно делами религиозного культа и связанным с ним строительством. Ишшиаккум был также верховным жрецом (шангу) и военным вождём. Обычно он же занимал и должность укуллу, то есть, видимо, верховного землеустроителя и главы совета старейшин. Этот совет, называемый «домом города», пользовался в Ашшуре значительным влиянием, в его ведении было решение важнейших государственных дел. Члены совета именовали себя «лимму». Каждый из них поочерёдно выполнял в течение года функции управления (под контролем всего совета) и, видимо, возглавлял казначейство. По имени очередного лимму получал своё наименование год. (Поэтому лимму обозначают часто в современной науке греческим термином эпоним). Но постепенно состав совета всё больше замещался людьми, близкими к правителю. С усилением власти правителя значение органов общинного самоуправления падало. Хотя порядок выдвижения лимму сохранился и впоследствии, когда ишшиаккум превратился в настоящего монарха.

См. также

Напишите отзыв о статье "Ассирия"

Примечания

  1. Балязин В. Мудрость тысячелетий. Энциклопедия.. — Москва: ОЛМА-ПРЕСС, 2004. — С. 16. — 848 с. — ISBN 5-224-00562-0.

Литература

  • Нуреев Р. М. [www.booksite.ru/fulltext/mys/lye/cjn/omik/2.htm#13 Ассирия: вопросы управления военной державой] // Всемирная история экономической мысли: В 6 томах / Гл. ред. В. Н. Черковец. — М.: Мысль, 1987. — Т. I. От зарождения экономической мысли до первых теоретических систем политической жизни. — С. 61-64. — 606 с. — 20 000 экз. — ISBN 5-244-00038-1.
  • Ascalone, Enrico. Mesopotamia: Assyrians, Sumerians, Babylonians (Dictionaries of Civilizations; 1). Berkeley: University of California Press, 2007 (paperback, ISBN 0-520-25266-7).
  • Grayson, Albert Kirk: Assyrian and Babylonian Chronicles (ABC), Locust Valley, N.Y.; Augustin (1975), Winona Lake, In.; Eisenbrauns (2000).
  • Healy, Mark (1991). The Ancient Assyrians. London: Osprey. ISBN 1-85532-163-7. OCLC 26351868. books.google.com/?id=Hodh6fgx-DMC&printsec=frontcover&dq=isbn=1855321637.
  • Leick, Gwendolyn. Mesopotamia.
  • Lloyd, Seton. The Archaeology of Mesopotamia: From the Old Stone Age to the Persian Conquest.
  • Rosie Malek-Yonan (2005). The Crimson Field. Pearlida Publishing. ISBN 0-9771873-4-9. OCLC 2005906414. books.google.com/?id=tMpAAAAACAAJ&dq=the+Crimson+Field.
  • Nardo, Don. The Assyrian Empire.
  • Nemet-Nejat, Karen Rhea. Daily Life in Ancient Mesopotamia.
  • Oppenheim, A. Leo. Ancient Mesopotamia: Portrait of a Dead Civilization.
  • Parpola, Simo (2004). «National and Ethnic Identity in the Neo-Assyrian Empire and Assyrian Identity in Post-Empire Times» (PDF). Journal of Assyrian Academic Studies 18 (2). www.jaas.org/edocs/v18n2/Parpola-identity_Article%20-Final.pdf.
  • Roux, Georges. Ancient Iraq. Third edition. Penguin Books, 1992 (paperback, ISBN 0-14-012523-X).
  • Saggs, H. W. F., The Might That Was Assyria, ISBN 0-283-98961-0
  • Virginia Schomp (2005). Ancient Mesopotamia: The Sumerians, Babylonians, and Assyrians. New York: Scholastic Library Pub. ISBN 0-531-16741-0. OCLC 60341786.
  • Spence, Lewis. Myths and Legends of Babylonia and Assyria.

