Банковская паника 1907 года

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Банковская паника 1907 года, также известная как Паника 1907 года — финансовый кризис, произошедший в США, во время которого индекс Нью-Йоркской фондовой биржи рухнул к уровню, едва превышающему 50 % от пикового значения предыдущего года. Этот кризис произошёл во время экономической рецессии и массового бегства вкладчиков (англ.) из банков и трастовых компаний. В конечном счёте кризис распространился по всей стране, многие банки и предприятия объявили о своём банкротстве. Основными причинами паники стало снижение ликвидности у нью-йоркских банков и потеря доверия вкладчиков, усугубляемые нерегулируемыми биржевыми спекуляциями.[1]

Кризис был вызван неудачной попыткой загнать в корнер в октябре 1907 года акции «United Copper Company (англ.)». Банки, финансировавшие эту операцию, испытали на себе бегство вкладчиков, которое затем перекинулось на аффилированные с ними банки и трастовые компании. Уже через неделю это вызвало крах «Knickerbocker Trust Company (англ.)» — третьей по величине трастовой компании Нью-Йорка. Крах «Knickerbocker Trust Company» вызвал негативные ожидания у городских трастовых компаний, так как региональные банки поспешили вывести свои резервы из банков Нью-Йорка. Финансовая паника начала распространяться по всей стране — многие люди стали забирать свои депозиты и из региональных банков.

Паника могла усилиться ещё больше, если бы не вмешательство финансиста Джона Пирпонта Моргана, который заложил крупные суммы своих собственных средств и убедил других банкиров Нью-Йорка сделать то же самое для укрепления банковской системы (англ.). В это время в США не было Центрального банка, который бы мог повысить ликвидность финансового рынка. К ноябрю финансовое заражение (англ.) в значительной степени закончилось, однако сам кризис ещё не прошёл. Так, крупная брокерская фирма привлекла значительную сумму заёмных средств, используя в качестве обеспечения акции «Tennessee Coal, Iron and Railroad Company (англ.)» («TC&I»). Обвал курса акций «TC&I» был предотвращен срочным поглощением её компанией Моргана «U.S. Steel (англ.)»; это действие было одобрено президентом США Теодором Рузвельтом. В следующем году сенатор Нельсон Олдрич (англ.) возглавил созданную им же комиссию по расследованию причин кризиса. В числе мер, способствующих недопущению подобных кризисов в будущем, им были предложены реформы, которые привели к созданию Федеральной резервной системы.





Состояние экономики перед кризисом

После того, как в 1836 году президент США Эндрю Джексон наложил вето на законопроект о продлении лицензии Второго банка Соединённых Штатов, США остались без какого-либо Центрального банка. Это привело к зависимости колебаний денежной массы Нью-Йорка от ежегодного сельскохозяйственного цикла. Каждую осень большие суммы денег тратились на покупку урожая, что приводило к повышению процентных ставок. После этого дефицит денег покрывался иностранными инвесторами, которых привлекала повышенная доходность.[2] Достигнув в январе 1906 года отметки в 103 пункта, промышленный индекс Доу-Джонса начал плавное снижение, которое продолжалось на протяжении всего года. Сильное землетрясение, случившееся в Сан-Франциско в апреле 1906 года, тоже способствовало нестабильности рынка. Большая масса денег была изъята с финансового рынка Нью-Йорка и направлена в Сан-Франциско на восстановление экономики.[3][4] Дополнительное напряжение на денежном рынке произошло в конце 1906 года после того, как Банк Англии повысил процентные ставки. Это повышение было вызвано, в том числе, и большим оттоком капитала от страховых компаний Великобритании в пользу пострадавших от землетрясения в США. В итоге, в Лондоне осталось больше средств, чем ожидалось.[5] Пройдя свой пик в январе, к июлю 1906 года курс акций в среднем уменьшился на 18 %, однако к концу сентября рынок сумел возвратить примерно половину своих потерь.

В июле 1906 года был принят Закон Хепберна (англ.), который позволял «ICC» устанавливать максимальную ставку железнодорожного тарифа.[6] Этот закон снизил рыночную стоимость ценных бумаг железнодорожных компаний.[7] В период между сентябрём 1906 года и мартом 1907 года капитализация публичных компаний снизилась на 7,7 %.[8] С 9-го по 26-е марта цены на акции снизились ещё 9,8 %[9] (это мартовское падение рынка иногда называют «паникой богачей»)[10]. В течение всего лета экономика оставалась в нестабильном состоянии.

