Ахейский союз

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Ахейский союз (др.-греч. Ἀχαϊκὴ Συμμαχία, Ἀχαϊκὴ Συμπολιτεία, официальное название — др.-греч. το κοινον των Αχαιων) — военно-политическое объединение городов Древней Греции на полуострове Пелопоннес. Существовал в период с периода возрождения старого племенного союза ахейских городов 279 г до н. э. до завоевания Римом в 146 г. до н. э.





Предпосылки образования Ахейского союза

К моменту образования Ахейского Союза Древняя Греция пребывала в состоянии кризиса полиса и находилась в состоянии раздробленности, обессиленная постоянными столкновениями полисов и вторжениями извне во времена войн диадохов. Так, Мегара пребывала в запустении после разграбления сначала Деметрием Полиоркетом, а затем Антигоном II Гонатом, сильно пострадали Аргос и ахейские Патры. Наиболее активная и инициативная часть населения Балканской Греции по-прежнему уезжала на Восток. В итоге многие области Эллады переживали хозяйственный и политический кризис, но Древняя Греция продолжала оставаться территорией, из-за обладания которой шла борьба между сильнейшими эллинистическими государствами. Небольшие полисы все более чувствовали свою беспомощность по отношению к крупным эллинистическим монархиям и стремились к политическому объединению[1].

Другим аспектом кризиса полиса стало то, что от внутреннего единства и взаимной сплочённости граждан полиса, которым характеризовались греческие государства несколькими веками ранее, в III в. до н. э. не осталось почти ничего. Появилось значительное имущественное расслоение населения, когда основная часть населения была нищей, а богатство концентрировалось в руках нескольких богачей. Плутарх так характеризует положение в Спарте:

Сильные стали наживаться безо всякого удержу, оттесняя прямых наследников, и скоро богатство собралось в руках немногих, а государством завладела бедность… Спартиатов было не более семисот, да и среди тех лишь около ста владели землёй и наследственным имуществом, а все остальные нищею и жалкою толпой сидели в городе, вяло и неохотно поднимаясь на защиту Лакедемона от врагов, но в постоянной готовности воспользоваться любым случаем для переворота и изменения существующих порядков[2].

Одновременно начали размываться политические границы между полисами. Опустение Греции, предоставление гражданских прав метекам, взаимное недоверие граждан друг другу привели к расширению межполисных контактов. Широко распространялась исополития (обмен гражданством между полисами) и приглашение судей из других полисов для судебных процессов внутри своего государства. В III в. до н. э. среди зажиточных граждан Греции оформилось понимание, что автономия и стабильность полиса может быть гарантирована только при поддержке извне или при существовании крупного государственного образования[3].

Все эти тенденции и привели к созданию Ахейского союзов.

Политическая организация Ахейского союза

В отличие от симмахий — военных союзов классического периода Эллады — в Ахейском союзе не было центрального полиса-гегемона, как, например, в Пелопоннесском или Делосском союзах. В полисах сохранялись прежние порядки и учреждения. Центром Союза, по крайней мере до 188 г. до н. э., являлся город Эгион[4]. Верховными союзными органами были синклит (др.-греч. σιγκλητος) и синод (др.-греч. σινοδος) — собрание членов Союза, в которых могли участвовать все граждане союзных городов, достигшие 30-летнего возраста. Синод созывался регулярно, два раза в год. На нём происходили выборы должностных лиц и рассматривались текущие дела. Синклит собирался только в экстренных случаях, когда требовалось решать особо важные вопросы[1]. Кроме того, делами союза заведовал союзный совет (др.-греч. βουλη), о котором упоминания встречаются редко, так что среди историков нет единства мнений о его деятельности, избрании и составе членов[3].

Исполнительная власть в Союзе делилась между несколькими выборными должностными лицами, среди которых особенно велика была роль стратега. Стратег Союза ведал дипломатией и внешней политикой, председательствовал на союзных собраниях, хранил государственную печать. Его именем обозначался год в ахейском календаре. Первое время в Союзе избирались секретарь и 2 стратега, позднее — с 256 г. до н. э. — только один стратег. Вторичное избрание в стратеги было возможным не раньше как по истечении годичного промежутка времени. В случае гибели стратега до истечения срока его должности на его место заступал предыдущий стратег. Авторитет стратега был столь высок, что известно только о двух случаях, когда большая часть союзного собрания выступила против мнения стратега[3].

Синод, синклит и должностные лица руководили общими делами союза. Они решали вопросы войны и мира, организации армии и флота, ведали финансами Союза, приемом в Союз новых членов, разрешали конфликты между полисами. Входившие в Союз города имели единую систему мер и веса. Союз чеканил свою монету. Каждый полис был обязан вносить в союзную казну взнос и поставлять определенный контингент войск. В Ахейском союзе существовала созданная изначально коллегия дамиургов, включавшая по одному представителю от каждого полиса, для решения повседневных дел Союза. Ежегодно избиралось 10 дамиургов, которые являлись совещательным органом при стратеге и вместе с ним были высшими магистратами Союза[3].

С ростом состава и территории Союза участие в его руководстве всех (или хотя бы большинства) граждан союзных полисов все более затруднялось, и демократические принципы организации постепенно становились фикцией. Руководство Союзом, по существу, перешло в руки верхнего слоя наиболее состоятельных граждан — тех, кто имел возможность приехать на собрание и из кого избирались стратеги, члены совета и дамиурги.

Общины делали взносы в общую казну (др.-греч. εισφοραι), размер которой определялся союзным собранием. Отказ от взноса расценивался как попытка отпадения от Союза. Другим обязательством полисов было выставлять определенные контингенты в союзную армию. Кроме того, Союз располагал наемным войском, набор и содержание которого находились в ведении союзного собрания. Единство политической организации Ахейского союза выражалось также в том, что все граждане Союза носили имя ахейцев независимо от происхождения: ахеец из Аргоса, ахеец из Орхомена и др.[4]

Стратег Союза был главой исполнительной власти и избирался каждый год союзным собранием. На эту должность по закону допускалось избираться неоднократно, но не два раза подряд. Закон был нарушен ради Филопемена, и его стратегия после 189/188 г. до н. э. была продлена. Стратег опирался в своем управлении на богатые классы союзных городов и имел больше полномочий, чем главы исполнительной власти полисов в классические времена. Уже Арат и Филопемен в течение значительного времени были почти негласными правителями Союза, а в 147/146 г. до н. э. стратег Критолай провел в народном собрании закон, чтобы стратеги наделялись практически монархическими полномочиями[4].

Стратег должен был выполнять решения синодов и синклитов, отчитываться о своих действиях и запрашивать мнение союзного собрания по особо важным вопросам. Он был обязан также считаться с мнением дамиургов.

Часть полномочий стратега делилась между гиппархом — военачальником конницы, и навархом — военачальником флота. В обязанности гиппарха входили обучение кавалерии и командование ею (а также пехотой) во время войны, а также некоторые дипломатические функции. Гиппарх считался вторым человеком в Союзе после стратега, а эта должность считалась ступенькой перед высшим постом в Союзе[3]. Ввиду невысокой значимости ахейского флота наварх не имел такого же политического и военного влияния как гиппарх. Кроме этого упоминается и должность «секретаря ахейцев» (др.-греч. γραμματευς τοις Αχαιοις), роль которого до 255 г. до н. э. была довольно высока, но затем более не упоминается. Наконец, в число должностных лиц Союза входили казначей (др.-греч. ταμιας) и номографы. Число последних составляло 25 человек, а в их обязанности входило редактирование и составление постановлений союзного собрания, имевших силу закона, а также составление текстов сакральных законов[3].

Несмотря на то, что Союз назывался Ахейским, решающая роль в политике Союза принадлежала не маленьким ахейским городам, а крупным — Сикиону, Аргосу, Мегалополю. Если в Клеоменову войну Клеомену сдавались даже непосредственно ахейские города, то в Мегалополе и Стимфале спартанский царь никогда не находил своих сторонников. Только пять стратегов (Архон и Ксенарх из Эгиры, Эперат из Фар, Ксенон из Патр, Калликрат из Леонтия) происходили из собственно Ахайи, остальные, стратеги внёсшие наибольший вклад в деятельность Союза (Арат, Филопемен и др.), были родом из других полисов, присоединившихся к ахейцам.

Города входили в состав Союза как добровольно, так и чаще всего силой оружия. Часто ахейцы прибегали к соглашению с одной из политических партий. В некоторых городах (например, в Мантинее) устанавливались ахейские гарнизоны, в других (Пеллена, Кинефа) начальником местного гарнизона избиралось ахейское должностное лицо, в третьих — поселялись ахейские колонисты или граждане других городов, дружественно настроенных к Союзу. Вхождение полиса в состав Союза оформлялось в виде равноправного договора двух сторон. В Гамарионе — священном месте Ахейского союза — при вхождении полиса в Союз после клятвы обеих сторон соблюдать договор и ратификации договора союзным собранием устанавливалась особая стела, на которой записывались условия членства[3].

Вхождение в состав Союза не лишало полис государственного суверенитета. Полисы продолжали издавать свои внутренние законы и самостоятельно рассматривали внутренние судебные процессы; ополчениями полисов командовали местные командиры. Полисы даже имели право самостоятельно набирать отряды наёмников для самообороны.

Верность городов Союзу контролировалась гарнизонами, поощрением сторонников и репрессиями противников ахейцев. При более трудных обстоятельствах от полиса отторгались принадлежавшие ему общины, которые возводились в ранг отдельных городов и получали голос в союзном собрании, политически приравниваясь к крупным полисам. Так ахейцы поступили, например, с Мессеной, Мегалополем и Мантинеей. Этим обеспечивалось единство Союза и верность ему его новых членов.

Вооруженные силы Ахейского союза

Для поддержания целостности и независимости Союза была необходима значительная, более или менее профессиональная армия и немалые средства на её вооружение и содержание (даже если она формировалась из граждан союза). Ахейский союз частично покрывал эти расходы за счет денег, поступавших от Птолемеев, стремившихся таким путём оказать влияние на положение в Греции. Некоторые военные экспедиции стратега Арата носили грабительский характер для пополнения союзной казны.

В мирное время Союз содержал лишь небольшое наемное войско и войско «эпилектов» (др.-греч. ἐπίλεκτοι, «отборные»), являвшихся регулярной армией (ок. 3 тыс. пехотинцев и 300 всадников) и существовавших постоянно в отличие от ополченцев, набираемых от случая к случаю[5]. Эпилекты являлись войсками быстрого реагирования, охраняли границы и несли гарнизонную службу. Командовал эпилектами либо стратег Союза, либо назначенный им военачальник, не обязательно член Союза. В 217 г. до н. э. союзное народное собрание постановило, что третья часть корпуса эпилектов должна состоять из аргивян и мегалополитов, то есть граждан двух крупнейших полисов союза. Кроме того, ахейская армия не могла обойтись без наемников. Например, в 217 г. до н. э. в ахейской армии было 8,5 тысяч наёмников[6].

Ахейцы вели военные действия почти исключительно на территории Пелопоннеса, поэтому всенародное ополчение созывалось обычно лишь в тех случаях, когда предстояло нанести решающий удар противнику (например, совершить поход в Лаконию), или, наоборот, над самим Ахейским союзом назревала серьёзная угроза. В ополчение были обязаны явиться, получив приказ, все граждане в боеспособном возрасте. Решение о созыве всеобщего гражданского ополчения принималось обычно союзным собранием, но это мог сделать и главнокомандующий войсками Союза, каковым с 224 по 200 гг. до н. э. был царь Македонии, и выборный глава Союза — стратег. Ополчением каждого полиса командовали местные начальники (др.-греч. αποτελειοι), один для пехоты и один для конницы. Именно они получали приказ стратега о выступлении в поход и вели вооруженных граждан в указанное стратегом место. Иногда, если позволяли обстоятельства, в ополчении участвовали граждане лишь одного или нескольких полисов, ближайших к театру военных действий[6].

Основу ахейской армии составляла фаланга из гоплитов или т. н. «панцирных воинов» (др.-греч. θωρακιται). Существовала легкая пехота, например, пращники из Ахайи. Из зажиточных граждан формировалась конница, часть которой также составляли наёмники. Во главе кавалерии стоял гиппарх. Охранял берега Ахайи и участвовал в редких наступательных морских операциях немногочисленный ахейский флот из нескольких десятков военных кораблей, начало которому положили захваченные вместе с Коринфом македонские суда[6].

Главное значение имели сухопутные войска. После присоединения к Союзу Аргоса и Мегалополя ахейцы могли выставить на поле боя до 20 тысяч воинов, но вплоть до последнего десятилетия III в. до н. э., ахейская армия с трудом противостояла в борьбе с серьёзными противниками. Военное дело в государстве ахейцев вплоть до реформ Филопемена было весьма запущено. Если все лучшие армии эллинистического мира были организованы и вооружены по македонскому образцу, то ахейцы были вооружены устаревшим оружием, ахейская фаланга была недостаточно сомкнутой и маневренной. Только воины Мегалополя в 224 г. до н. э. получили македонское оружие и македонскую выучку. Вдобавок усиливалось пренебрежение к дисциплине и вообще к военной службе, типичное для эпохи кризиса полиса, особенно среди богатых граждан, которые служили в кавалерии. Союзное правительство долгое время вообще не заботилось об унификации вооружения, военного строя и об организации взаимодействия контингентов союзного ополчения. Одним из причин такого пренебрежения являлось то, что Арат, являясь хорошим политиком, был весьма посредственным военачальником[6].