Ссылки

  • [annales.info/2riv/sadaev/index.htm / Д. Ч. Садаев. История древней Ассирии]
  • Ассирия // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона : в 86 т. (82 т. и 4 доп.). — СПб., 1890—1907.
  • [bar-atra.ru/publ/ НЕ Центральный Ассирийский Ресурс. Портал BAR-ATRA.ru]
  • [www.vokrugsveta.ru/publishing/vs/archives/?item_id=626 Популярная статья об Ассирии]
  • [aga-soyuz.narod2.ru/Assiriya/ Армяно-Греко-Ассирийский СОЮЗ]

Отрывок, характеризующий Ассирия

– Ты куда?.. Вы куда?.. – крикнул он на трех пехотных солдат, которые, без ружей, подобрав полы шинелей, проскользнули мимо него в ряды. – Стой, канальи!
– Да, вот извольте их собрать! – отвечал другой офицер. – Их не соберешь; надо идти скорее, чтобы последние не ушли, вот и всё!
– Как же идти? там стали, сперлися на мосту и не двигаются. Или цепь поставить, чтобы последние не разбежались?
– Да подите же туда! Гони ж их вон! – крикнул старший офицер.
Офицер в шарфе слез с лошади, кликнул барабанщика и вошел с ним вместе под арки. Несколько солдат бросилось бежать толпой. Купец, с красными прыщами по щекам около носа, с спокойно непоколебимым выражением расчета на сытом лице, поспешно и щеголевато, размахивая руками, подошел к офицеру.
– Ваше благородие, – сказал он, – сделайте милость, защитите. Нам не расчет пустяк какой ни на есть, мы с нашим удовольствием! Пожалуйте, сукна сейчас вынесу, для благородного человека хоть два куска, с нашим удовольствием! Потому мы чувствуем, а это что ж, один разбой! Пожалуйте! Караул, что ли, бы приставили, хоть запереть дали бы…
Несколько купцов столпилось около офицера.
– Э! попусту брехать то! – сказал один из них, худощавый, с строгим лицом. – Снявши голову, по волосам не плачут. Бери, что кому любо! – И он энергическим жестом махнул рукой и боком повернулся к офицеру.
– Тебе, Иван Сидорыч, хорошо говорить, – сердито заговорил первый купец. – Вы пожалуйте, ваше благородие.
– Что говорить! – крикнул худощавый. – У меня тут в трех лавках на сто тысяч товару. Разве убережешь, когда войско ушло. Эх, народ, божью власть не руками скласть!
– Пожалуйте, ваше благородие, – говорил первый купец, кланяясь. Офицер стоял в недоумении, и на лице его видна была нерешительность.
– Да мне что за дело! – крикнул он вдруг и пошел быстрыми шагами вперед по ряду. В одной отпертой лавке слышались удары и ругательства, и в то время как офицер подходил к ней, из двери выскочил вытолкнутый человек в сером армяке и с бритой головой.
Человек этот, согнувшись, проскочил мимо купцов и офицера. Офицер напустился на солдат, бывших в лавке. Но в это время страшные крики огромной толпы послышались на Москворецком мосту, и офицер выбежал на площадь.
– Что такое? Что такое? – спрашивал он, но товарищ его уже скакал по направлению к крикам, мимо Василия Блаженного. Офицер сел верхом и поехал за ним. Когда он подъехал к мосту, он увидал снятые с передков две пушки, пехоту, идущую по мосту, несколько поваленных телег, несколько испуганных лиц и смеющиеся лица солдат. Подле пушек стояла одна повозка, запряженная парой. За повозкой сзади колес жались четыре борзые собаки в ошейниках. На повозке была гора вещей, и на самом верху, рядом с детским, кверху ножками перевернутым стульчиком сидела баба, пронзительно и отчаянно визжавшая. Товарищи рассказывали офицеру, что крик толпы и визги бабы произошли оттого, что наехавший на эту толпу генерал Ермолов, узнав, что солдаты разбредаются по лавкам, а толпы жителей запружают мост, приказал снять орудия с передков и сделать пример, что он будет стрелять по мосту. Толпа, валя повозки, давя друг друга, отчаянно кричала, теснясь, расчистила мост, и войска двинулись вперед.