Финансовую систему поражало множество ударов: акции «Union Pacific Railroad», одни из наиболее распространенных ценных бумаг, используемых в качестве залога, упали на 50 пунктов; в июне размещение облигаций Нью-Йорка потерпело неудачу; в июле обрушился медный рынок; в августе «Standard Oil» была оштрафована на 29 миллионов долларов за нарушения антимонопольного законодательства.[10] В итоге за первые девять месяцев 1907 года цены на акции упали на 24,4 %.[11] 27 июля деловая газета «The Commercial & Financial Chronicle (англ.)» написала, что рынок остаётся нестабильным. По её словам, едва только появляется информация о признаках новой жизни, как что-нибудь, типа предложения вывоза золота в Париж посылает отрицательный сигнал на рынок, и надежды на повышение стоимости акций оказываются неоправданными.[12] В 1907 году несколько массовых изъятий денежных средств вкладчиками произошло вне США: в Египте — в апреле и мае; в Японии — в мае и июне; в Гамбурге и Чили — в начале октября.[6] Осень всегда была уязвимым временем для банковской системы, а в сочетании с нестабильностью на фондовом рынке, даже маленькое потрясение могло иметь серьёзные последствия.[5]

Кризис

Манипуляции на медном рынке

Хронология событий[13]
Понедельник, 14 октября
Отто Хайнц начинает скупку акций «United Copper Company».
Среда, 16 октября
Скупка Хайнца заканчивается провалом. Его брокерская компания «Gross & Kleeberg» была вынуждена закрыться. Этот момент традиционно считается датой неудачи данной финансовой операции.
Четверг, 17 октября
Биржа приостанавливает деятельность Отто Хайнце и его компании. Сберегательный банк штата Монтана в Бьютте, принадлежащий Августу Хайнце, объявляет о своей неплатежеспособности. Август Хайнце вынужден уйти в отставку из Mercantile National Bank. Бегство вкладчиков начинается из связанных с ним банков Чарльза Морса.
Воскресенье, 20 октября
Клиринговая палата Нью-Йорка вынудила Августа Хайнце и Морса выйти из банковского бизнеса.
Понедельник, 21 октября
United Copper Company (англ.)русск.» подаёт в отставку с поста президента «Knickerbocker Trust Company», из-за своих связей с Морсом и Хайнце. «National Bank of Commerce (англ.)» заявил о прекращении своей работы в качестве клиринговой палаты.
Вторник, 22 октября
Бегство вкладчиков привело к приостановлению операций «Knickerbocker».
Среда, 23 октября
Джон Морган убеждает президентов других трастовых компаний обеспечить ликвидность на рынке, чтобы предотвратить разорение «Trust Company of America».
Четверг, 24 октября
Министр финансов США Джордж Кортелью соглашается вложить федеральные деньги в нью-йоркские банки. Морган убеждает президентов банков выделить 23 миллиона долларов Нью-Йоркской фондовой бирже для предотвращения её досрочного закрытия.
Пятница, 25 октября
Кризис на бирже предотвращён с большим трудом.
Воскресенье, 27 октября
Правительство Нью-Йорка сообщает Моргану, связанному с Джорджем Перкинсом (англ.), что если они не смогут привлечь 20-30 миллионов долларов к 1 ноября, то город станет неплатежеспособным.
Вторник, 29 октября
Морган приобретает городские облигации на сумму 30 миллионов долларов, тем самым спасая Нью-Йорк от банкротства.
Суббота, 2 ноября
Крупнейший брокер «Moore & Schley» оказывается на грани банкротства, так как его кредиты были обеспечены акциями «TC&I», стоимость которых оставалась неопределённой. «U.S. Steel» было предложено купить «TC&I».
Воскресенье, 3 ноября
Подготовлен план поглощения «U.S. Steel» компании «TC&I».
Понедельник, 4 ноября
Теодор Рузвельт одобряет это поглощение, несмотря на то, что эта сделка серьезно ограничивает конкуренцию на рынке.
Вторник, 5 ноября
Рынки закрыты из-за политических выборов.
Среда, 6 ноября
«U.S. Steel» завершает поглощение «TC&I». Рынки начинают восстанавливаться. Дестабилизирующий отток капитала из трастовых компаний прекращается.

Паника 1907 года началась со скупки акций «United Copper Company», принадлежащей Августу Хайнце (англ.). Хайнце нажил своё состояние на меди в г. Бьютт (штат Монтана). В 1906 году он переехал в Нью-Йорк, где завязал тесные отношения с известным банкиром Чарльзом Морсом (англ.). Морс когда-то успешно захватил в Нью-Йорке рынок льда и вместе с Хайнце получил контроль над многими банками. Им принадлежали, как минимум, шесть национальных банков, десять банков штата, пять трастовых компаний и четыре страховые фирмы.[14]

Брат Августа, Отто, разработал схему скупки «United Copper». Он считал, что семья Хайнце уже контролировала большую часть компании. При этом он также полагал, что значительное число акций Хайнце были заимствованы. Эти обстоятельства навели его на идею начать игру на понижение.