Реформы Филопемена в 208/207 гг. до н. э. заключались в укреплении дисциплины армии и её вооружении по македонскому образцу. Филопемен снабдил пехоту классическим круглым щитом греческого гоплита (др.-греч. ασπισ), лёгкие копья заменил сариссами македонского типа, вооружил пеших воинов полным комплектом защитных доспехов (шлем, панцирь, наголенники), научил их сражаться сомкнутой фалангой и для большей маневренности распределил тяжёлую пехоту по тактическим подразделениям — спейрам (др.-греч. εις σπειρας). Значительная часть легкой пехоты пополнила фалангу. Были введены тактические учения войск на основе опыта эллинистических армий. После присоединения к Союзу Мессении, Спарты и Элиды ахейцы могли выставить до 30-40 тысяч воинов, хотя на практике ахейцы никогда не собирали армию такой численности. Все это сделало ахейскую армию достаточно сильной на Балканах[6].

История Ахейского союза

Возникновение Ахейского союза

Первоначальным ядром Ахейского союза была Ахайя — отсталая область на севере Пелопоннеса. В Ахайе преобладали каменистые горы, отсутствовали хорошие гавани, не было больших, пригодных для сельского хозяйства земель. Она не играла значительной роли в истории Эллады V—IV вв. до н. э. Население её маленьких общин преимущественно занималось сельским хозяйством. Здесь в древние времена образовался племенной союз двенадцати общин.

Этот союз был распущен в эпоху македонского завоевания Греции. Так, Александр Македонский установил в Пеллене тиранию Херона (в 335 г. до н. э.). Кассандр ввёл гарнизоны в Патры, Эгион, Диму (314 г. до н. э.), которых затем сменили гарнизоны Деметрия Полиоркета в 294 г. Официально Союз был упразднён Антигоном Гонатом в 288 г. до н. э)[4].

Возрождение и развитие Союза

В 280—279 гг. до н. э. возник новый союз ахейских полисов. Воспользовавшись смутами в Македонии и её войной с Пирром, 4 ахейских городка Дима, Патры, Тритея возобновили свой союз. Через 5 лет к Союзу присоединились Эгион, Бура, Леонтий, Эгира, Пеллена, жители которых изгнали тиранов и македонские гарнизоны[4]. Поначалу союзная организация была довольно рыхлой. Так, жители Патр участвовали в отражении похода кельтов на Дельфы (278/277 гг. до н. э.) самостоятельно, а не совместно с другими ахейскими городами[3].

Превращение Ахейского союза в сильную политическую организацию начинается с присоединения к ней крупных полисов с развитой торговлей и ремеслом. В 251 г. до н. э. к Союзу примкнул Сикион, освобожденный от тирании Аратом. В 243 г. до н. э. в Союз вошёл Коринф, из которого были изгнаны тиран и македонский гарнизон. В том же году к Союзу присоединились Мегара, Трезен, Эпидавр. В 235 г. до н. э. мегалопольский тиран Лидиад добровольно сложил с себя власть и присоединил свой город к Союзу. В этот период Ахейский Союз захватил Герею, Стимфал, Клеоны, остров Эгину. В 229, 228 г. до н. э. в Союз вошли города Аркадии Мантинея, Тегея, Орхомен. После смерти македонского царя Деметрия II, всячески поддерживавшего тиранов в Пелопоннесе, примеру Лидиада последовали тираны Аргоса, Гермионы и Флиунта[4].

На данном этапе развития цель Ахейского Союза состояла в изгнании македонян из Пелопоннеса, в упразднении тирании и обеспечении свободы городов. Борьба с Македонией перешла за пределы собственно Пелопоннеса — так, при активном участии Арата, были освобождены Афины, которые, однако, в Союз войти отказались. В Союз вошёл также остров Эгина.

Успехи Ахейского Союза были тесно связаны с борьбой эллинистических монархий друг с другом. С самого начала Арат имел сильную поддержку у царей Египта Птолемеев Филадельфа и Эвергета, заинтересованных в ослаблении Македонии, регулярно получал от них финансовую помощь. Египетскому царю Птолемею Эвергету, в 242 г. до н. э. ставшему официальным союзником ахейцев, было даже присвоено почётное звание «военачальника на суше и на море»[4].

Клеоменова война (229—222 годы до н. э.)

Поворотным моментом в истории Ахейского Союза стала Клеоменова война (229—222 годы до н. э.), ставшая серьёзным испытанием, которого Союз не выдержал[4].

Объединив север Пелопоннеса, Союз обратил свои устремления на Спарту, находившуюся в глубоком упадке, но все ещё бывшую сильным государством. К тому времени в Спарте уже провалились реформы Агиса IV, на престол вошёл Клеомен III, проявивший себя опытным политиком и талантливым полководцем. В начавшейся войне Клеомен одержал убедительные победы в 227 году до н. э. при горе Ликее и при Ладокиях под Мегалополем, в которой пал ахейский полководец Лидиад, до того 3 раза занимавший должность стратега.

Укрепив победами своё влияние, Клеомен успешно осуществил переворот в Спарте и приступил к реализации социальных реформ. Были перебиты эфоры, а сам институт эфората — ликвидирован. Был осуществлен передел земли и уничтожены долговые обязательства, а также рассмотрен вопрос об иностранцах, которых должны были принять в гражданство. Число граждан увеличилось на 4 тысячи человек. Реорганизации подверглась спартанская система воспитания юношества.

Клеомен продолжил агрессивную политику — он разграбил окрестности Мегалополя, отторг от Союза Мантинею и вторгся в Ахайю. Победы и реформы Клеомена ознаменовалась социально-политическим брожением в городах Союза. Воспользовавшись этим, Клеомен овладел рядом городов Ахейского Союза — Клеонами, Флиунтом, Трезеной, Гермионой, опустошил земли Сикиона и захватил казну Аргоса. В 226 году до н. э. Клеомен разбил ахейцев при Гекатомбее.

Попытки договориться о мире ни к чему не привели — Клеомен потребовал гегемонию, на что правящие круги Союза пойти не могли, так как боялись реформ, аналогичных спартанским. Египет, исконный союзник ахейцев, был связан войной с Македонией и ничем помочь не мог. На союз со Спартой под лозунгом совместной борьбы с Македонией при условии потери гегемонии ахейцев Арат пойти не мог. Последняя попытка ахейцев и спартанцев договориться в Лерне провалилась из-за внезапной болезни Клеомена. Воспользовавшись задержкой, Арат укрепил своё влияние в Союзе и предъявил Клеомену унизительные и заведомо невыполнимые условия начала переговоров, тем самым расстроив мирный договор. Это вызвало всеобщее возмущение городов Союза. Теперь города, даже исконно ахейские, открывали ворота Клеомену, лишь стоило тому подойти к ним. Спартанцы заняли Коринф и осадили его крепость Акрокоринф. Начался распад Ахейского Союза.

Арат фактически присвоил себе диктаторские полномочия. Угроза революционного движения на Пелопоннесе и страх потери богатства и влияния заставили Арата предать то, ради чего он боролся всю свою жизнь — свободу Эллады от Македонии. Получив отказ в помощи от Этолийского Союза и Афин, Арат призвал на помощь македонского царя Антигона III Досона, который охотно откликнулся и явился с войсками на Пелопоннес, заняв Коринф в 223 году до н. э.

Клеомен допустил огромный просчет тем, что во взятых им городах он не начал проводить раздел имущества и уничтожение долгов. Тем самым он показал, что стремится достичь не благополучия для народа, а только гегемонии Спарты. Это было роковой ошибкой — народ Пелопоннеса, обманувшись в своих ожиданиях, отвернулся от Клеомена. Города начали переходить под власть ахейцев и македонян. Война сопровождалась чудовищными разрушениями и резней — так, все жители мятежной Мантинеи были проданы ахейцами в рабство, город разграблен и переименован в Антигонию. Клеомен в свою очередь подверг жестокому разгрому Мегалополь и опустошил земли Аргоса.

Клеомен для укрепления Спарты осуществил вторую реформу — за выкуп освободил 6 тысяч илотов, пополнив этим армию и казну, но силы были слишком неравны. В решающей битве при Селласии в 222 году до н. э. армия Клеомена потерпела сокрушительное поражение. Антигон Досон восстановил в Спарте старые порядки. Земли были возвращены прежним владельцам, восстановлен эфорат. Пелопоннес снова оказался во власти македонян, ставшими гегемонами образованного в 224 году до н. э. Эллинского союза, что свело на нет все усилия Ахейского Союза за последние десятилетия.

Союзническая война

В 220 г. до н. э. Ахейский союз начинает войну с Этолийским Союзом под предлогом защиты Мессении, вошедшей в Союз, от набегов этолийцев.

Причин войны было несколько. Образование Эллинского союза привело к тому, что Этолийский союз оказался блокированным со всех сторон территориями недружественного ему альянса: на севере это были Фессалия, Македония и Эпир, на востоке — Беотия, Фокида, Эпикнемидская Локрида, на западе — Акарнания, и на юге — Ахейский союз. Союзниками этолян на Пелопоннесе остались только Элида и Фигалея, так как дружественно относившаяся к этолянам Мессения начала сближаться с ахейцами. Ахейцы усилиями Арата старались расширить свою федерацию, а Македония стремилась восстановить своё влияние в Средней Греции, серьёзно пошатнувшееся после неудачной Деметриевой войны (239—229 гг. до н. э.)[7].

Непосредственным поводом к войне послужили 2 инцидента. Первым была битва при Кафиях (220 г. до н. э.), когда этолийцы, возвращавшиеся из грабительского похода, столкнулись с ахейским войском под командованием Арата и нанесли ему поражение. Второй инцидент случился в аркадском городе Кинефе, когда изгнанники из числа сторонников Клеомена, вернулись в свой город и устроили переворот, сдав его этолийцам. Этолийцы кроме захвата, разграбления и разрушения Кинефы предприняли набег на аркадский Клейтор при полном бездействии Арата[8]. Инициаторами войны, объявленной на синедрионе в Коринфе, были ахейцы. Филипп V вступил в войну не сразу, а уже после её объявления этолийцам согласно договору о взаимопомощи[9].

Война, названная Союзнической, развернулась на обоих берегах Коринфского залива, сопровождалась страшными опустошениями, захватом большого числа рабов и ограблением храмов[1].

Положение Ахейского Союза в начале войны было затруднительным. Этолийцев поддержали Элида и Спарта, вышедшая из Союза после произошедших насильственным путём изменений. В городе окрепли силы, враждебные ахейцам и Македонии — сторонники царя Клеомена. С помощью спартанской молодежи во время ритуального жертвоприношения заговорщики перебили эфоров и проахейских геронтов, других же изгнали из города. На царствование был поставлен лакедемонянин Ликург, который провел серию военных походов в Аркадию, Арголиду и Мессению, осаждая ближайшие города[10]. Ахейский Союз оказался под угрозой вторжений одновременно и с севера — со стороны этолийцев, и с юга — со стороны Спарты.

Ахейские стратеги — Арат, его сын Арат Младший и Эперат — продемонстрировали полную неспособность к ведению войны с этолийцами, совершавшими свои рейды с территории Элиды. В ходе трёхлетней войны дело дошло до того, что ахейские города Димы, Патры и Тритея в 217 г. до н. э. постановили не выплачивать взносы в союзную казну, а на эти средства самостоятельно набрать наёмников для своей защиты[7]. Фактически, затевая войну, Арат предполагал вести её силами македонян[10], и задержка Филиппа V в Акарнании привела к серьёзным разногласиям между Ахейским союзом и Македонией.

Филипп V пришёл ахейцам на помощь зимой 219 г. до н. э., явившись на Пелопоннес, серией быстрых ударов нанеся поражение этолийцам и их союзникам и создав сферу македонского влияния[10].

После неудачных действий на острове Кефалления, успешного рейда в Этолию и разгрома этолийской столицы Ферм, Филипп снова неожиданно прибыл на Пелопоннес, подвергнув Элиду и Лаконику страшному опустошению. Спартанцы во главе с Ликургом дали бой Филиппу, но потерпели поражение от вспомогательных войск македонян, были оттеснены обратно в город и не решились на повторную битву[11].

Кроме того, в ходе войны македоняне взяли Фивы Фтиотидские в Фессалии, переименовав город в Филиппополь и продав всех их его жителей в рабство, а также нанесли поражение дарданам на северных границах Македонии.

Война закончилась в 217 г. до н. э. на условиях довоенного положения. Ахейский союз укрепил своё влияние на Пелопоннесе, Этолийский Союз был серьёзно ослаблен войной и прекратил свои грабительские рейды, Македония укрепила своё положение гегемона, создала ряд опорных военных пунктов на западе Греции и приобрела некоторые территории на Пелопоннесе[12].

1-я Македонская война

В 1-й Македонской войне (215—204 гг. до н. э.), которую можно назвать Второй Союзнической[13], силы Македонии были нейтрализованы враждебной ей коалицией (Этолийский союз, Элида, Спарта, Мессения, Пергам), созданной римской дипломатией. Сами римляне, занятые войной с Ганнибалом, активных военных действий в Греции не вели. На Пелопоннесе было неспокойно — с поражением Клеомена не были устранены основные причины народного движения, и через несколько лет в Спарте возобновилась прежняя борьба. В 210 г. до н. э. после смерти Ликурга к власти пришёл представитель партии реформ тиран Маханид. Ахейский союз, опасаясь этолийцев и спартанцев, снова сблизился с Македонией. Маханид в союзе с этолийцами начал войну с ахейцами, захватив Тегею и предприняв ряд военных походов. Война с Маханидом отличалась небывалым ожесточением, но в 207 г. до н. э. стратег Филопемен собрал все войска Союза и разбил Маханида под Мантинеей исключительным напряжением сил, сам Маханид был убит Филопеменом в бою.