В самом городе между тем было пусто. По улицам никого почти не было. Ворота и лавки все были заперты; кое где около кабаков слышались одинокие крики или пьяное пенье. Никто не ездил по улицам, и редко слышались шаги пешеходов. На Поварской было совершенно тихо и пустынно. На огромном дворе дома Ростовых валялись объедки сена, помет съехавшего обоза и не было видно ни одного человека. В оставшемся со всем своим добром доме Ростовых два человека были в большой гостиной. Это были дворник Игнат и казачок Мишка, внук Васильича, оставшийся в Москве с дедом. Мишка, открыв клавикорды, играл на них одним пальцем. Дворник, подбоченившись и радостно улыбаясь, стоял пред большим зеркалом.
– Вот ловко то! А? Дядюшка Игнат! – говорил мальчик, вдруг начиная хлопать обеими руками по клавишам.
– Ишь ты! – отвечал Игнат, дивуясь на то, как все более и более улыбалось его лицо в зеркале.
– Бессовестные! Право, бессовестные! – заговорил сзади их голос тихо вошедшей Мавры Кузминишны. – Эка, толсторожий, зубы то скалит. На это вас взять! Там все не прибрано, Васильич с ног сбился. Дай срок!
Игнат, поправляя поясок, перестав улыбаться и покорно опустив глаза, пошел вон из комнаты.
– Тетенька, я полегоньку, – сказал мальчик.
– Я те дам полегоньку. Постреленок! – крикнула Мавра Кузминишна, замахиваясь на него рукой. – Иди деду самовар ставь.
Мавра Кузминишна, смахнув пыль, закрыла клавикорды и, тяжело вздохнув, вышла из гостиной и заперла входную дверь.
Выйдя на двор, Мавра Кузминишна задумалась о том, куда ей идти теперь: пить ли чай к Васильичу во флигель или в кладовую прибрать то, что еще не было прибрано?
В тихой улице послышались быстрые шаги. Шаги остановились у калитки; щеколда стала стучать под рукой, старавшейся отпереть ее.
Мавра Кузминишна подошла к калитке.
– Кого надо?
– Графа, графа Илью Андреича Ростова.
– Да вы кто?
– Я офицер. Мне бы видеть нужно, – сказал русский приятный и барский голос.
Мавра Кузминишна отперла калитку. И на двор вошел лет восемнадцати круглолицый офицер, типом лица похожий на Ростовых.
– Уехали, батюшка. Вчерашнего числа в вечерни изволили уехать, – ласково сказала Мавра Кузмипишна.
Молодой офицер, стоя в калитке, как бы в нерешительности войти или не войти ему, пощелкал языком.
– Ах, какая досада!.. – проговорил он. – Мне бы вчера… Ах, как жалко!..
Мавра Кузминишна между тем внимательно и сочувственно разглядывала знакомые ей черты ростовской породы в лице молодого человека, и изорванную шинель, и стоптанные сапоги, которые были на нем.
– Вам зачем же графа надо было? – спросила она.
– Да уж… что делать! – с досадой проговорил офицер и взялся за калитку, как бы намереваясь уйти. Он опять остановился в нерешительности.
– Видите ли? – вдруг сказал он. – Я родственник графу, и он всегда очень добр был ко мне. Так вот, видите ли (он с доброй и веселой улыбкой посмотрел на свой плащ и сапоги), и обносился, и денег ничего нет; так я хотел попросить графа…
Мавра Кузминишна не дала договорить ему.
– Вы минуточку бы повременили, батюшка. Одною минуточку, – сказала она. И как только офицер отпустил руку от калитки, Мавра Кузминишна повернулась и быстрым старушечьим шагом пошла на задний двор к своему флигелю.
В то время как Мавра Кузминишна бегала к себе, офицер, опустив голову и глядя на свои прорванные сапоги, слегка улыбаясь, прохаживался по двору. «Как жалко, что я не застал дядюшку. А славная старушка! Куда она побежала? И как бы мне узнать, какими улицами мне ближе догнать полк, который теперь должен подходить к Рогожской?» – думал в это время молодой офицер. Мавра Кузминишна с испуганным и вместе решительным лицом, неся в руках свернутый клетчатый платочек, вышла из за угла. Не доходя несколько шагов, она, развернув платок, вынула из него белую двадцатипятирублевую ассигнацию и поспешно отдала ее офицеру.
– Были бы их сиятельства дома, известно бы, они бы, точно, по родственному, а вот может… теперича… – Мавра Кузминишна заробела и смешалась. Но офицер, не отказываясь и не торопясь, взял бумажку и поблагодарил Мавру Кузминишну. – Как бы граф дома были, – извиняясь, все говорила Мавра Кузминишна. – Христос с вами, батюшка! Спаси вас бог, – говорила Мавра Кузминишна, кланяясь и провожая его. Офицер, как бы смеясь над собою, улыбаясь и покачивая головой, почти рысью побежал по пустым улицам догонять свой полк к Яузскому мосту.
А Мавра Кузминишна еще долго с мокрыми глазами стояла перед затворенной калиткой, задумчиво покачивая головой и чувствуя неожиданный прилив материнской нежности и жалости к неизвестному ей офицерику.