См. также

Напишите отзыв о статье "Банковская паника 1907 года"

Примечания

  1. Yale M. Braunstein, [people.ischool.berkeley.edu/~bigyale/fin_meltdown/InformationFailures_080409_color.ppt «The Role of Information Failures in the Financial Meltdown»], School of Information, UC Berkeley, Summer 2009
  2. Tallman & Moen 1990, pp. 3–4
  3. Odell & Weidenmier 2004
  4. [www.saffo.com/pdfs/HIghTech_Quake2.pdf Paul Saffo, ABC News (April 17, 2008)] (недоступная ссылка с 05-09-2013 (3873 дня) — историякопия)
  5. 1 2 Tallman & Moen 1990, С. 4
  6. 1 2 Noyes 1909, pp. 361–2
  7. Edwards 1907, С. 66
  8. As measured by an index of all listed stocks, according to Bruner & Carr 2007, С. 19
  9. Bruner & Carr 2007, С. 20
  10. 1 2 Kindleberger & Aliber 2005, С. 102
  11. Bruner & Carr 2007, С. 32
  12. Bruner & Carr 2007, С. 31
  13. Distilled from Bruner & Carr 2007
  14. Bruner & Carr 2007, pp. 38–40

Литература

  • Bruner, Robert F. & Carr, Sean D. (2007), The Panic of 1907: Lessons Learned from the Market's Perfect Storm, Hoboken, New Jersey: John Wiley & Sons, ISBN 978-0-470-15263-8 
  • Calomiris, Charles W. & Gorton, Gary (1992), "The Origins of Banking Panics: Models, Facts and Bank regulation", in Hubbard, R. Glenn (ed.), Financial Markets and Financial Crises, Chicago: University of Chicago Press, ISBN 0-226-35588-8 
  • Caporale, Tony & McKiernan, Barbara (1998), "[dx.doi.org/10.1017%2FS0022050700021756 Interest Rate Uncertainty and the Founding of the Federal Reserve]", The Journal of Economic History Т. 58 (4): 1110–17, DOI 10.1017/S0022050700021756 
  • Carosso, Vincent P. (1987), The Morgans: Private International Bankers, 1854-1913, Cambridge: Harvard University Press, ISBN 0-674-58729-4 
  • Chernow, Ron (1990), The House of Morgan: An American Banking Dynasty and the Rise of Modern Finance, New York: Grove Press, ISBN 0-8021-3829-2 
  • Chernow, Ron (1998), Titan: the life of John D. Rockefeller, Sr., New York: Random House, ISBN 0-679-43808-4 
  • Edwards, Adolph (1907), [books.google.com/?id=R3koAAAAYAAJ The Roosevelt Panic of 1907], Anitrock Pub. Co, <books.google.com/?id=R3koAAAAYAAJ> 
  • Friedman, Milton & Jacobson Schwartz, Anna (1963), A Monetary History of the United States: 1867-1960, Princeton: Princeton University Press, ISBN 0-691-00354-8 
  • Gorton, Gary (2009), "[dx.doi.org/10.1017%2FS0022050700033957 Clearinghouses and the Origin of Central Banking in the United States]", The Journal of Economic History Т. 45 (2): 277–283, DOI 10.1017/S0022050700033957 
  • Gorton, Gary & Huang, Lixin (2006), "[dx.doi.org/10.1016%2Fj.jmoneco.2005.05.015 Bank panics and the endogeneity of central banking]", Journal of Monetary Economics Т. 53 (7): 1613–1629, DOI 10.1016/j.jmoneco.2005.05.015 