После Маханида власть в Спарте в 207 г. до н. э. перешла к Набису, которого причисляли к царскому роду Эврипонтидов. Набис был продолжателем реформ Клеомена. С целью увеличения государственной казны для создания крупной боеспособной армии и выхода Спарты из глубокого кризиса, тиран использовал имущество богатых лакедемонян, применяя дипломатию, если это было эффективно. В противном случае Набис не останавливался на пытках, изгнании и казни для добытия средств для Спарты. Конфискованное имущество помимо основных государственных нужд делилось между беднейшими спартиатами, лаконцами, наемниками и даже илотами. Набис усилил армию, а также флот, с помощью которого он добывал средства на море, в том числе занимаясь пиратством. Особенно успешные военные действия Набис провел на острове Крит, где помимо денег Спарта захватила некоторые города, тем самым увеличив свою армию критянами. Попытка Набиса овладеть Мессенией вначале имела успех, но это привело Спарту к новому военному столкновению с Ахейским союзом. Итогом войны стал непрочный мир, а в выигрыше остались римляне, которые выступали против Македонии под видом защитников греческой независимости, что снискало им популярность среди греческого населения.

2-я Македонская война

Ведя с Македонией вторую войну, Рим заручился поддержкой сначала в 199 г. до н. э. Этолийского союза, а в 198 г. до н. э. — и Ахейского. Причина предательства ахейцев заключалась в том, что Македония уже не могла выполнять основные свои функции — защиту Эллады от варварских вторжений с севера, в частности, иллирийцев, и защиту олигархических кругов Ахейского союза от народных выступлений. Филипп, напротив, сам потребовал помощи у Союза, что уже не отвечало интересам ахейцев[13]. Поэтому Македония стала не нужна Ахейскому союзу, и его правители обратили свои симпатии к Риму, который усмирил Иллирию и мог поддержать господство ахейских рабовладельцев. Среди ахейцев появилась быстро усиливавшаяся проримская партия, а её лидер Аристен стал стратегом вместо промакедонски настроенного Киклиада, вынужденного покинуть Ахайю.

Филиппа V крайне встревожило такое отношение к нему ахейцев. Он боялся их отпадения и потому пошёл на уступки, обещая возвратить им некоторые города. Но римляне частью уговорами и обещаниями, частью силой сумели перетянуть ахейцев на свою сторону. В этом отношении важным событием было совещание Ахейского союза в Сикионе 198 г. до н. э., которое проходило по инициативе римлян. В это время римский флот вместе с союзными пергамской и родосской эскадрами вели подготовку к нападению на Коринф, по-прежнему занятый македонским гарнизоном. Римский консул обещал отдать Коринф ахейцам, если они порвут с Македонией. Ахейцы были поставлены перед жёстким выбором: Союзу угрожали агрессивный и опасный Набис и римский флот, но удерживал союз с Македонией, которая часто оказывала ахейцам существенную военную поддержку. Ha совещании в Сикионе ахейцы внимали речам послов Македонии, Рима и римских союзников без какого-либо воодушевления и обычно отвечали на них молчанием. Чтобы склонить ахейцев к альянсу с римлянами стратегу Аристену пришлось приложить значительные усилия, при этом промакедонски настроенные представители Димы, Мегалополя и Аргоса покинули собрание до голосования[4].

Переход Ахейского союза в антимакедонский лагерь заставил Филиппа сделать попытку договориться с внутренними врагами ахейцев, в результате чего он удержал за собой Аргос и Коринф[13]. Однако поворот политики Филиппа в сторону союза с демократическими силами Ахейского союза и недолгий союз с Набисом ни к чему не привели. Получив от македонского царя Аргос, опасавшийся римлян Набис заключил с ними союз. Набис примкнул к антимакедонской коалиции, что римляне в данный момент только приветствовали, поскольку это отвечало их основной цели — победе над Македонией. Для заключения союза с римлянами Набис временно отказался от войны с ахейцами и предоставил римлянам вспомогательные войска — шестьсот критян.

После поражения Македонии в 197 г. до н. э. в битве при Киноскефалах победитель Филиппа V Тит Квинкций Фламинин на Истмийских Играх торжественно объявил о «свободе эллинов».

Война против Набиса

По окончании Второй Македонской войны Ахейский союз немедленно обратился против Спарты и потребовал от греков, а главное — от римлян, представителем которых был Тит Квинций Фламинин, чтобы они, под предлогом «освобождения» греческих городов от тирании, объявили Набису войну. В 195 г. до н. э. объединённая римско-ахейская армия, усиленная воинскими контингентами многих городов Греции и даже македонским отрядом, во главе с Фламининым двинулась на Спарту. У самой Спарты произошла битва, в которой лакедемоняне были отброшены обратно в город. Римская армия опустошила Лаконику, а римско-ахейский флот осадил важнейший порт Лаконики Гитий. Осажденный как с моря так и с суши, упорно сопротивлявшийся Гитий всё же капитулировал[14].

Отрезав Набиса от моря, Фламинин, имея около пятидесяти тысяч воинов в союзной армии, взял Спарту в кольцо. Набису были предложены очень тяжёлые условия мира, поэтому переговоры успеха не имели, и союзная римско-ахейская армия со всех сторон обрушилась на спартанцев. В ходе ожесточённого штурма в некоторых крепостных укреплениях образовались проломы, куда и устремились римляне. В сражении приняли участие спартанские женщины и старики, скидывавшие на легионеров черепицу с крыш домов. Положение к лучшему для Спарты изменил полководец Набиса его зять Пифагор, который создал у пролома стены пожар. Опасаясь окружения и гибели в огне, римляне отступили из города[14].

Несмотря на стойкое сопротивление, противостоять таким крупным силам Набис не мог и вынужден был заключить мир, выгодный Ахейскому союзу и Риму. По договору Спарта потеряла Аргос, все подвластные ей города на побережье Пелопоннеса и владения на Крите. Владения Набиса теперь ограничивались только Спартой, но уже в 192 г. до н. э. тиран Лакедемона снова выступил против ахейцев. Спартанцы штурмом вернули крепость Гитий и разбили Филопемена в морском бою, но на этом подъем Набиса закончился, он дважды потерпел поражение в сухопутных сражениях в Лаконике от Филопемена, а затем окончательно был разбит им недалеко от Спарты[14].

Попытка Набиса в будущем взять реванш не состоялась, во время военного смотра своего войска тиран был предательски убит своими союзниками этолийцами под предводительством Алексамена. Спарта, царская власть в которой была окончательно упразднена, в очередной раз была присоединена к Ахейскому Союзу[14]. Одновременно со Спартой к Союзу были присоединены Элида и Мессения.

Таким образом, в Ахейский Союз вошёл весь Пелопоннес. Следует заметить, что пребывание в составе Союза было тягостным для Спарты, и в ней неоднократно проходили выступления против ахейцев. После очередной смуты в 188 г. до н. э., когда спартанцы попытались захватить приморский городок Лас, Спарта была сурово наказана Филопеменом — городские стены снесли, старые порядки Ликурга были отменены, были введены ахейские порядки, большая часть Лаконики отдана во владение Мегалополю[15].

Поход Антиоха в Элладу (195 г. до н. э.)

Селевкидский царь Антиох III, возродивший могущество своей державы, стремился поставить под свой контроль Элладу. Рассчитывая воспользоваться недовольством народных масс политикой Рима, Антиох с небольшими силами в 195 г. до н. э. переправился в Европу. Однако на его сторону твердо встали только Этолийский и Беотийский Союзы. Ахейцы и даже Филипп V, недовольный малой поддержкой Антиохом Македонии во время 2-й Македонской войны, поддержали римлян, причём Филипп разрешил проход римским войскам через территорию Македонии и снабдил их провиантом. В итоге Антиох III потерпел полное поражение при Фермопилах и был вынужден оставить Балканы.

Победа в войне с Антиохом привела к тому, что позиции Рима на Балканах заметно усилились. Римский сенат начал выступать арбитром во многих внутригреческих делах, например, во взаимоотношениях Ахейского Союза с Мессенией и Спартой. Теперь греческие государства решали свои споры в римском сенате.

В 183 г. до н. э. от Союза отпала Мессения, управляемая олигархами во главе с Динократом. Рим, для которого чрезмерное усиление Союза было невыгодно, отказал в помощи. Филопемен, в 8-й раз избранный стратегом, выступил на подавление восстания, но был взят в плен и убит. Военный поход стратега Ликорта в 182 г. до н. э. снова присоединил Мессению к Союзу[16]. В качестве наказания от Мессении был отторгнут ряд городов (Абия, Турия, Феры), вошедших в Союз уже как отдельные полисы[4].

В 181/180 г. до н. э. более умеренная партия Ликорта была оттеснена от руководства Союзом на целых десять лет, а к власти пришла демократическая партия Калликрата, который был выбран стратегом и действовал в русле желаний римского сената. В частности, стараниями Калликрата римский сенат начал действовать таким образом, чтобы в греческих полисах и в Ахейском союзе всемерно усиливать ту партию, которая заискивала бы перед римлянами и выполняла их требования[13].

3-я Македонская война

В сложный период, предшествовавший 3-й Македонской войне, Персей, последний царь Македонии, уже не мог опираться на ахейскую олигархию, давно ориентированную на Рим, и поэтому начал заигрывать с ахейскими демократами. Внутри Греции в 173—172 гг. борьба промакедонских и проримских партий достигает особого напряжения в Этолии, Фессалии и Беотийском союзе и в известной мере носит социальный характер. Римлянам удалось путём демагогии, угроз и репрессий удержать в повиновении все греческие полисы. Римские эмиссары создали в Союзе крайне напряжённую обстановку, агитируя против Персея и одновременно разжигая вражду между отдельными полисами Союза, в частности, между ахейцами, мессенцами и элейцами.

Несмотря на свои громкие заявления, ахейцы не торопились выступить на помощь римлянам против Персея, которому в начале войны сопутствовал некоторый успех. Суть ахейской политики заключалась в том, чтобы «не помогать ни Персею, ни римлянам, но и не противодействовать никому из них». Ахейцы рассчитывали, что римляне и македоняне взаимно нейтрализуют друг друга, что позволило бы Союзу упрочить своё положение на Балканах и вести сравнительно независимую политику. Римляне были недовольны нейтралитетом ахейских лидеров в 3-й Македонской войне и предъявили ряд обвинений в адрес партии Ликорта (Ликорт, Архон, Аполлонид, Стратий и др.), пришедшей к власти в 175 г. до н. э. и старавшейся проводить собственную независимую политику. Чтобы отвергнуть подозрения римлян, Союз выделил тысячу воинов для охраны Халкиды на Эвбее и незначительное войско в полторы тысячи легковооружённых воинов[17]. Позднее, под давлением римлян, ахейцы отправили к консулу Квинту Марцию Филиппу в Фессалию армию, но она уже не потребовалась[16]. Персей, не сумевший получить поддержку греческих городов, оказался практически изолированным и был разгромлен в 168 г. до н. э. в битве при Пидне. Усилиями будущего историка Полибия, сына Ликорта, ахейцы были избавлены от необходимости послать в яростно сопротивлявшийся римлянам Эпир своих воинов и расходов в 100 талантов[16][17]..

Расправа римлян с Македонией и Эпиром, вмешательство во внутренние дела греческих полисов резко изменили отношение греков к Риму. Социальная и политическая борьба в греческих городах теперь приобрела характер борьбы против римского господства. После 3-й Македонской войны в Ахейском Союзе усилилась деятельность проримской партии Калликрата, которая спровоцировала обвинение римским сенатом их политических противников в симпатии к македонянам, и в 167 г. до н. э. большая группа ахейских политических деятелей (не менее тысячи, в том числе и Полибий) была интернирована в Италии и расселена по городам Этрурии. Не более трехсот оставшихся из них в живых возвратились домой только спустя 17 лет, когда римский сенат счел их более неопасными[16].

В 149 г. до н. э. началось восстание Андриска (Лжефилиппа), сумевшего объединить всю Македонию и уничтожить стоявший там римский легион. Выступление македонян было с сочувствием встречено народом Эллады, что вынудило Андриска разделить свои силы и вторгнуться в Фессалию для поддержки революционного движения. По требованию Рима Ахейский Союз совместно с пергамцами принял участие в подавлении восстания Андриска, послав в Фессалию военный экспедиционный корпус. Вскоре Андриск был разбит, и Македония была превращена в римскую провинцию.

Падение Ахейского союза

С уничтожением Македонии и укреплением на Балканах Рим перестал нуждаться в услугах Ахейского Союза и счел излишним дальнейшее существование на Пелопоннесе крупного политического объединения. Борьба за Ахейский Союз, в котором в клубок сплелись внутренние и внешние противоречия, была долгой и весьма напряжённой. Римляне играли на социальных противоречиях внутри самого Союза. Поддерживаемые ахейскими олигархами — богачами и крупными рабовладельцами — римляне действовали против демократических элементов из числа свободных граждан и вольноотпущенников. Римские эмиссары также подогревали старинные противоречия между входящими в состав Союза полисами, в частности, между ахейцами, мессенцами и элейцами[17].

Римлянам удалось обессилить Ахейский Союз и подготовить его завоевание[18].

Вскоре после падения Македонии в руководство Ахейского Союза приходят враждебные Риму демократические силы (Диэй, Критолай, Дамокрит и др.), сделавшие попытку облегчить положение демоса отсрочкой уплаты долгов.