В недостроенном доме на Варварке, внизу которого был питейный дом, слышались пьяные крики и песни. На лавках у столов в небольшой грязной комнате сидело человек десять фабричных. Все они, пьяные, потные, с мутными глазами, напруживаясь и широко разевая рты, пели какую то песню. Они пели врозь, с трудом, с усилием, очевидно, не для того, что им хотелось петь, но для того только, чтобы доказать, что они пьяны и гуляют. Один из них, высокий белокурый малый в чистой синей чуйке, стоял над ними. Лицо его с тонким прямым носом было бы красиво, ежели бы не тонкие, поджатые, беспрестанно двигающиеся губы и мутные и нахмуренные, неподвижные глаза. Он стоял над теми, которые пели, и, видимо воображая себе что то, торжественно и угловато размахивал над их головами засученной по локоть белой рукой, грязные пальцы которой он неестественно старался растопыривать. Рукав его чуйки беспрестанно спускался, и малый старательно левой рукой опять засучивал его, как будто что то было особенно важное в том, чтобы эта белая жилистая махавшая рука была непременно голая. В середине песни в сенях и на крыльце послышались крики драки и удары. Высокий малый махнул рукой.
– Шабаш! – крикнул он повелительно. – Драка, ребята! – И он, не переставая засучивать рукав, вышел на крыльцо.
Фабричные пошли за ним. Фабричные, пившие в кабаке в это утро под предводительством высокого малого, принесли целовальнику кожи с фабрики, и за это им было дано вино. Кузнецы из соседних кузень, услыхав гульбу в кабаке и полагая, что кабак разбит, силой хотели ворваться в него. На крыльце завязалась драка.
Целовальник в дверях дрался с кузнецом, и в то время как выходили фабричные, кузнец оторвался от целовальника и упал лицом на мостовую.
Другой кузнец рвался в дверь, грудью наваливаясь на целовальника.
Малый с засученным рукавом на ходу еще ударил в лицо рвавшегося в дверь кузнеца и дико закричал:
– Ребята! наших бьют!
В это время первый кузнец поднялся с земли и, расцарапывая кровь на разбитом лице, закричал плачущим голосом:
– Караул! Убили!.. Человека убили! Братцы!..
– Ой, батюшки, убили до смерти, убили человека! – завизжала баба, вышедшая из соседних ворот. Толпа народа собралась около окровавленного кузнеца.
– Мало ты народ то грабил, рубахи снимал, – сказал чей то голос, обращаясь к целовальнику, – что ж ты человека убил? Разбойник!
Высокий малый, стоя на крыльце, мутными глазами водил то на целовальника, то на кузнецов, как бы соображая, с кем теперь следует драться.
– Душегуб! – вдруг крикнул он на целовальника. – Вяжи его, ребята!
– Как же, связал одного такого то! – крикнул целовальник, отмахнувшись от набросившихся на него людей, и, сорвав с себя шапку, он бросил ее на землю. Как будто действие это имело какое то таинственно угрожающее значение, фабричные, обступившие целовальника, остановились в нерешительности.
– Порядок то я, брат, знаю очень прекрасно. Я до частного дойду. Ты думаешь, не дойду? Разбойничать то нонче никому не велят! – прокричал целовальник, поднимая шапку.
– И пойдем, ишь ты! И пойдем… ишь ты! – повторяли друг за другом целовальник и высокий малый, и оба вместе двинулись вперед по улице. Окровавленный кузнец шел рядом с ними. Фабричные и посторонний народ с говором и криком шли за ними.
У угла Маросейки, против большого с запертыми ставнями дома, на котором была вывеска сапожного мастера, стояли с унылыми лицами человек двадцать сапожников, худых, истомленных людей в халатах и оборванных чуйках.
– Он народ разочти как следует! – говорил худой мастеровой с жидкой бородйой и нахмуренными бровями. – А что ж, он нашу кровь сосал – да и квит. Он нас водил, водил – всю неделю. А теперь довел до последнего конца, а сам уехал.
Увидав народ и окровавленного человека, говоривший мастеровой замолчал, и все сапожники с поспешным любопытством присоединились к двигавшейся толпе.
– Куда идет народ то?
– Известно куда, к начальству идет.
– Что ж, али взаправду наша не взяла сила?