  • Griffin, G. Edward (1998), The Creature from Jekyll Island: A Second Look at the Federal Reserve, American Media, ISBN 0-912986-21-2 
  • Herrick, Myron T. (1908), "[dx.doi.org/10.1177%2F000271620803100203 The Panic of 1907 and Some of Its Lessons]", Annals of the American Academy of Political and Social Science Т. 31: 8, DOI 10.1177/000271620803100203 
  • Johnson, Owen (1913), [www.archive.org/download/sixtyfirstsecon00compgoog/sixtyfirstsecon00compgoog.pdf The Sixty-first Second], New York: Frederick A. Stokes Company, OCLC [worldcat.org/oclc/3101622 3101622], <www.archive.org/download/sixtyfirstsecon00compgoog/sixtyfirstsecon00compgoog.pdf> . Retrieved January 11, 2010.
  • Kindleberger, Charles P. & Aliber, Robert (2005), Manias, Panics, and Crashes: A History of Financial Crises (5th ed.), Hoboken: John Wiley & Sons, ISBN 978-0-471-46714-4 
  • McNelis, Sarah (1969), Copper King at War: The Biography of F. Augustus Heinze (2nd ed.), Missoula: University of Montana Press, OCLC [worldcat.org/oclc/7369533 7369533] 
  • Miron, Jeffrey A. (1986), "[fraser.stlouisfed.org/docs/MeltzerPDFs/mirfin86.pdf Financial Panics, the Seasonality of the Nominal Interest Rate, and the Founding of the Fed]", American Economic Review Т. 76 (1): 125–40, <fraser.stlouisfed.org/docs/MeltzerPDFs/mirfin86.pdf> 
  • Moen, Jon & Tallman, Ellis (1992), "[dx.doi.org/10.1017%2FS0022050700011414 The Bank Panic of 1907: The Role of the Trust Companies]", The Journal of Economic History Т. 52 (3): 611–30, DOI 10.1017/S0022050700011414 
  • Noyes, Alexander Dana (1909), [books.google.com/?id=7hkYAAAAMAAJ Forty Years of American Finance], G. P. Putnam's sons, ISBN 978-0-405-13672-6, <books.google.com/?id=7hkYAAAAMAAJ> 
  • Odell, Kerry A. & Weidenmier, Marc D. (2004), "[dx.doi.org/10.1017%2FS0022050704043062 Real Shock, Monetary Aftershock: The 1906 San Francisco Earthquake and the Panic of 1907]", The Journal of Economic History Т. 64 (4): 1002–1027, DOI 10.1017/S0022050704043062 
  • Smith, B. Mark (2004), A History of the Global Stock Market; From Ancient Rome to Silicon Valley (2004 ed.), Chicago: University of Chicago Press, ISBN 0-226-76404-4 
  • Sprague, Oliver M.W. (1908), "[jstor.org/stable/2221551 The American Crisis of 1907]", The Economic Journal (The Economic Journal, Vol. 18, No. 71) . — Т. 18 (71): 353–72, doi:[dx.doi.org/10.2307%2F2221551 10.2307/2221551], <jstor.org/stable/2221551> 
  • Tallman, Ellis W. & Moen, Jon (1990), "[www.frbatlanta.org/filelegacydocs/ern390_tallman.pdf Lessons from the Panic of 1907]", Federal Reserve Bank of Atlanta Economic Review Т. 75: 2–13, <www.frbatlanta.org/filelegacydocs/ern390_tallman.pdf> . Retrieved on September 14, 2008.