Поводом к открытому столкновению Рима с Ахейским Союзом послужил очередной конфликт ахейцев со Спартой. Разногласия между стратегами Союза спартанцем Меналкидом и мегалопольцем Диэем из-за дележа взятки, полученной Меналкидом от жителей беотийского Оропа, привели к новой междоусобной войне. Партия Дамокрита, Критолая и Диэя попыталась вновь присоединить Спарту к Союзу. Потерпев поражение и не имея сил противостоять ахейцам, спартанцы обратились к посредничеству Рима. В 147 г. до н. э. в Коринф, прибыл римский посол Луций Аврелий Орест. Орест имел поручение Сената поддержать Спарту и ослабить неприязнь ахейцев к Риму, но его миссия привела к обратному результату. Римский посол через глашатая объявил декрет Сената об исключении из Союза городов, неродственных по крови ахейцам: Спарты, Аргоса, Орхомена и даже Коринфа. Исполнение этого декрета превратило бы Ахейский союз во второстепенное государство[18].

Декрет Сената об «освобождении городов» вызвал среди ахейцев взрыв возмущения. Большая часть собравшихся присутствующих демонстративно покинуло собрание. В Коринфе начались волнения, ахейские демократы начали избивать спартанцев и громить дома сочувствовавших римлянам. Римское посольство спешно покинуло Коринф и вернулось в Рим, а Орест сообщил Сенату об оскорблении ахейцами римских послов. Сенат постановил отправить к ахейцам второе посольство во главе с Секстом Юлием Цезарем, о котором шла молва как об осторожном и разумном человеке. Посольство Цезаря действовало более мягко и дипломатично. В своей речи Цезарь уговаривал ахейцев последовать совету Рима, но также не добился успеха. Ахейские вожди Критолай и Диэй провели через собрание постановление не выносить сейчас никакого решения, обсудить ситуацию через 4 месяца и направить посольство в Рим с докладом об обстановке в Ахейском союзе.

После отъезда римского посольства в Союзе началась настоящая революция. Критолай и Диэй повели энергичную агитацию против Рима. Стратег Критолай искал опоры в народных массах, для чего отменил долги. Движение приобрело социальный характер, в котором Ахейский Союз был поддержан Беотией, Локридой и Фокидой. В своих выступлениях на собраниях в различных городах лидеры Союза вскрывали истинные цели римской дипломатии в разделении Ахейского Союза на отдельные города и дальнейшего их подчинении, как были подчинена Македония. Агитацию против Рима ахейские вожди связывали с выступлениями против собственной плутократии: они отменили долги, провозгласили передел земель, объявили свободу рабов и т. д. Они также указали собранию на то, что Рим связан тяжёлыми войнами с Карфагеном и галлами и несёт потери

Третье посольство римлян во главе с Гнеем Папирием выступало перед собранием, представленным в основном ремесленниками, было встречено насмешками и оскорблениями, после чего война стала неизбежной.

Стратегом Ахейского Союза с 147 г. до н. э. стал Критолай. Его соратник Диэй предпринял самые решительные меры по подготовке к войне. Он мобилизовал все силы на оборону страны, объявил всеобщий набор, обложил богатых граждан высоким налогом, объявил свободу 12 тысячам рабов, рождённых в Элладе и т. д. Самые ярые сторонники римлян за исключением откупившихся были казнены.

Таким способом Диэю удалось собрать значительное войско. Однако общее состояние Ахейского союза было весьма непрочным. Силы ахейского населения были истощены, из-за массового призыва рабов в армию было расстроено и пришло в упадок производство, общее настроение в Союзе было подавленным, народ пребывал в печали и унынии[19].

Тяжёлой политической и психологической обстановкой в Союзе воспользовались сторонники олигархии, которые симпатизировали Риму. Ахейские богачи смотрели на римлян как на избавителей от всех бед и встречали римских граждан радостными криками с ветвями олив в руках.

Силы Рима и Ахейского Союза были несопоставимы. В войне, которую римляне позднее назвали Коринфской или Ахейской, ахейцы не смогли удержать Фермопилы и потерпели поражение в сражении у Скарфея в Локриде, в котором погиб Критолай. Отряд из Патр был истреблен в Фокиде, аркадское войско — близ Херонеи. Отряд у Мегары разбежался при виде римских легионов.

Генеральное сражение между римскими и ахейскими войсками произошло при Левкопетре на Истме близ Коринфа в 146 г. до н. э. Ахейская армия, по численности уступавшая римлянам вдвое, частью погибла или рассеялась, частью была взята в плен. Её командующий Диэй бежал в свой родной город Мегалополь и там покончил жизнь самоубийством. В качестве наказания за сопротивление римлянами был захвачен и уничтожен Коринф — последний крупный торговый конкурент римлян в Средиземноморье. Победитель греков Луций Муммий принял титул Ахейского.

Таким образом, Ахейский Союз повторил судьбу Македонии и Этолийского союза. Благодаря дипломатии, Рим в своей политике на Балканах полностью использовал стратегию «разделяй и властвуй». Вначале в союзе с ахейцами и этолийцами была разгромлена Македония, далее ослаблена Спарта, пал Этолийский союз, и затем пришла очередь ахейцев.

После поражения Ахейский Союз перестал существовать, все союзы Греции были распущены, а Греция окончательно утратила самостоятельность, превратившись в римскую провинцию под управлением наместника Македонии. Призрачную независимость сохранили только Спарта и Афины в знак памяти к их былой славе.

Стратеги Ахейского союза

  • 256—255 Марг
  • 245—244 Арат (1-й срок)
  • 244—243 Диод
  • 243—242 Арат (2-й срок)
  • 242—241 Эгиалай
  • 241—240 Арат (3-й срок)
  • 239—238 Арат (4-й срок)
  • 237—236 Арат (5-й срок)
  • 236—235 Диой
  • 235—234 Арат (6-й срок)
  • 234—233 Лидиад (1-й срок)
  • 233—232 Арат (7-й срок)
  • 232—231 Лидиад (2-й срок)
  • 231—230 Арат (8-й срок)
  • 230—229 Лидиад (3-й срок)
  • 229—228 Арат (9-й срок)
  • 228—227 Аристомах
  • 227—226 Арат (10-й срок)
  • 226—225 Гипербат I, Тимоксен (1-й срок)
  • 225—224 Арат (11-й срок)
  • 224—223 Тимоксен (2-й срок)
  • 223—222 Арат (12-й срок)
  • 221—220 Тимоксен (3-й срок)
  • 220—219 Арат (13-й срок)
  • 219—218 Арат Младший (1-й срок)
  • 218—217 Эперат
  • 217—216 Арат (13-й срок)
  • 216—215 Арат Младший (2-й срок)
  • 215—214 Арат (14-й срок)
  • 214—213 Арат Младший (3-й срок)
  • 209—208 Киклиад (1-й срок)
  • 208—207 Филопемен (1-й срок)
  • 206—205 Филопемен (2-й срок)
  • 201—200 Филопемен (3-й срок)
  • 200—199 Киклиад (2-й срок)
  • 199—198 Аристен (1-й срок)
  • 198—197 Никострат (стратег)
  • 195—194 Аристен (2-й срок)
  • 193—192 Филопемен (4-й срок)
  • 191—190 Диофан
  • 190—189 Филопемен (5-й срок)
  • 189—188 Филопемен (6-й срок)
  • 187—186 Филопемен (7-й срок)
  • 186—185 Аристен (3-й срок)
  • 185—184 Ликорт (1-й срок)
  • 184—183 Архон (1-й срок)
  • 183—182 Филопемен (8-й срок), Ликорт (2-й срок)
  • 182—181 Ликорт (3-й срок)
  • 180—179 Ликорт (4-й срок)
  • 179—178 Гипербат II
  • 178—177 Калликрат
  • 175—174 Ксенарх
  • 172—171 Архон (2-й срок)
  • 170—169 Архон (3-й срок)
  • 151—150 Меналкид
  • 150—149 Диэй (1-й срок)
  • 149—148 Дамокрит
  • 148—147 Диэй (2-й срок)
  • 147—146 Критолай, Диэй (3-й срок)

Напишите отзыв о статье "Ахейский союз"

Примечания

  1. 1 2 3 Бадак А. Н., Войнич И. Е., Волчек Н. М. Всемирная история: В 24 т. Эллинистический период. — Минск, Москва: Харвест, АСТ, 2002. — Т. 4. — 608 с. — 11 000 экз. — ISBN 985-13-0871.
  2. Плутарх, Агид, 5
  3. 1 2 3 4 5 6 7 8 Сизов С. К. Ахейский союз. История древнегреческого федеративного государства (281-221 гг. до н. э.). — М.: МГПИ им. В. И. Ленина, 1989. — 172 с. — 1500 экз.
  4. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Мищенко Ф. Г. [www.gumer.info/bibliotek_Buks/History/Polib/39.php Федеративная Эллада и Полибий] (рус.). Полибий. Всеобщая история. Библиотека Гумер. Проверено 29 мая 2012. [www.webcitation.org/68j1B0B57 Архивировано из первоисточника 27 июня 2012].
  5. [war-ellada.narod.ru/texts/reform_aheysk_beotiysk_soyuz1.htm С. К. Сизов. Военная организация и военная реформа в Ахейском и Беотийском союзах (III—II вв. до н. э.)]
  6. 1 2 3 4 5 Сизов С. К. [centant.spbu.ru/centrum/publik/confcent/2001-03/sizov_d.htm Военная организация и военная реформа в Ахейском и Беотийском союзах (III - II вв. до н.э.)] (рус.). Конференции Центра антиковедения СПбГУ. Проверено 30 мая 2012. [www.webcitation.org/68j1C8hYh Архивировано из первоисточника 27 июня 2012].
  7. 1 2 Сивкина Н. Ю. Последний конфликт в независимой Греции. Союзническая война 220—217 гг. до н. э.. — СПб: Гуманитарная Академия, 2007. — 384 с. — 1000 экз. — ISBN 978-5-93762-067-5.
  8. Сивкина Н. Ю. [www.roman-glory.com/sivkina-2-etolijskix-rejda Два этолийских рейда в Пелопоннес] (рус.). Римская слава. Проверено 30 мая 2012. [www.webcitation.org/68j1CfmbO Архивировано из первоисточника 27 июня 2012].
  9. Сивкина Н. Ю. [www.roman-glory.com/sivkina-prichiny-i-povod Причины и повод к Союзнической войне] (рус.). Римская слава. Проверено 30 мая 2012. [www.webcitation.org/68j1DH0mE Архивировано из первоисточника 27 июня 2012].
  10. 1 2 3 Сивкина Н. Ю. [www.roman-glory.com/sivkina-boevye-dejstviya-pervogo-goda Боевые действия первого года Союзнической войны] (рус.). Римская слава. Проверено 30 мая 2012. [www.webcitation.org/68j1Dp8Yh Архивировано из первоисточника 27 июня 2012].
  11. Сивкина Н. Ю. [www.roman-glory.com/sivkina-voennyj-sezon-218 Военный сезон 218 г. до н.э.] (рус.). Римская слава. Проверено 30 мая 2012. [www.webcitation.org/68j1ER2KM Архивировано из первоисточника 27 июня 2012].
  12. Сивкина Н. Ю. [www.roman-glory.com/sivkina-zaklyuchenie-mira Заключение мира и итоги Союзнической войны] (рус.). Римская слава. Проверено 30 мая 2012. [www.webcitation.org/68j1F05ZG Архивировано из первоисточника 27 июня 2012].
  13. 1 2 3 4 Шофман А. С. [annales.info/greece/makedon/mk2_3.htm История античной Македонии.] (рус.). Противоречия в эллинистическом мире и римские завоевания на Балканах. Библиотека «Анналы». Проверено 1 июня 2012. [www.webcitation.org/68j1FbwDi Архивировано из первоисточника 27 июня 2012].
  14. 1 2 3 4 Сивкина Н. Ю. [www.unn.ru/pages/e-library/vestnik/99999999_West_2012_1/31.pdf Убийство Набиса Спартанского] (рус.). Вестник Нижегородского университета (2012). Проверено 13 июня 2012. [www.webcitation.org/68j1HK4Fl Архивировано из первоисточника 27 июня 2012].
  15. Тит Ливий «История Рима от основания города», XXXV, 37 (1)
  16. 1 2 3 4 Тыжов А. Я. [ancientrome.ru/publik/tijov/tijov01-f.htm Полибий и его «Всеобщая история»] (рус.). Ancientrome.ru. Проверено 1 июня 2012. [www.webcitation.org/68j1HsbmT Архивировано из первоисточника 27 июня 2012].
  17. 1 2 3 Самохина Г. С. [petrsu.ru/Chairs/GenHist/polybius2.html Полибий: судьба греческого политика и историка в условиях римской экспансии] (рус.). Петрозаводский государственный университет. Проверено 1 июня 2012. [www.webcitation.org/68j1IXuur Архивировано из первоисточника 27 июня 2012].
  18. 1 2 [diplomat-ceremonial.ru/diplomatia-drevnego-rima/diplomaticheskaya-pobeda-rimlyan-v-egipte.html Дипломатическая победа римлян в Египте] (рус.). Основы дипломатии. Проверено 31 мая 2012. [www.webcitation.org/68j1K4ZMX Архивировано из первоисточника 27 июня 2012].
  19. [diplomat-ceremonial.ru/diplomatia-drevnego-rima/massovye-volneniya-v-grecii.html Массовые волнения в Греции] (рус.). Основы дипломатии. Проверено 31 мая 2012. [www.webcitation.org/68j1KlZXY Архивировано из первоисточника 27 июня 2012].