– А ты думал как! Гляди ко, что народ говорит.
Слышались вопросы и ответы. Целовальник, воспользовавшись увеличением толпы, отстал от народа и вернулся к своему кабаку.
Высокий малый, не замечая исчезновения своего врага целовальника, размахивая оголенной рукой, не переставал говорить, обращая тем на себя общее внимание. На него то преимущественно жался народ, предполагая от него получить разрешение занимавших всех вопросов.
– Он покажи порядок, закон покажи, на то начальство поставлено! Так ли я говорю, православные? – говорил высокий малый, чуть заметно улыбаясь.
– Он думает, и начальства нет? Разве без начальства можно? А то грабить то мало ли их.
– Что пустое говорить! – отзывалось в толпе. – Как же, так и бросят Москву то! Тебе на смех сказали, а ты и поверил. Мало ли войсков наших идет. Так его и пустили! На то начальство. Вон послушай, что народ то бает, – говорили, указывая на высокого малого.
У стены Китай города другая небольшая кучка людей окружала человека в фризовой шинели, держащего в руках бумагу.
– Указ, указ читают! Указ читают! – послышалось в толпе, и народ хлынул к чтецу.
Человек в фризовой шинели читал афишку от 31 го августа. Когда толпа окружила его, он как бы смутился, но на требование высокого малого, протеснившегося до него, он с легким дрожанием в голосе начал читать афишку сначала.
«Я завтра рано еду к светлейшему князю, – читал он (светлеющему! – торжественно, улыбаясь ртом и хмуря брови, повторил высокий малый), – чтобы с ним переговорить, действовать и помогать войскам истреблять злодеев; станем и мы из них дух… – продолжал чтец и остановился („Видал?“ – победоносно прокричал малый. – Он тебе всю дистанцию развяжет…»)… – искоренять и этих гостей к черту отправлять; я приеду назад к обеду, и примемся за дело, сделаем, доделаем и злодеев отделаем».
Последние слова были прочтены чтецом в совершенном молчании. Высокий малый грустно опустил голову. Очевидно было, что никто не понял этих последних слов. В особенности слова: «я приеду завтра к обеду», видимо, даже огорчили и чтеца и слушателей. Понимание народа было настроено на высокий лад, а это было слишком просто и ненужно понятно; это было то самое, что каждый из них мог бы сказать и что поэтому не мог говорить указ, исходящий от высшей власти.
Все стояли в унылом молчании. Высокий малый водил губами и пошатывался.
– У него спросить бы!.. Это сам и есть?.. Как же, успросил!.. А то что ж… Он укажет… – вдруг послышалось в задних рядах толпы, и общее внимание обратилось на выезжавшие на площадь дрожки полицеймейстера, сопутствуемого двумя конными драгунами.
Полицеймейстер, ездивший в это утро по приказанию графа сжигать барки и, по случаю этого поручения, выручивший большую сумму денег, находившуюся у него в эту минуту в кармане, увидав двинувшуюся к нему толпу людей, приказал кучеру остановиться.
– Что за народ? – крикнул он на людей, разрозненно и робко приближавшихся к дрожкам. – Что за народ? Я вас спрашиваю? – повторил полицеймейстер, не получавший ответа.
– Они, ваше благородие, – сказал приказный во фризовой шинели, – они, ваше высокородие, по объявлению сиятельнейшего графа, не щадя живота, желали послужить, а не то чтобы бунт какой, как сказано от сиятельнейшего графа…
– Граф не уехал, он здесь, и об вас распоряжение будет, – сказал полицеймейстер. – Пошел! – сказал он кучеру. Толпа остановилась, скучиваясь около тех, которые слышали то, что сказало начальство, и глядя на отъезжающие дрожки.
Полицеймейстер в это время испуганно оглянулся, что то сказал кучеру, и лошади его поехали быстрее.
– Обман, ребята! Веди к самому! – крикнул голос высокого малого. – Не пущай, ребята! Пущай отчет подаст! Держи! – закричали голоса, и народ бегом бросился за дрожками.
Толпа за полицеймейстером с шумным говором направилась на Лубянку.
– Что ж, господа да купцы повыехали, а мы за то и пропадаем? Что ж, мы собаки, что ль! – слышалось чаще в толпе.