Отрывок, характеризующий Банковская паника 1907 года

Князь Василий решил, что эту кость, вексель в 30 т., надо было всё таки бросить бедной княжне с тем, чтобы ей не могло притти в голову толковать об участии князя Василия в деле мозаикового портфеля. Пьер подписал вексель, и с тех пор княжна стала еще добрее. Младшие сестры стали также ласковы к нему, в особенности самая младшая, хорошенькая, с родинкой, часто смущала Пьера своими улыбками и смущением при виде его.
Пьеру так естественно казалось, что все его любят, так казалось бы неестественно, ежели бы кто нибудь не полюбил его, что он не мог не верить в искренность людей, окружавших его. Притом ему не было времени спрашивать себя об искренности или неискренности этих людей. Ему постоянно было некогда, он постоянно чувствовал себя в состоянии кроткого и веселого опьянения. Он чувствовал себя центром какого то важного общего движения; чувствовал, что от него что то постоянно ожидается; что, не сделай он того, он огорчит многих и лишит их ожидаемого, а сделай то то и то то, всё будет хорошо, – и он делал то, что требовали от него, но это что то хорошее всё оставалось впереди.
Более всех других в это первое время как делами Пьера, так и им самим овладел князь Василий. Со смерти графа Безухого он не выпускал из рук Пьера. Князь Василий имел вид человека, отягченного делами, усталого, измученного, но из сострадания не могущего, наконец, бросить на произвол судьбы и плутов этого беспомощного юношу, сына его друга, apres tout, [в конце концов,] и с таким огромным состоянием. В те несколько дней, которые он пробыл в Москве после смерти графа Безухого, он призывал к себе Пьера или сам приходил к нему и предписывал ему то, что нужно было делать, таким тоном усталости и уверенности, как будто он всякий раз приговаривал:
«Vous savez, que je suis accable d'affaires et que ce n'est que par pure charite, que je m'occupe de vous, et puis vous savez bien, que ce que je vous propose est la seule chose faisable». [Ты знаешь, я завален делами; но было бы безжалостно покинуть тебя так; разумеется, что я тебе говорю, есть единственно возможное.]
– Ну, мой друг, завтра мы едем, наконец, – сказал он ему однажды, закрывая глаза, перебирая пальцами его локоть и таким тоном, как будто то, что он говорил, было давным давно решено между ними и не могло быть решено иначе.
– Завтра мы едем, я тебе даю место в своей коляске. Я очень рад. Здесь у нас всё важное покончено. А мне уж давно бы надо. Вот я получил от канцлера. Я его просил о тебе, и ты зачислен в дипломатический корпус и сделан камер юнкером. Теперь дипломатическая дорога тебе открыта.
Несмотря на всю силу тона усталости и уверенности, с которой произнесены были эти слова, Пьер, так долго думавший о своей карьере, хотел было возражать. Но князь Василий перебил его тем воркующим, басистым тоном, который исключал возможность перебить его речь и который употреблялся им в случае необходимости крайнего убеждения.
– Mais, mon cher, [Но, мой милый,] я это сделал для себя, для своей совести, и меня благодарить нечего. Никогда никто не жаловался, что его слишком любили; а потом, ты свободен, хоть завтра брось. Вот ты всё сам в Петербурге увидишь. И тебе давно пора удалиться от этих ужасных воспоминаний. – Князь Василий вздохнул. – Так так, моя душа. А мой камердинер пускай в твоей коляске едет. Ах да, я было и забыл, – прибавил еще князь Василий, – ты знаешь, mon cher, что у нас были счеты с покойным, так с рязанского я получил и оставлю: тебе не нужно. Мы с тобою сочтемся.
То, что князь Василий называл с «рязанского», было несколько тысяч оброка, которые князь Василий оставил у себя.
В Петербурге, так же как и в Москве, атмосфера нежных, любящих людей окружила Пьера. Он не мог отказаться от места или, скорее, звания (потому что он ничего не делал), которое доставил ему князь Василий, а знакомств, зовов и общественных занятий было столько, что Пьер еще больше, чем в Москве, испытывал чувство отуманенности, торопливости и всё наступающего, но не совершающегося какого то блага.
Из прежнего его холостого общества многих не было в Петербурге. Гвардия ушла в поход. Долохов был разжалован, Анатоль находился в армии, в провинции, князь Андрей был за границей, и потому Пьеру не удавалось ни проводить ночей, как он прежде любил проводить их, ни отводить изредка душу в дружеской беседе с старшим уважаемым другом. Всё время его проходило на обедах, балах и преимущественно у князя Василия – в обществе толстой княгини, его жены, и красавицы Элен.
Анна Павловна Шерер, так же как и другие, выказала Пьеру перемену, происшедшую в общественном взгляде на него.
Прежде Пьер в присутствии Анны Павловны постоянно чувствовал, что то, что он говорит, неприлично, бестактно, не то, что нужно; что речи его, кажущиеся ему умными, пока он готовит их в своем воображении, делаются глупыми, как скоро он громко выговорит, и что, напротив, самые тупые речи Ипполита выходят умными и милыми. Теперь всё, что ни говорил он, всё выходило charmant [очаровательно]. Ежели даже Анна Павловна не говорила этого, то он видел, что ей хотелось это сказать, и она только, в уважение его скромности, воздерживалась от этого.