Ссылки

  • [www.krugosvet.ru/enc/istoriya/AHESKI_SOYUZ.html Ахейский союз в онлайн-энциклопедии Кругосвет]

См. также

Литература

  1. Полибий. Всеобщая история. — СПб: ВО «Наука», «Ювента», 1994. — Т. 1. — 496 с. — 10 050 экз. — ISBN 5-02-028227-8.
  2. Шофман А. С. История античной Македонии. — Казань: Издательство Казанского университета, 1960. — Т. 1. — 300 с. — 700 экз.
  3. Шофман А. С. История античной Македонии. — Казань: Издательство Казанского университета, 1963. — Т. 2. — 434 с. — 700 экз.
  4. Сизов С. К. Ахейский союз. История древнегреческого федеративного государства (281-221 гг. до н. э.). — М.: МГПИ им. В. И. Ленина, 1989. — 172 с. — 1500 экз.
  5. Бадак А. Н., Войнич И. Е., Волчек Н. М. Всемирная история: В 24 т. Эллинистический период. — Минск, Москва: Харвест, АСТ, 2002. — Т. 4. — 608 с. — 11 000 экз. — ISBN 985-13-0871.
  6. Сивкина Н. Ю. Последний конфликт в независимой Греции. Союзническая война 220—217 гг. до н. э.. — СПб: Гуманитарная Академия, 2007. — 384 с. — 1000 экз. — ISBN 978-5-93762-067-5.
  7. Н. Ю. Сивкина «Инцидент в Кинефе»
  8. Дроздов К. С. [levgumilev.spbu.ru/node/142 Завоевание Греции Римом в аспекте пассионарной теории этногенеза Л. Н. Гумилёва] (рус.). Санкт-Петербургский Государственный Университет. Проверено 1 июня 2012. [www.webcitation.org/68jeFSPu6 Архивировано из первоисточника 27 июня 2012].
  9. А. Я. Тыжов «Полибий и его „Всеобщая история“»
  10. Жигунин В. Д. Международные отношения эллинистических государств в 280-220 гг. до н. э. — Казань: Казанский университет, 1980. — 192 с.
  11. Плутарх, «Сравнительные жизнеописания»
  12. Тит Ливий, «История Рима от основания города»
  13. Самохина Г. С. [petrsu.ru/Chairs/GenHist/polybius.html Полибий: судьба греческого политика и историка в условиях римской экспансии] (рус.). Петрозаводский государственный университет. Проверено 1 июня 2012. [www.webcitation.org/68j1LNgZQ Архивировано из первоисточника 27 июня 2012].

Отрывок, характеризующий Ахейский союз

– Ну да это всё равно, – сказал князь Андрей. – Передай графине Ростовой, что она была и есть совершенно свободна, и что я желаю ей всего лучшего.
Пьер взял в руки связку бумаг. Князь Андрей, как будто вспоминая, не нужно ли ему сказать еще что нибудь или ожидая, не скажет ли чего нибудь Пьер, остановившимся взглядом смотрел на него.
– Послушайте, помните вы наш спор в Петербурге, – сказал Пьер, помните о…
– Помню, – поспешно отвечал князь Андрей, – я говорил, что падшую женщину надо простить, но я не говорил, что я могу простить. Я не могу.
– Разве можно это сравнивать?… – сказал Пьер. Князь Андрей перебил его. Он резко закричал:
– Да, опять просить ее руки, быть великодушным, и тому подобное?… Да, это очень благородно, но я не способен итти sur les brisees de monsieur [итти по стопам этого господина]. – Ежели ты хочешь быть моим другом, не говори со мною никогда про эту… про всё это. Ну, прощай. Так ты передашь…
Пьер вышел и пошел к старому князю и княжне Марье.
Старик казался оживленнее обыкновенного. Княжна Марья была такая же, как и всегда, но из за сочувствия к брату, Пьер видел в ней радость к тому, что свадьба ее брата расстроилась. Глядя на них, Пьер понял, какое презрение и злобу они имели все против Ростовых, понял, что нельзя было при них даже и упоминать имя той, которая могла на кого бы то ни было променять князя Андрея.
За обедом речь зашла о войне, приближение которой уже становилось очевидно. Князь Андрей не умолкая говорил и спорил то с отцом, то с Десалем, швейцарцем воспитателем, и казался оживленнее обыкновенного, тем оживлением, которого нравственную причину так хорошо знал Пьер.


В этот же вечер, Пьер поехал к Ростовым, чтобы исполнить свое поручение. Наташа была в постели, граф был в клубе, и Пьер, передав письма Соне, пошел к Марье Дмитриевне, интересовавшейся узнать о том, как князь Андрей принял известие. Через десять минут Соня вошла к Марье Дмитриевне.
– Наташа непременно хочет видеть графа Петра Кирилловича, – сказала она.
– Да как же, к ней что ль его свести? Там у вас не прибрано, – сказала Марья Дмитриевна.
– Нет, она оделась и вышла в гостиную, – сказала Соня.
Марья Дмитриевна только пожала плечами.
– Когда это графиня приедет, измучила меня совсем. Ты смотри ж, не говори ей всего, – обратилась она к Пьеру. – И бранить то ее духу не хватает, так жалка, так жалка!
Наташа, исхудавшая, с бледным и строгим лицом (совсем не пристыженная, какою ее ожидал Пьер) стояла по середине гостиной. Когда Пьер показался в двери, она заторопилась, очевидно в нерешительности, подойти ли к нему или подождать его.
Пьер поспешно подошел к ней. Он думал, что она ему, как всегда, подаст руку; но она, близко подойдя к нему, остановилась, тяжело дыша и безжизненно опустив руки, совершенно в той же позе, в которой она выходила на середину залы, чтоб петь, но совсем с другим выражением.
– Петр Кирилыч, – начала она быстро говорить – князь Болконский был вам друг, он и есть вам друг, – поправилась она (ей казалось, что всё только было, и что теперь всё другое). – Он говорил мне тогда, чтобы обратиться к вам…
Пьер молча сопел носом, глядя на нее. Он до сих пор в душе своей упрекал и старался презирать ее; но теперь ему сделалось так жалко ее, что в душе его не было места упреку.
– Он теперь здесь, скажите ему… чтобы он прост… простил меня. – Она остановилась и еще чаще стала дышать, но не плакала.
– Да… я скажу ему, – говорил Пьер, но… – Он не знал, что сказать.
Наташа видимо испугалась той мысли, которая могла притти Пьеру.
– Нет, я знаю, что всё кончено, – сказала она поспешно. – Нет, это не может быть никогда. Меня мучает только зло, которое я ему сделала. Скажите только ему, что я прошу его простить, простить, простить меня за всё… – Она затряслась всем телом и села на стул.
Еще никогда не испытанное чувство жалости переполнило душу Пьера.
– Я скажу ему, я всё еще раз скажу ему, – сказал Пьер; – но… я бы желал знать одно…
«Что знать?» спросил взгляд Наташи.
– Я бы желал знать, любили ли вы… – Пьер не знал как назвать Анатоля и покраснел при мысли о нем, – любили ли вы этого дурного человека?
– Не называйте его дурным, – сказала Наташа. – Но я ничего – ничего не знаю… – Она опять заплакала.
И еще больше чувство жалости, нежности и любви охватило Пьера. Он слышал как под очками его текли слезы и надеялся, что их не заметят.
– Не будем больше говорить, мой друг, – сказал Пьер.
Так странно вдруг для Наташи показался этот его кроткий, нежный, задушевный голос.
– Не будем говорить, мой друг, я всё скажу ему; но об одном прошу вас – считайте меня своим другом, и ежели вам нужна помощь, совет, просто нужно будет излить свою душу кому нибудь – не теперь, а когда у вас ясно будет в душе – вспомните обо мне. – Он взял и поцеловал ее руку. – Я счастлив буду, ежели в состоянии буду… – Пьер смутился.
– Не говорите со мной так: я не стою этого! – вскрикнула Наташа и хотела уйти из комнаты, но Пьер удержал ее за руку. Он знал, что ему нужно что то еще сказать ей. Но когда он сказал это, он удивился сам своим словам.
– Перестаньте, перестаньте, вся жизнь впереди для вас, – сказал он ей.
– Для меня? Нет! Для меня всё пропало, – сказала она со стыдом и самоунижением.
– Все пропало? – повторил он. – Ежели бы я был не я, а красивейший, умнейший и лучший человек в мире, и был бы свободен, я бы сию минуту на коленях просил руки и любви вашей.
Наташа в первый раз после многих дней заплакала слезами благодарности и умиления и взглянув на Пьера вышла из комнаты.
Пьер тоже вслед за нею почти выбежал в переднюю, удерживая слезы умиления и счастья, давившие его горло, не попадая в рукава надел шубу и сел в сани.
– Теперь куда прикажете? – спросил кучер.
«Куда? спросил себя Пьер. Куда же можно ехать теперь? Неужели в клуб или гости?» Все люди казались так жалки, так бедны в сравнении с тем чувством умиления и любви, которое он испытывал; в сравнении с тем размягченным, благодарным взглядом, которым она последний раз из за слез взглянула на него.
– Домой, – сказал Пьер, несмотря на десять градусов мороза распахивая медвежью шубу на своей широкой, радостно дышавшей груди.
Было морозно и ясно. Над грязными, полутемными улицами, над черными крышами стояло темное, звездное небо. Пьер, только глядя на небо, не чувствовал оскорбительной низости всего земного в сравнении с высотою, на которой находилась его душа. При въезде на Арбатскую площадь, огромное пространство звездного темного неба открылось глазам Пьера. Почти в середине этого неба над Пречистенским бульваром, окруженная, обсыпанная со всех сторон звездами, но отличаясь от всех близостью к земле, белым светом, и длинным, поднятым кверху хвостом, стояла огромная яркая комета 1812 го года, та самая комета, которая предвещала, как говорили, всякие ужасы и конец света. Но в Пьере светлая звезда эта с длинным лучистым хвостом не возбуждала никакого страшного чувства. Напротив Пьер радостно, мокрыми от слез глазами, смотрел на эту светлую звезду, которая, как будто, с невыразимой быстротой пролетев неизмеримые пространства по параболической линии, вдруг, как вонзившаяся стрела в землю, влепилась тут в одно избранное ею место, на черном небе, и остановилась, энергично подняв кверху хвост, светясь и играя своим белым светом между бесчисленными другими, мерцающими звездами. Пьеру казалось, что эта звезда вполне отвечала тому, что было в его расцветшей к новой жизни, размягченной и ободренной душе.