Вечером 1 го сентября, после своего свидания с Кутузовым, граф Растопчин, огорченный и оскорбленный тем, что его не пригласили на военный совет, что Кутузов не обращал никакого внимания на его предложение принять участие в защите столицы, и удивленный новым открывшимся ему в лагере взглядом, при котором вопрос о спокойствии столицы и о патриотическом ее настроении оказывался не только второстепенным, но совершенно ненужным и ничтожным, – огорченный, оскорбленный и удивленный всем этим, граф Растопчин вернулся в Москву. Поужинав, граф, не раздеваясь, прилег на канапе и в первом часу был разбужен курьером, который привез ему письмо от Кутузова. В письме говорилось, что так как войска отступают на Рязанскую дорогу за Москву, то не угодно ли графу выслать полицейских чиновников, для проведения войск через город. Известие это не было новостью для Растопчина. Не только со вчерашнего свиданья с Кутузовым на Поклонной горе, но и с самого Бородинского сражения, когда все приезжавшие в Москву генералы в один голос говорили, что нельзя дать еще сражения, и когда с разрешения графа каждую ночь уже вывозили казенное имущество и жители до половины повыехали, – граф Растопчин знал, что Москва будет оставлена; но тем не менее известие это, сообщенное в форме простой записки с приказанием от Кутузова и полученное ночью, во время первого сна, удивило и раздражило графа.
Впоследствии, объясняя свою деятельность за это время, граф Растопчин в своих записках несколько раз писал, что у него тогда было две важные цели: De maintenir la tranquillite a Moscou et d'en faire partir les habitants. [Сохранить спокойствие в Москве и выпроводить из нее жителей.] Если допустить эту двоякую цель, всякое действие Растопчина оказывается безукоризненным. Для чего не вывезена московская святыня, оружие, патроны, порох, запасы хлеба, для чего тысячи жителей обмануты тем, что Москву не сдадут, и разорены? – Для того, чтобы соблюсти спокойствие в столице, отвечает объяснение графа Растопчина. Для чего вывозились кипы ненужных бумаг из присутственных мест и шар Леппиха и другие предметы? – Для того, чтобы оставить город пустым, отвечает объяснение графа Растопчина. Стоит только допустить, что что нибудь угрожало народному спокойствию, и всякое действие становится оправданным.
Все ужасы террора основывались только на заботе о народном спокойствии.
На чем же основывался страх графа Растопчина о народном спокойствии в Москве в 1812 году? Какая причина была предполагать в городе склонность к возмущению? Жители уезжали, войска, отступая, наполняли Москву. Почему должен был вследствие этого бунтовать народ?
Не только в Москве, но во всей России при вступлении неприятеля не произошло ничего похожего на возмущение. 1 го, 2 го сентября более десяти тысяч людей оставалось в Москве, и, кроме толпы, собравшейся на дворе главнокомандующего и привлеченной им самим, – ничего не было. Очевидно, что еще менее надо было ожидать волнения в народе, ежели бы после Бородинского сражения, когда оставление Москвы стало очевидно, или, по крайней мере, вероятно, – ежели бы тогда вместо того, чтобы волновать народ раздачей оружия и афишами, Растопчин принял меры к вывозу всей святыни, пороху, зарядов и денег и прямо объявил бы народу, что город оставляется.
Растопчин, пылкий, сангвинический человек, всегда вращавшийся в высших кругах администрации, хотя в с патриотическим чувством, не имел ни малейшего понятия о том народе, которым он думал управлять. С самого начала вступления неприятеля в Смоленск Растопчин в воображении своем составил для себя роль руководителя народного чувства – сердца России. Ему не только казалось (как это кажется каждому администратору), что он управлял внешними действиями жителей Москвы, но ему казалось, что он руководил их настроением посредством своих воззваний и афиш, писанных тем ёрническим языком, который в своей среде презирает народ и которого он не понимает, когда слышит его сверху. Красивая роль руководителя народного чувства так понравилась Растопчину, он так сжился с нею, что необходимость выйти из этой роли, необходимость оставления Москвы без всякого героического эффекта застала его врасплох, и он вдруг потерял из под ног почву, на которой стоял, в решительно не знал, что ему делать. Он хотя и знал, но не верил всею душою до последней минуты в оставление Москвы и ничего не делал с этой целью. Жители выезжали против его желания. Ежели вывозили присутственные места, то только по требованию чиновников, с которыми неохотно соглашался граф. Сам же он был занят только тою ролью, которую он для себя сделал. Как это часто бывает с людьми, одаренными пылким воображением, он знал уже давно, что Москву оставят, но знал только по рассуждению, но всей душой не верил в это, не перенесся воображением в это новое положение.