В начале зимы с 1805 на 1806 год Пьер получил от Анны Павловны обычную розовую записку с приглашением, в котором было прибавлено: «Vous trouverez chez moi la belle Helene, qu'on ne se lasse jamais de voir». [у меня будет прекрасная Элен, на которую никогда не устанешь любоваться.]
Читая это место, Пьер в первый раз почувствовал, что между ним и Элен образовалась какая то связь, признаваемая другими людьми, и эта мысль в одно и то же время и испугала его, как будто на него накладывалось обязательство, которое он не мог сдержать, и вместе понравилась ему, как забавное предположение.
Вечер Анны Павловны был такой же, как и первый, только новинкой, которою угощала Анна Павловна своих гостей, был теперь не Мортемар, а дипломат, приехавший из Берлина и привезший самые свежие подробности о пребывании государя Александра в Потсдаме и о том, как два высочайшие друга поклялись там в неразрывном союзе отстаивать правое дело против врага человеческого рода. Пьер был принят Анной Павловной с оттенком грусти, относившейся, очевидно, к свежей потере, постигшей молодого человека, к смерти графа Безухого (все постоянно считали долгом уверять Пьера, что он очень огорчен кончиною отца, которого он почти не знал), – и грусти точно такой же, как и та высочайшая грусть, которая выражалась при упоминаниях об августейшей императрице Марии Феодоровне. Пьер почувствовал себя польщенным этим. Анна Павловна с своим обычным искусством устроила кружки своей гостиной. Большой кружок, где были князь Василий и генералы, пользовался дипломатом. Другой кружок был у чайного столика. Пьер хотел присоединиться к первому, но Анна Павловна, находившаяся в раздраженном состоянии полководца на поле битвы, когда приходят тысячи новых блестящих мыслей, которые едва успеваешь приводить в исполнение, Анна Павловна, увидев Пьера, тронула его пальцем за рукав.
– Attendez, j'ai des vues sur vous pour ce soir. [У меня есть на вас виды в этот вечер.] Она взглянула на Элен и улыбнулась ей. – Ma bonne Helene, il faut, que vous soyez charitable pour ma рauvre tante, qui a une adoration pour vous. Allez lui tenir compagnie pour 10 minutes. [Моя милая Элен, надо, чтобы вы были сострадательны к моей бедной тетке, которая питает к вам обожание. Побудьте с ней минут 10.] А чтоб вам не очень скучно было, вот вам милый граф, который не откажется за вами следовать.
Красавица направилась к тетушке, но Пьера Анна Павловна еще удержала подле себя, показывая вид, как будто ей надо сделать еще последнее необходимое распоряжение.
– Не правда ли, она восхитительна? – сказала она Пьеру, указывая на отплывающую величавую красавицу. – Et quelle tenue! [И как держит себя!] Для такой молодой девушки и такой такт, такое мастерское уменье держать себя! Это происходит от сердца! Счастлив будет тот, чьей она будет! С нею самый несветский муж будет невольно занимать самое блестящее место в свете. Не правда ли? Я только хотела знать ваше мнение, – и Анна Павловна отпустила Пьера.
Пьер с искренностью отвечал Анне Павловне утвердительно на вопрос ее об искусстве Элен держать себя. Ежели он когда нибудь думал об Элен, то думал именно о ее красоте и о том не обыкновенном ее спокойном уменьи быть молчаливо достойною в свете.
Тетушка приняла в свой уголок двух молодых людей, но, казалось, желала скрыть свое обожание к Элен и желала более выразить страх перед Анной Павловной. Она взглядывала на племянницу, как бы спрашивая, что ей делать с этими людьми. Отходя от них, Анна Павловна опять тронула пальчиком рукав Пьера и проговорила:
– J'espere, que vous ne direz plus qu'on s'ennuie chez moi, [Надеюсь, вы не скажете другой раз, что у меня скучают,] – и взглянула на Элен.
Элен улыбнулась с таким видом, который говорил, что она не допускала возможности, чтобы кто либо мог видеть ее и не быть восхищенным. Тетушка прокашлялась, проглотила слюни и по французски сказала, что она очень рада видеть Элен; потом обратилась к Пьеру с тем же приветствием и с той же миной. В середине скучливого и спотыкающегося разговора Элен оглянулась на Пьера и улыбнулась ему той улыбкой, ясной, красивой, которой она улыбалась всем. Пьер так привык к этой улыбке, так мало она выражала для него, что он не обратил на нее никакого внимания. Тетушка говорила в это время о коллекции табакерок, которая была у покойного отца Пьера, графа Безухого, и показала свою табакерку. Княжна Элен попросила посмотреть портрет мужа тетушки, который был сделан на этой табакерке.
– Это, верно, делано Винесом, – сказал Пьер, называя известного миниатюриста, нагибаясь к столу, чтоб взять в руки табакерку, и прислушиваясь к разговору за другим столом.