С конца 1811 го года началось усиленное вооружение и сосредоточение сил Западной Европы, и в 1812 году силы эти – миллионы людей (считая тех, которые перевозили и кормили армию) двинулись с Запада на Восток, к границам России, к которым точно так же с 1811 го года стягивались силы России. 12 июня силы Западной Европы перешли границы России, и началась война, то есть совершилось противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие. Миллионы людей совершали друг, против друга такое бесчисленное количество злодеяний, обманов, измен, воровства, подделок и выпуска фальшивых ассигнаций, грабежей, поджогов и убийств, которого в целые века не соберет летопись всех судов мира и на которые, в этот период времени, люди, совершавшие их, не смотрели как на преступления.
Что произвело это необычайное событие? Какие были причины его? Историки с наивной уверенностью говорят, что причинами этого события были обида, нанесенная герцогу Ольденбургскому, несоблюдение континентальной системы, властолюбие Наполеона, твердость Александра, ошибки дипломатов и т. п.
Следовательно, стоило только Меттерниху, Румянцеву или Талейрану, между выходом и раутом, хорошенько постараться и написать поискуснее бумажку или Наполеону написать к Александру: Monsieur mon frere, je consens a rendre le duche au duc d'Oldenbourg, [Государь брат мой, я соглашаюсь возвратить герцогство Ольденбургскому герцогу.] – и войны бы не было.
Понятно, что таким представлялось дело современникам. Понятно, что Наполеону казалось, что причиной войны были интриги Англии (как он и говорил это на острове Св. Елены); понятно, что членам английской палаты казалось, что причиной войны было властолюбие Наполеона; что принцу Ольденбургскому казалось, что причиной войны было совершенное против него насилие; что купцам казалось, что причиной войны была континентальная система, разорявшая Европу, что старым солдатам и генералам казалось, что главной причиной была необходимость употребить их в дело; легитимистам того времени то, что необходимо было восстановить les bons principes [хорошие принципы], а дипломатам того времени то, что все произошло оттого, что союз России с Австрией в 1809 году не был достаточно искусно скрыт от Наполеона и что неловко был написан memorandum за № 178. Понятно, что эти и еще бесчисленное, бесконечное количество причин, количество которых зависит от бесчисленного различия точек зрения, представлялось современникам; но для нас – потомков, созерцающих во всем его объеме громадность совершившегося события и вникающих в его простой и страшный смысл, причины эти представляются недостаточными. Для нас непонятно, чтобы миллионы людей христиан убивали и мучили друг друга, потому что Наполеон был властолюбив, Александр тверд, политика Англии хитра и герцог Ольденбургский обижен. Нельзя понять, какую связь имеют эти обстоятельства с самым фактом убийства и насилия; почему вследствие того, что герцог обижен, тысячи людей с другого края Европы убивали и разоряли людей Смоленской и Московской губерний и были убиваемы ими.
Для нас, потомков, – не историков, не увлеченных процессом изыскания и потому с незатемненным здравым смыслом созерцающих событие, причины его представляются в неисчислимом количестве. Чем больше мы углубляемся в изыскание причин, тем больше нам их открывается, и всякая отдельно взятая причина или целый ряд причин представляются нам одинаково справедливыми сами по себе, и одинаково ложными по своей ничтожности в сравнении с громадностью события, и одинаково ложными по недействительности своей (без участия всех других совпавших причин) произвести совершившееся событие. Такой же причиной, как отказ Наполеона отвести свои войска за Вислу и отдать назад герцогство Ольденбургское, представляется нам и желание или нежелание первого французского капрала поступить на вторичную службу: ибо, ежели бы он не захотел идти на службу и не захотел бы другой, и третий, и тысячный капрал и солдат, настолько менее людей было бы в войске Наполеона, и войны не могло бы быть.
Ежели бы Наполеон не оскорбился требованием отступить за Вислу и не велел наступать войскам, не было бы войны; но ежели бы все сержанты не пожелали поступить на вторичную службу, тоже войны не могло бы быть. Тоже не могло бы быть войны, ежели бы не было интриг Англии, и не было бы принца Ольденбургского и чувства оскорбления в Александре, и не было бы самодержавной власти в России, и не было бы французской революции и последовавших диктаторства и империи, и всего того, что произвело французскую революцию, и так далее. Без одной из этих причин ничего не могло бы быть. Стало быть, причины эти все – миллиарды причин – совпали для того, чтобы произвести то, что было. И, следовательно, ничто не было исключительной причиной события, а событие должно было совершиться только потому, что оно должно было совершиться. Должны были миллионы людей, отрекшись от своих человеческих чувств и своего разума, идти на Восток с Запада и убивать себе подобных, точно так же, как несколько веков тому назад с Востока на Запад шли толпы людей, убивая себе подобных.
Действия Наполеона и Александра, от слова которых зависело, казалось, чтобы событие совершилось или не совершилось, – были так же мало произвольны, как и действие каждого солдата, шедшего в поход по жребию или по набору. Это не могло быть иначе потому, что для того, чтобы воля Наполеона и Александра (тех людей, от которых, казалось, зависело событие) была исполнена, необходимо было совпадение бесчисленных обстоятельств, без одного из которых событие не могло бы совершиться. Необходимо было, чтобы миллионы людей, в руках которых была действительная сила, солдаты, которые стреляли, везли провиант и пушки, надо было, чтобы они согласились исполнить эту волю единичных и слабых людей и были приведены к этому бесчисленным количеством сложных, разнообразных причин.
Фатализм в истории неизбежен для объяснения неразумных явлений (то есть тех, разумность которых мы не понимаем). Чем более мы стараемся разумно объяснить эти явления в истории, тем они становятся для нас неразумнее и непонятнее.
Каждый человек живет для себя, пользуется свободой для достижения своих личных целей и чувствует всем существом своим, что он может сейчас сделать или не сделать такое то действие; но как скоро он сделает его, так действие это, совершенное в известный момент времени, становится невозвратимым и делается достоянием истории, в которой оно имеет не свободное, а предопределенное значение.
Есть две стороны жизни в каждом человеке: жизнь личная, которая тем более свободна, чем отвлеченнее ее интересы, и жизнь стихийная, роевая, где человек неизбежно исполняет предписанные ему законы.
Человек сознательно живет для себя, но служит бессознательным орудием для достижения исторических, общечеловеческих целей. Совершенный поступок невозвратим, и действие его, совпадая во времени с миллионами действий других людей, получает историческое значение. Чем выше стоит человек на общественной лестнице, чем с большими людьми он связан, тем больше власти он имеет на других людей, тем очевиднее предопределенность и неизбежность каждого его поступка.
«Сердце царево в руце божьей».
Царь – есть раб истории.
История, то есть бессознательная, общая, роевая жизнь человечества, всякой минутой жизни царей пользуется для себя как орудием для своих целей.
Наполеон, несмотря на то, что ему более чем когда нибудь, теперь, в 1812 году, казалось, что от него зависело verser или не verser le sang de ses peuples [проливать или не проливать кровь своих народов] (как в последнем письме писал ему Александр), никогда более как теперь не подлежал тем неизбежным законам, которые заставляли его (действуя в отношении себя, как ему казалось, по своему произволу) делать для общего дела, для истории то, что должно было совершиться.
Люди Запада двигались на Восток для того, чтобы убивать друг друга. И по закону совпадения причин подделались сами собою и совпали с этим событием тысячи мелких причин для этого движения и для войны: укоры за несоблюдение континентальной системы, и герцог Ольденбургский, и движение войск в Пруссию, предпринятое (как казалось Наполеону) для того только, чтобы достигнуть вооруженного мира, и любовь и привычка французского императора к войне, совпавшая с расположением его народа, увлечение грандиозностью приготовлений, и расходы по приготовлению, и потребность приобретения таких выгод, которые бы окупили эти расходы, и одурманившие почести в Дрездене, и дипломатические переговоры, которые, по взгляду современников, были ведены с искренним желанием достижения мира и которые только уязвляли самолюбие той и другой стороны, и миллионы миллионов других причин, подделавшихся под имеющее совершиться событие, совпавших с ним.
Когда созрело яблоко и падает, – отчего оно падает? Оттого ли, что тяготеет к земле, оттого ли, что засыхает стержень, оттого ли, что сушится солнцем, что тяжелеет, что ветер трясет его, оттого ли, что стоящему внизу мальчику хочется съесть его?
Ничто не причина. Все это только совпадение тех условий, при которых совершается всякое жизненное, органическое, стихийное событие. И тот ботаник, который найдет, что яблоко падает оттого, что клетчатка разлагается и тому подобное, будет так же прав, и так же не прав, как и тот ребенок, стоящий внизу, который скажет, что яблоко упало оттого, что ему хотелось съесть его и что он молился об этом. Так же прав и не прав будет тот, кто скажет, что Наполеон пошел в Москву потому, что он захотел этого, и оттого погиб, что Александр захотел его погибели: как прав и не прав будет тот, кто скажет, что завалившаяся в миллион пудов подкопанная гора упала оттого, что последний работник ударил под нее последний раз киркою. В исторических событиях так называемые великие люди суть ярлыки, дающие наименований событию, которые, так же как ярлыки, менее всего имеют связи с самым событием.
Каждое действие их, кажущееся им произвольным для самих себя, в историческом смысле непроизвольно, а находится в связи со всем ходом истории и определено предвечно.


29 го мая Наполеон выехал из Дрездена, где он пробыл три недели, окруженный двором, составленным из принцев, герцогов, королей и даже одного императора. Наполеон перед отъездом обласкал принцев, королей и императора, которые того заслуживали, побранил королей и принцев, которыми он был не вполне доволен, одарил своими собственными, то есть взятыми у других королей, жемчугами и бриллиантами императрицу австрийскую и, нежно обняв императрицу Марию Луизу, как говорит его историк, оставил ее огорченною разлукой, которую она – эта Мария Луиза, считавшаяся его супругой, несмотря на то, что в Париже оставалась другая супруга, – казалось, не в силах была перенести. Несмотря на то, что дипломаты еще твердо верили в возможность мира и усердно работали с этой целью, несмотря на то, что император Наполеон сам писал письмо императору Александру, называя его Monsieur mon frere [Государь брат мой] и искренно уверяя, что он не желает войны и что всегда будет любить и уважать его, – он ехал к армии и отдавал на каждой станции новые приказания, имевшие целью торопить движение армии от запада к востоку. Он ехал в дорожной карете, запряженной шестериком, окруженный пажами, адъютантами и конвоем, по тракту на Позен, Торн, Данциг и Кенигсберг. В каждом из этих городов тысячи людей с трепетом и восторгом встречали его.
Армия подвигалась с запада на восток, и переменные шестерни несли его туда же. 10 го июня он догнал армию и ночевал в Вильковисском лесу, в приготовленной для него квартире, в имении польского графа.
На другой день Наполеон, обогнав армию, в коляске подъехал к Неману и, с тем чтобы осмотреть местность переправы, переоделся в польский мундир и выехал на берег.
Увидав на той стороне казаков (les Cosaques) и расстилавшиеся степи (les Steppes), в середине которых была Moscou la ville sainte, [Москва, священный город,] столица того, подобного Скифскому, государства, куда ходил Александр Македонский, – Наполеон, неожиданно для всех и противно как стратегическим, так и дипломатическим соображениям, приказал наступление, и на другой день войска его стали переходить Неман.
12 го числа рано утром он вышел из палатки, раскинутой в этот день на крутом левом берегу Немана, и смотрел в зрительную трубу на выплывающие из Вильковисского леса потоки своих войск, разливающихся по трем мостам, наведенным на Немане. Войска знали о присутствии императора, искали его глазами, и, когда находили на горе перед палаткой отделившуюся от свиты фигуру в сюртуке и шляпе, они кидали вверх шапки, кричали: «Vive l'Empereur! [Да здравствует император!] – и одни за другими, не истощаясь, вытекали, всё вытекали из огромного, скрывавшего их доселе леса и, расстрояясь, по трем мостам переходили на ту сторону.
– On fera du chemin cette fois ci. Oh! quand il s'en mele lui meme ca chauffe… Nom de Dieu… Le voila!.. Vive l'Empereur! Les voila donc les Steppes de l'Asie! Vilain pays tout de meme. Au revoir, Beauche; je te reserve le plus beau palais de Moscou. Au revoir! Bonne chance… L'as tu vu, l'Empereur? Vive l'Empereur!.. preur! Si on me fait gouverneur aux Indes, Gerard, je te fais ministre du Cachemire, c'est arrete. Vive l'Empereur! Vive! vive! vive! Les gredins de Cosaques, comme ils filent. Vive l'Empereur! Le voila! Le vois tu? Je l'ai vu deux fois comme jete vois. Le petit caporal… Je l'ai vu donner la croix a l'un des vieux… Vive l'Empereur!.. [Теперь походим! О! как он сам возьмется, дело закипит. Ей богу… Вот он… Ура, император! Так вот они, азиатские степи… Однако скверная страна. До свиданья, Боше. Я тебе оставлю лучший дворец в Москве. До свиданья, желаю успеха. Видел императора? Ура! Ежели меня сделают губернатором в Индии, я тебя сделаю министром Кашмира… Ура! Император вот он! Видишь его? Я его два раза как тебя видел. Маленький капрал… Я видел, как он навесил крест одному из стариков… Ура, император!] – говорили голоса старых и молодых людей, самых разнообразных характеров и положений в обществе. На всех лицах этих людей было одно общее выражение радости о начале давно ожидаемого похода и восторга и преданности к человеку в сером сюртуке, стоявшему на горе.
13 го июня Наполеону подали небольшую чистокровную арабскую лошадь, и он сел и поехал галопом к одному из мостов через Неман, непрестанно оглушаемый восторженными криками, которые он, очевидно, переносил только потому, что нельзя было запретить им криками этими выражать свою любовь к нему; но крики эти, сопутствующие ему везде, тяготили его и отвлекали его от военной заботы, охватившей его с того времени, как он присоединился к войску. Он проехал по одному из качавшихся на лодках мостов на ту сторону, круто повернул влево и галопом поехал по направлению к Ковно, предшествуемый замиравшими от счастия, восторженными гвардейскими конными егерями, расчищая дорогу по войскам, скакавшим впереди его. Подъехав к широкой реке Вилии, он остановился подле польского уланского полка, стоявшего на берегу.
– Виват! – также восторженно кричали поляки, расстроивая фронт и давя друг друга, для того чтобы увидать его. Наполеон осмотрел реку, слез с лошади и сел на бревно, лежавшее на берегу. По бессловесному знаку ему подали трубу, он положил ее на спину подбежавшего счастливого пажа и стал смотреть на ту сторону. Потом он углубился в рассматриванье листа карты, разложенного между бревнами. Не поднимая головы, он сказал что то, и двое его адъютантов поскакали к польским уланам.
– Что? Что он сказал? – слышалось в рядах польских улан, когда один адъютант подскакал к ним.
Было приказано, отыскав брод, перейти на ту сторону. Польский уланский полковник, красивый старый человек, раскрасневшись и путаясь в словах от волнения, спросил у адъютанта, позволено ли ему будет переплыть с своими уланами реку, не отыскивая брода. Он с очевидным страхом за отказ, как мальчик, который просит позволения сесть на лошадь, просил, чтобы ему позволили переплыть реку в глазах императора. Адъютант сказал, что, вероятно, император не будет недоволен этим излишним усердием.
Как только адъютант сказал это, старый усатый офицер с счастливым лицом и блестящими глазами, подняв кверху саблю, прокричал: «Виват! – и, скомандовав уланам следовать за собой, дал шпоры лошади и подскакал к реке. Он злобно толкнул замявшуюся под собой лошадь и бухнулся в воду, направляясь вглубь к быстрине течения. Сотни уланов поскакали за ним. Было холодно и жутко на середине и на быстрине теченья. Уланы цеплялись друг за друга, сваливались с лошадей, лошади некоторые тонули, тонули и люди, остальные старались плыть кто на седле, кто держась за гриву. Они старались плыть вперед на ту сторону и, несмотря на то, что за полверсты была переправа, гордились тем, что они плывут и тонут в этой реке под взглядами человека, сидевшего на бревне и даже не смотревшего на то, что они делали. Когда вернувшийся адъютант, выбрав удобную минуту, позволил себе обратить внимание императора на преданность поляков к его особе, маленький человек в сером сюртуке встал и, подозвав к себе Бертье, стал ходить с ним взад и вперед по берегу, отдавая ему приказания и изредка недовольно взглядывая на тонувших улан, развлекавших его внимание.
Для него было не ново убеждение в том, что присутствие его на всех концах мира, от Африки до степей Московии, одинаково поражает и повергает людей в безумие самозабвения. Он велел подать себе лошадь и поехал в свою стоянку.
Человек сорок улан потонуло в реке, несмотря на высланные на помощь лодки. Большинство прибилось назад к этому берегу. Полковник и несколько человек переплыли реку и с трудом вылезли на тот берег. Но как только они вылезли в обшлепнувшемся на них, стекающем ручьями мокром платье, они закричали: «Виват!», восторженно глядя на то место, где стоял Наполеон, но где его уже не было, и в ту минуту считали себя счастливыми.
Ввечеру Наполеон между двумя распоряжениями – одно о том, чтобы как можно скорее доставить заготовленные фальшивые русские ассигнации для ввоза в Россию, и другое о том, чтобы расстрелять саксонца, в перехваченном письме которого найдены сведения о распоряжениях по французской армии, – сделал третье распоряжение – о причислении бросившегося без нужды в реку польского полковника к когорте чести (Legion d'honneur), которой Наполеон был главою.
Qnos vult perdere – dementat. [Кого хочет погубить – лишит разума (лат.) ]