Он привстал, желая обойти, но тетушка подала табакерку прямо через Элен, позади ее. Элен нагнулась вперед, чтобы дать место, и, улыбаясь, оглянулась. Она была, как и всегда на вечерах, в весьма открытом по тогдашней моде спереди и сзади платье. Ее бюст, казавшийся всегда мраморным Пьеру, находился в таком близком расстоянии от его глаз, что он своими близорукими глазами невольно различал живую прелесть ее плеч и шеи, и так близко от его губ, что ему стоило немного нагнуться, чтобы прикоснуться до нее. Он слышал тепло ее тела, запах духов и скрып ее корсета при движении. Он видел не ее мраморную красоту, составлявшую одно целое с ее платьем, он видел и чувствовал всю прелесть ее тела, которое было закрыто только одеждой. И, раз увидав это, он не мог видеть иначе, как мы не можем возвратиться к раз объясненному обману.
«Так вы до сих пор не замечали, как я прекрасна? – как будто сказала Элен. – Вы не замечали, что я женщина? Да, я женщина, которая может принадлежать всякому и вам тоже», сказал ее взгляд. И в ту же минуту Пьер почувствовал, что Элен не только могла, но должна была быть его женою, что это не может быть иначе.
Он знал это в эту минуту так же верно, как бы он знал это, стоя под венцом с нею. Как это будет? и когда? он не знал; не знал даже, хорошо ли это будет (ему даже чувствовалось, что это нехорошо почему то), но он знал, что это будет.
Пьер опустил глаза, опять поднял их и снова хотел увидеть ее такою дальнею, чужою для себя красавицею, какою он видал ее каждый день прежде; но он не мог уже этого сделать. Не мог, как не может человек, прежде смотревший в тумане на былинку бурьяна и видевший в ней дерево, увидав былинку, снова увидеть в ней дерево. Она была страшно близка ему. Она имела уже власть над ним. И между ним и ею не было уже никаких преград, кроме преград его собственной воли.
– Bon, je vous laisse dans votre petit coin. Je vois, que vous y etes tres bien, [Хорошо, я вас оставлю в вашем уголке. Я вижу, вам там хорошо,] – сказал голос Анны Павловны.
И Пьер, со страхом вспоминая, не сделал ли он чего нибудь предосудительного, краснея, оглянулся вокруг себя. Ему казалось, что все знают, так же как и он, про то, что с ним случилось.
Через несколько времени, когда он подошел к большому кружку, Анна Павловна сказала ему:
– On dit que vous embellissez votre maison de Petersbourg. [Говорят, вы отделываете свой петербургский дом.]
(Это была правда: архитектор сказал, что это нужно ему, и Пьер, сам не зная, зачем, отделывал свой огромный дом в Петербурге.)
– C'est bien, mais ne demenagez pas de chez le prince Ваsile. Il est bon d'avoir un ami comme le prince, – сказала она, улыбаясь князю Василию. – J'en sais quelque chose. N'est ce pas? [Это хорошо, но не переезжайте от князя Василия. Хорошо иметь такого друга. Я кое что об этом знаю. Не правда ли?] А вы еще так молоды. Вам нужны советы. Вы не сердитесь на меня, что я пользуюсь правами старух. – Она замолчала, как молчат всегда женщины, чего то ожидая после того, как скажут про свои года. – Если вы женитесь, то другое дело. – И она соединила их в один взгляд. Пьер не смотрел на Элен, и она на него. Но она была всё так же страшно близка ему. Он промычал что то и покраснел.
Вернувшись домой, Пьер долго не мог заснуть, думая о том, что с ним случилось. Что же случилось с ним? Ничего. Он только понял, что женщина, которую он знал ребенком, про которую он рассеянно говорил: «да, хороша», когда ему говорили, что Элен красавица, он понял, что эта женщина может принадлежать ему.
«Но она глупа, я сам говорил, что она глупа, – думал он. – Что то гадкое есть в том чувстве, которое она возбудила во мне, что то запрещенное. Мне говорили, что ее брат Анатоль был влюблен в нее, и она влюблена в него, что была целая история, и что от этого услали Анатоля. Брат ее – Ипполит… Отец ее – князь Василий… Это нехорошо», думал он; и в то же время как он рассуждал так (еще рассуждения эти оставались неоконченными), он заставал себя улыбающимся и сознавал, что другой ряд рассуждений всплывал из за первых, что он в одно и то же время думал о ее ничтожестве и мечтал о том, как она будет его женой, как она может полюбить его, как она может быть совсем другою, и как всё то, что он об ней думал и слышал, может быть неправдою. И он опять видел ее не какою то дочерью князя Василья, а видел всё ее тело, только прикрытое серым платьем. «Но нет, отчего же прежде не приходила мне в голову эта мысль?» И опять он говорил себе, что это невозможно; что что то гадкое, противоестественное, как ему казалось, нечестное было бы в этом браке. Он вспоминал ее прежние слова, взгляды, и слова и взгляды тех, кто их видал вместе. Он вспомнил слова и взгляды Анны Павловны, когда она говорила ему о доме, вспомнил тысячи таких намеков со стороны князя Василья и других, и на него нашел ужас, не связал ли он уж себя чем нибудь в исполнении такого дела, которое, очевидно, нехорошо и которое он не должен делать. Но в то же время, как он сам себе выражал это решение, с другой стороны души всплывал ее образ со всею своею женственной красотою.