Русский император между тем более месяца уже жил в Вильне, делая смотры и маневры. Ничто не было готово для войны, которой все ожидали и для приготовления к которой император приехал из Петербурга. Общего плана действий не было. Колебания о том, какой план из всех тех, которые предлагались, должен быть принят, только еще более усилились после месячного пребывания императора в главной квартире. В трех армиях был в каждой отдельный главнокомандующий, но общего начальника над всеми армиями не было, и император не принимал на себя этого звания.
Чем дольше жил император в Вильне, тем менее и менее готовились к войне, уставши ожидать ее. Все стремления людей, окружавших государя, казалось, были направлены только на то, чтобы заставлять государя, приятно проводя время, забыть о предстоящей войне.
После многих балов и праздников у польских магнатов, у придворных и у самого государя, в июне месяце одному из польских генерал адъютантов государя пришла мысль дать обед и бал государю от лица его генерал адъютантов. Мысль эта радостно была принята всеми. Государь изъявил согласие. Генерал адъютанты собрали по подписке деньги. Особа, которая наиболее могла быть приятна государю, была приглашена быть хозяйкой бала. Граф Бенигсен, помещик Виленской губернии, предложил свой загородный дом для этого праздника, и 13 июня был назначен обед, бал, катанье на лодках и фейерверк в Закрете, загородном доме графа Бенигсена.
В тот самый день, в который Наполеоном был отдан приказ о переходе через Неман и передовые войска его, оттеснив казаков, перешли через русскую границу, Александр проводил вечер на даче Бенигсена – на бале, даваемом генерал адъютантами.
Был веселый, блестящий праздник; знатоки дела говорили, что редко собиралось в одном месте столько красавиц. Графиня Безухова в числе других русских дам, приехавших за государем из Петербурга в Вильну, была на этом бале, затемняя своей тяжелой, так называемой русской красотой утонченных польских дам. Она была замечена, и государь удостоил ее танца.
Борис Друбецкой, en garcon (холостяком), как он говорил, оставив свою жену в Москве, был также на этом бале и, хотя не генерал адъютант, был участником на большую сумму в подписке для бала. Борис теперь был богатый человек, далеко ушедший в почестях, уже не искавший покровительства, а на ровной ноге стоявший с высшими из своих сверстников.
В двенадцать часов ночи еще танцевали. Элен, не имевшая достойного кавалера, сама предложила мазурку Борису. Они сидели в третьей паре. Борис, хладнокровно поглядывая на блестящие обнаженные плечи Элен, выступавшие из темного газового с золотом платья, рассказывал про старых знакомых и вместе с тем, незаметно для самого себя и для других, ни на секунду не переставал наблюдать государя, находившегося в той же зале. Государь не танцевал; он стоял в дверях и останавливал то тех, то других теми ласковыми словами, которые он один только умел говорить.
При начале мазурки Борис видел, что генерал адъютант Балашев, одно из ближайших лиц к государю, подошел к нему и непридворно остановился близко от государя, говорившего с польской дамой. Поговорив с дамой, государь взглянул вопросительно и, видно, поняв, что Балашев поступил так только потому, что на то были важные причины, слегка кивнул даме и обратился к Балашеву. Только что Балашев начал говорить, как удивление выразилось на лице государя. Он взял под руку Балашева и пошел с ним через залу, бессознательно для себя расчищая с обеих сторон сажени на три широкую дорогу сторонившихся перед ним. Борис заметил взволнованное лицо Аракчеева, в то время как государь пошел с Балашевым. Аракчеев, исподлобья глядя на государя и посапывая красным носом, выдвинулся из толпы, как бы ожидая, что государь обратится к нему. (Борис понял, что Аракчеев завидует Балашеву и недоволен тем, что какая то, очевидно, важная, новость не через него передана государю.)
Но государь с Балашевым прошли, не замечая Аракчеева, через выходную дверь в освещенный сад. Аракчеев, придерживая шпагу и злобно оглядываясь вокруг себя, прошел шагах в двадцати за ними.
Пока Борис продолжал делать фигуры мазурки, его не переставала мучить мысль о том, какую новость привез Балашев и каким бы образом узнать ее прежде других.
В фигуре, где ему надо было выбирать дам, шепнув Элен, что он хочет взять графиню Потоцкую, которая, кажется, вышла на балкон, он, скользя ногами по паркету, выбежал в выходную дверь в сад и, заметив входящего с Балашевым на террасу государя, приостановился. Государь с Балашевым направлялись к двери. Борис, заторопившись, как будто не успев отодвинуться, почтительно прижался к притолоке и нагнул голову.
Государь с волнением лично оскорбленного человека договаривал следующие слова:
– Без объявления войны вступить в Россию. Я помирюсь только тогда, когда ни одного вооруженного неприятеля не останется на моей земле, – сказал он. Как показалось Борису, государю приятно было высказать эти слова: он был доволен формой выражения своей мысли, но был недоволен тем, что Борис услыхал их.
– Чтоб никто ничего не знал! – прибавил государь, нахмурившись. Борис понял, что это относилось к нему, и, закрыв глаза, слегка наклонил голову. Государь опять вошел в залу и еще около получаса пробыл на бале.
Борис первый узнал известие о переходе французскими войсками Немана и благодаря этому имел случай показать некоторым важным лицам, что многое, скрытое от других, бывает ему известно, и через то имел случай подняться выше во мнении этих особ.

Неожиданное известие о переходе французами Немана было особенно неожиданно после месяца несбывавшегося ожидания, и на бале! Государь, в первую минуту получения известия, под влиянием возмущения и оскорбления, нашел то, сделавшееся потом знаменитым, изречение, которое самому понравилось ему и выражало вполне его чувства. Возвратившись домой с бала, государь в два часа ночи послал за секретарем Шишковым и велел написать приказ войскам и рескрипт к фельдмаршалу князю Салтыкову, в котором он непременно требовал, чтобы были помещены слова о том, что он не помирится до тех пор, пока хотя один вооруженный француз останется на русской земле.
На другой день было написано следующее письмо к Наполеону.
«Monsieur mon frere. J'ai appris hier que malgre la loyaute avec laquelle j'ai maintenu mes engagements envers Votre Majeste, ses troupes ont franchis les frontieres de la Russie, et je recois a l'instant de Petersbourg une note par laquelle le comte Lauriston, pour cause de cette agression, annonce que Votre Majeste s'est consideree comme en etat de guerre avec moi des le moment ou le prince Kourakine a fait la demande de ses passeports. Les motifs sur lesquels le duc de Bassano fondait son refus de les lui delivrer, n'auraient jamais pu me faire supposer que cette demarche servirait jamais de pretexte a l'agression. En effet cet ambassadeur n'y a jamais ete autorise comme il l'a declare lui meme, et aussitot que j'en fus informe, je lui ai fait connaitre combien je le desapprouvais en lui donnant l'ordre de rester a son poste. Si Votre Majeste n'est pas intentionnee de verser le sang de nos peuples pour un malentendu de ce genre et qu'elle consente a retirer ses troupes du territoire russe, je regarderai ce qui s'est passe comme non avenu, et un accommodement entre nous sera possible. Dans le cas contraire, Votre Majeste, je me verrai force de repousser une attaque que rien n'a provoquee de ma part. Il depend encore de Votre Majeste d'eviter a l'humanite les calamites d'une nouvelle guerre.
Je suis, etc.
(signe) Alexandre».
[«Государь брат мой! Вчера дошло до меня, что, несмотря на прямодушие, с которым соблюдал я мои обязательства в отношении к Вашему Императорскому Величеству, войска Ваши перешли русские границы, и только лишь теперь получил из Петербурга ноту, которою граф Лористон извещает меня, по поводу сего вторжения, что Ваше Величество считаете себя в неприязненных отношениях со мною, с того времени как князь Куракин потребовал свои паспорта. Причины, на которых герцог Бассано основывал свой отказ выдать сии паспорты, никогда не могли бы заставить меня предполагать, чтобы поступок моего посла послужил поводом к нападению. И в действительности он не имел на то от меня повеления, как было объявлено им самим; и как только я узнал о сем, то немедленно выразил мое неудовольствие князю Куракину, повелев ему исполнять по прежнему порученные ему обязанности. Ежели Ваше Величество не расположены проливать кровь наших подданных из за подобного недоразумения и ежели Вы согласны вывести свои войска из русских владений, то я оставлю без внимания все происшедшее, и соглашение между нами будет возможно. В противном случае я буду принужден отражать нападение, которое ничем не было возбуждено с моей стороны. Ваше Величество, еще имеете возможность избавить человечество от бедствий новой войны.
(подписал) Александр». ]


13 го июня, в два часа ночи, государь, призвав к себе Балашева и прочтя ему свое письмо к Наполеону, приказал ему отвезти это письмо и лично передать французскому императору. Отправляя Балашева, государь вновь повторил ему слова о том, что он не помирится до тех пор, пока останется хотя один вооруженный неприятель на русской земле, и приказал непременно передать эти слова Наполеону. Государь не написал этих слов в письме, потому что он чувствовал с своим тактом, что слова эти неудобны для передачи в ту минуту, когда делается последняя попытка примирения; но он непременно приказал Балашеву передать их лично Наполеону.
Выехав в ночь с 13 го на 14 е июня, Балашев, сопутствуемый трубачом и двумя казаками, к рассвету приехал в деревню Рыконты, на французские аванпосты по сю сторону Немана. Он был остановлен французскими кавалерийскими часовыми.
Французский гусарский унтер офицер, в малиновом мундире и мохнатой шапке, крикнул на подъезжавшего Балашева, приказывая ему остановиться. Балашев не тотчас остановился, а продолжал шагом подвигаться по дороге.
Унтер офицер, нахмурившись и проворчав какое то ругательство, надвинулся грудью лошади на Балашева, взялся за саблю и грубо крикнул на русского генерала, спрашивая его: глух ли он, что не слышит того, что ему говорят. Балашев назвал себя. Унтер офицер послал солдата к офицеру.
Не обращая на Балашева внимания, унтер офицер стал говорить с товарищами о своем полковом деле и не глядел на русского генерала.
Необычайно странно было Балашеву, после близости к высшей власти и могуществу, после разговора три часа тому назад с государем и вообще привыкшему по своей службе к почестям, видеть тут, на русской земле, это враждебное и главное – непочтительное отношение к себе грубой силы.
Солнце только начинало подниматься из за туч; в воздухе было свежо и росисто. По дороге из деревни выгоняли стадо. В полях один за одним, как пузырьки в воде, вспырскивали с чувыканьем жаворонки.
Балашев оглядывался вокруг себя, ожидая приезда офицера из деревни. Русские казаки, и трубач, и французские гусары молча изредка глядели друг на друга.
Французский гусарский полковник, видимо, только что с постели, выехал из деревни на красивой сытой серой лошади, сопутствуемый двумя гусарами. На офицере, на солдатах и на их лошадях был вид довольства и щегольства.
Это было то первое время кампании, когда войска еще находились в исправности, почти равной смотровой, мирной деятельности, только с оттенком нарядной воинственности в одежде и с нравственным оттенком того веселья и предприимчивости, которые всегда сопутствуют началам кампаний.
Французский полковник с трудом удерживал зевоту, но был учтив и, видимо, понимал все значение Балашева. Он провел его мимо своих солдат за цепь и сообщил, что желание его быть представленну императору будет, вероятно, тотчас же исполнено, так как императорская квартира, сколько он знает, находится недалеко.
Они проехали деревню Рыконты, мимо французских гусарских коновязей, часовых и солдат, отдававших честь своему полковнику и с любопытством осматривавших русский мундир, и выехали на другую сторону села. По словам полковника, в двух километрах был начальник дивизии, который примет Балашева и проводит его по назначению.
Солнце уже поднялось и весело блестело на яркой зелени.
Только что они выехали за корчму на гору, как навстречу им из под горы показалась кучка всадников, впереди которой на вороной лошади с блестящею на солнце сбруей ехал высокий ростом человек в шляпе с перьями и черными, завитыми по плечи волосами, в красной мантии и с длинными ногами, выпяченными вперед, как ездят французы. Человек этот поехал галопом навстречу Балашеву, блестя и развеваясь на ярком июньском солнце своими перьями, каменьями и золотыми галунами.
Балашев уже был на расстоянии двух лошадей от скачущего ему навстречу с торжественно театральным лицом всадника в браслетах, перьях, ожерельях и золоте, когда Юльнер, французский полковник, почтительно прошептал: «Le roi de Naples». [Король Неаполитанский.] Действительно, это был Мюрат, называемый теперь неаполитанским королем. Хотя и было совершенно непонятно, почему он был неаполитанский король, но его называли так, и он сам был убежден в этом и потому имел более торжественный и важный вид, чем прежде. Он так был уверен в том, что он действительно неаполитанский король, что, когда накануне отъезда из Неаполя, во время его прогулки с женою по улицам Неаполя, несколько итальянцев прокричали ему: «Viva il re!», [Да здравствует король! (итал.) ] он с грустной улыбкой повернулся к супруге и сказал: «Les malheureux, ils ne savent pas que je les quitte demain! [Несчастные, они не знают, что я их завтра покидаю!]
Но несмотря на то, что он твердо верил в то, что он был неаполитанский король, и что он сожалел о горести своих покидаемых им подданных, в последнее время, после того как ему ведено было опять поступить на службу, и особенно после свидания с Наполеоном в Данциге, когда августейший шурин сказал ему: «Je vous ai fait Roi pour regner a maniere, mais pas a la votre», [Я вас сделал королем для того, чтобы царствовать не по своему, а по моему.] – он весело принялся за знакомое ему дело и, как разъевшийся, но не зажиревший, годный на службу конь, почуяв себя в упряжке, заиграл в оглоблях и, разрядившись как можно пестрее и дороже, веселый и довольный, скакал, сам не зная куда и зачем, по дорогам Польши.
Увидав русского генерала, он по королевски, торжественно, откинул назад голову с завитыми по плечи волосами и вопросительно поглядел на французского полковника. Полковник почтительно передал его величеству значение Балашева, фамилию которого он не мог выговорить.
– De Bal macheve! – сказал король (своей решительностью превозмогая трудность, представлявшуюся полковнику), – charme de faire votre connaissance, general, [очень приятно познакомиться с вами, генерал] – прибавил он с королевски милостивым жестом. Как только король начал говорить громко и быстро, все королевское достоинство мгновенно оставило его, и он, сам не замечая, перешел в свойственный ему тон добродушной фамильярности. Он положил свою руку на холку лошади Балашева.
– Eh, bien, general, tout est a la guerre, a ce qu'il parait, [Ну что ж, генерал, дело, кажется, идет к войне,] – сказал он, как будто сожалея об обстоятельстве, о котором он не мог судить.
– Sire, – отвечал Балашев. – l'Empereur mon maitre ne desire point la guerre, et comme Votre Majeste le voit, – говорил Балашев, во всех падежах употребляя Votre Majeste, [Государь император русский не желает ее, как ваше величество изволите видеть… ваше величество.] с неизбежной аффектацией учащения титула, обращаясь к лицу, для которого титул этот еще новость.
Лицо Мюрата сияло глупым довольством в то время, как он слушал monsieur de Balachoff. Но royaute oblige: [королевское звание имеет свои обязанности:] он чувствовал необходимость переговорить с посланником Александра о государственных делах, как король и союзник. Он слез с лошади и, взяв под руку Балашева и отойдя на несколько шагов от почтительно дожидавшейся свиты, стал ходить с ним взад и вперед, стараясь говорить значительно. Он упомянул о том, что император Наполеон оскорблен требованиями вывода войск из Пруссии, в особенности теперь, когда это требование сделалось всем известно и когда этим оскорблено достоинство Франции. Балашев сказал, что в требовании этом нет ничего оскорбительного, потому что… Мюрат перебил его:
– Так вы считаете зачинщиком не императора Александра? – сказал он неожиданно с добродушно глупой улыбкой.
Балашев сказал, почему он действительно полагал, что начинателем войны был Наполеон.
– Eh, mon cher general, – опять перебил его Мюрат, – je desire de tout mon c?ur que les Empereurs s'arrangent entre eux, et que la guerre commencee malgre moi se termine le plutot possible, [Ах, любезный генерал, я желаю от всей души, чтобы императоры покончили дело между собою и чтобы война, начатая против моей воли, окончилась как можно скорее.] – сказал он тоном разговора слуг, которые желают остаться добрыми приятелями, несмотря на ссору между господами. И он перешел к расспросам о великом князе, о его здоровье и о воспоминаниях весело и забавно проведенного с ним времени в Неаполе. Потом, как будто вдруг вспомнив о своем королевском достоинстве, Мюрат торжественно выпрямился, стал в ту же позу, в которой он стоял на коронации, и, помахивая правой рукой, сказал: – Je ne vous retiens plus, general; je souhaite le succes de vorte mission, [Я вас не задерживаю более, генерал; желаю успеха вашему посольству,] – и, развеваясь красной шитой мантией и перьями и блестя драгоценностями, он пошел к свите, почтительно ожидавшей его.
Балашев поехал дальше, по словам Мюрата предполагая весьма скоро быть представленным самому Наполеону. Но вместо скорой встречи с Наполеоном, часовые пехотного корпуса Даву опять так же задержали его у следующего селения, как и в передовой цепи, и вызванный адъютант командира корпуса проводил его в деревню к маршалу Даву.


Даву был Аракчеев императора Наполеона – Аракчеев не трус, но столь же исправный, жестокий и не умеющий выражать свою преданность иначе как жестокостью.
В механизме государственного организма нужны эти люди, как нужны волки в организме природы, и они всегда есть, всегда являются и держатся, как ни несообразно кажется их присутствие и близость к главе правительства. Только этой необходимостью можно объяснить то, как мог жестокий, лично выдиравший усы гренадерам и не могший по слабости нерв переносить опасность, необразованный, непридворный Аракчеев держаться в такой силе при рыцарски благородном и нежном характере Александра.
Балашев застал маршала Даву в сарае крестьянскои избы, сидящего на бочонке и занятого письменными работами (он поверял счеты). Адъютант стоял подле него. Возможно было найти лучшее помещение, но маршал Даву был один из тех людей, которые нарочно ставят себя в самые мрачные условия жизни, для того чтобы иметь право быть мрачными. Они для того же всегда поспешно и упорно заняты. «Где тут думать о счастливой стороне человеческой жизни, когда, вы видите, я на бочке сижу в грязном сарае и работаю», – говорило выражение его лица. Главное удовольствие и потребность этих людей состоит в том, чтобы, встретив оживление жизни, бросить этому оживлению в глаза спою мрачную, упорную деятельность. Это удовольствие доставил себе Даву, когда к нему ввели Балашева. Он еще более углубился в свою работу, когда вошел русский генерал, и, взглянув через очки на оживленное, под впечатлением прекрасного утра и беседы с Мюратом, лицо Балашева, не встал, не пошевелился даже, а еще больше нахмурился и злобно усмехнулся.
Заметив на лице Балашева произведенное этим приемом неприятное впечатление, Даву поднял голову и холодно спросил, что ему нужно.
Предполагая, что такой прием мог быть сделан ему только потому, что Даву не знает, что он генерал адъютант императора Александра и даже представитель его перед Наполеоном, Балашев поспешил сообщить свое звание и назначение. В противность ожидания его, Даву, выслушав Балашева, стал еще суровее и грубее.
– Где же ваш пакет? – сказал он. – Donnez le moi, ije l'enverrai a l'Empereur. [Дайте мне его, я пошлю императору.]
Балашев сказал, что он имеет приказание лично передать пакет самому императору.
– Приказания вашего императора исполняются в вашей армии, а здесь, – сказал Даву, – вы должны делать то, что вам говорят.
И как будто для того чтобы еще больше дать почувствовать русскому генералу его зависимость от грубой силы, Даву послал адъютанта за дежурным.
Балашев вынул пакет, заключавший письмо государя, и положил его на стол (стол, состоявший из двери, на которой торчали оторванные петли, положенной на два бочонка). Даву взял конверт и прочел надпись.
– Вы совершенно вправе оказывать или не оказывать мне уважение, – сказал Балашев. – Но позвольте вам заметить, что я имею честь носить звание генерал адъютанта его величества…
Даву взглянул на него молча, и некоторое волнение и смущение, выразившиеся на лице Балашева, видимо, доставили ему удовольствие.
– Вам будет оказано должное, – сказал он и, положив конверт в карман, вышел из сарая.
Через минуту вошел адъютант маршала господин де Кастре и провел Балашева в приготовленное для него помещение.
Балашев обедал в этот день с маршалом в том же сарае, на той же доске на бочках.
На другой день Даву выехал рано утром и, пригласив к себе Балашева, внушительно сказал ему, что он просит его оставаться здесь, подвигаться вместе с багажами, ежели они будут иметь на то приказания, и не разговаривать ни с кем, кроме как с господином де Кастро.
После четырехдневного уединения, скуки, сознания подвластности и ничтожества, особенно ощутительного после той среды могущества, в которой он так недавно находился, после нескольких переходов вместе с багажами маршала, с французскими войсками, занимавшими всю местность, Балашев привезен был в Вильну, занятую теперь французами, в ту же заставу, на которой он выехал четыре дня тому назад.
На другой день императорский камергер, monsieur de Turenne, приехал к Балашеву и передал ему желание императора Наполеона удостоить его аудиенции.
Четыре дня тому назад у того дома, к которому подвезли Балашева, стояли Преображенского полка часовые, теперь же стояли два французских гренадера в раскрытых на груди синих мундирах и в мохнатых шапках, конвой гусаров и улан и блестящая свита адъютантов, пажей и генералов, ожидавших выхода Наполеона вокруг стоявшей у крыльца верховой лошади и его мамелюка Рустава. Наполеон принимал Балашева в том самом доме в Вильве, из которого отправлял его Александр.


Несмотря на привычку Балашева к придворной торжественности, роскошь и пышность двора императора Наполеона поразили его.
Граф Тюрен ввел его в большую приемную, где дожидалось много генералов, камергеров и польских магнатов, из которых многих Балашев видал при дворе русского императора. Дюрок сказал, что император Наполеон примет русского генерала перед своей прогулкой.
После нескольких минут ожидания дежурный камергер вышел в большую приемную и, учтиво поклонившись Балашеву, пригласил его идти за собой.
Балашев вошел в маленькую приемную, из которой была одна дверь в кабинет, в тот самый кабинет, из которого отправлял его русский император. Балашев простоял один минуты две, ожидая. За дверью послышались поспешные шаги. Быстро отворились обе половинки двери, камергер, отворивший, почтительно остановился, ожидая, все затихло, и из кабинета зазвучали другие, твердые, решительные шаги: это был Наполеон. Он только что окончил свой туалет для верховой езды. Он был в синем мундире, раскрытом над белым жилетом, спускавшимся на круглый живот, в белых лосинах, обтягивающих жирные ляжки коротких ног, и в ботфортах. Короткие волоса его, очевидно, только что были причесаны, но одна прядь волос спускалась книзу над серединой широкого лба. Белая пухлая шея его резко выступала из за черного воротника мундира; от него пахло одеколоном. На моложавом полном лице его с выступающим подбородком было выражение милостивого и величественного императорского приветствия.
Он вышел, быстро подрагивая на каждом шагу и откинув несколько назад голову. Вся его потолстевшая, короткая фигура с широкими толстыми плечами и невольно выставленным вперед животом и грудью имела тот представительный, осанистый вид, который имеют в холе живущие сорокалетние люди. Кроме того, видно было, что он в этот день находился в самом хорошем расположении духа.
Он кивнул головою, отвечая на низкий и почтительный поклон Балашева, и, подойдя к нему, тотчас же стал говорить как человек, дорожащий всякой минутой своего времени и не снисходящий до того, чтобы приготавливать свои речи, а уверенный в том, что он всегда скажет хорошо и что нужно сказать.
– Здравствуйте, генерал! – сказал он. – Я получил письмо императора Александра, которое вы доставили, и очень рад вас видеть. – Он взглянул в лицо Балашева своими большими глазами и тотчас же стал смотреть вперед мимо него.
Очевидно было, что его не интересовала нисколько личность Балашева. Видно было, что только то, что происходило в его душе, имело интерес для него. Все, что было вне его, не имело для него значения, потому что все в мире, как ему казалось, зависело только от его воли.
– Я не желаю и не желал войны, – сказал он, – но меня вынудили к ней. Я и теперь (он сказал это слово с ударением) готов принять все объяснения, которые вы можете дать мне. – И он ясно и коротко стал излагать причины своего неудовольствия против русского правительства.
Судя по умеренно спокойному и дружелюбному тону, с которым говорил французский император, Балашев был твердо убежден, что он желает мира и намерен вступить в переговоры.
– Sire! L'Empereur, mon maitre, [Ваше величество! Император, государь мой,] – начал Балашев давно приготовленную речь, когда Наполеон, окончив свою речь, вопросительно взглянул на русского посла; но взгляд устремленных на него глаз императора смутил его. «Вы смущены – оправьтесь», – как будто сказал Наполеон, с чуть заметной улыбкой оглядывая мундир и шпагу Балашева. Балашев оправился и начал говорить. Он сказал, что император Александр не считает достаточной причиной для войны требование паспортов Куракиным, что Куракин поступил так по своему произволу и без согласия на то государя, что император Александр не желает войны и что с Англией нет никаких сношений.
– Еще нет, – вставил Наполеон и, как будто боясь отдаться своему чувству, нахмурился и слегка кивнул головой, давая этим чувствовать Балашеву, что он может продолжать.
Высказав все, что ему было приказано, Балашев сказал, что император Александр желает мира, но не приступит к переговорам иначе, как с тем условием, чтобы… Тут Балашев замялся: он вспомнил те слова, которые император Александр не написал в письме, но которые непременно приказал вставить в рескрипт Салтыкову и которые приказал Балашеву передать Наполеону. Балашев помнил про эти слова: «пока ни один вооруженный неприятель не останется на земле русской», но какое то сложное чувство удержало его. Он не мог сказать этих слов, хотя и хотел это сделать. Он замялся и сказал: с условием, чтобы французские войска отступили за Неман.
Наполеон заметил смущение Балашева при высказывании последних слов; лицо его дрогнуло, левая икра ноги начала мерно дрожать. Не сходя с места, он голосом, более высоким и поспешным, чем прежде, начал говорить. Во время последующей речи Балашев, не раз опуская глаза, невольно наблюдал дрожанье икры в левой ноге Наполеона, которое тем более усиливалось, чем более он возвышал голос.