В ноябре месяце 1805 года князь Василий должен был ехать на ревизию в четыре губернии. Он устроил для себя это назначение с тем, чтобы побывать заодно в своих расстроенных имениях, и захватив с собой (в месте расположения его полка) сына Анатоля, с ним вместе заехать к князю Николаю Андреевичу Болконскому с тем, чтоб женить сына на дочери этого богатого старика. Но прежде отъезда и этих новых дел, князю Василью нужно было решить дела с Пьером, который, правда, последнее время проводил целые дни дома, т. е. у князя Василья, у которого он жил, был смешон, взволнован и глуп (как должен быть влюбленный) в присутствии Элен, но всё еще не делал предложения.
«Tout ca est bel et bon, mais il faut que ca finisse», [Всё это хорошо, но надо это кончить,] – сказал себе раз утром князь Василий со вздохом грусти, сознавая, что Пьер, стольким обязанный ему (ну, да Христос с ним!), не совсем хорошо поступает в этом деле. «Молодость… легкомыслие… ну, да Бог с ним, – подумал князь Василий, с удовольствием чувствуя свою доброту: – mais il faut, que ca finisse. После завтра Лёлины именины, я позову кое кого, и ежели он не поймет, что он должен сделать, то уже это будет мое дело. Да, мое дело. Я – отец!»
Пьер полтора месяца после вечера Анны Павловны и последовавшей за ним бессонной, взволнованной ночи, в которую он решил, что женитьба на Элен была бы несчастие, и что ему нужно избегать ее и уехать, Пьер после этого решения не переезжал от князя Василья и с ужасом чувствовал, что каждый день он больше и больше в глазах людей связывается с нею, что он не может никак возвратиться к своему прежнему взгляду на нее, что он не может и оторваться от нее, что это будет ужасно, но что он должен будет связать с нею свою судьбу. Может быть, он и мог бы воздержаться, но не проходило дня, чтобы у князя Василья (у которого редко бывал прием) не было бы вечера, на котором должен был быть Пьер, ежели он не хотел расстроить общее удовольствие и обмануть ожидания всех. Князь Василий в те редкие минуты, когда бывал дома, проходя мимо Пьера, дергал его за руку вниз, рассеянно подставлял ему для поцелуя выбритую, морщинистую щеку и говорил или «до завтра», или «к обеду, а то я тебя не увижу», или «я для тебя остаюсь» и т. п. Но несмотря на то, что, когда князь Василий оставался для Пьера (как он это говорил), он не говорил с ним двух слов, Пьер не чувствовал себя в силах обмануть его ожидания. Он каждый день говорил себе всё одно и одно: «Надо же, наконец, понять ее и дать себе отчет: кто она? Ошибался ли я прежде или теперь ошибаюсь? Нет, она не глупа; нет, она прекрасная девушка! – говорил он сам себе иногда. – Никогда ни в чем она не ошибается, никогда она ничего не сказала глупого. Она мало говорит, но то, что она скажет, всегда просто и ясно. Так она не глупа. Никогда она не смущалась и не смущается. Так она не дурная женщина!» Часто ему случалось с нею начинать рассуждать, думать вслух, и всякий раз она отвечала ему на это либо коротким, но кстати сказанным замечанием, показывавшим, что ее это не интересует, либо молчаливой улыбкой и взглядом, которые ощутительнее всего показывали Пьеру ее превосходство. Она была права, признавая все рассуждения вздором в сравнении с этой улыбкой.
Она обращалась к нему всегда с радостной, доверчивой, к нему одному относившейся улыбкой, в которой было что то значительней того, что было в общей улыбке, украшавшей всегда ее лицо. Пьер знал, что все ждут только того, чтобы он, наконец, сказал одно слово, переступил через известную черту, и он знал, что он рано или поздно переступит через нее; но какой то непонятный ужас охватывал его при одной мысли об этом страшном шаге. Тысячу раз в продолжение этого полутора месяца, во время которого он чувствовал себя всё дальше и дальше втягиваемым в ту страшившую его пропасть, Пьер говорил себе: «Да что ж это? Нужна решимость! Разве нет у меня ее?»
Он хотел решиться, но с ужасом чувствовал, что не было у него в этом случае той решимости, которую он знал в себе и которая действительно была в нем. Пьер принадлежал к числу тех людей, которые сильны только тогда, когда они чувствуют себя вполне чистыми. А с того дня, как им владело то чувство желания, которое он испытал над табакеркой у Анны Павловны, несознанное чувство виноватости этого стремления парализировало его решимость.
В день именин Элен у князя Василья ужинало маленькое общество людей самых близких, как говорила княгиня, родные и друзья. Всем этим родным и друзьям дано было чувствовать, что в этот день должна решиться участь именинницы.
Гости сидели за ужином. Княгиня Курагина, массивная, когда то красивая, представительная женщина сидела на хозяйском месте. По обеим сторонам ее сидели почетнейшие гости – старый генерал, его жена, Анна Павловна Шерер; в конце стола сидели менее пожилые и почетные гости, и там же сидели домашние, Пьер и Элен, – рядом. Князь Василий не ужинал: он похаживал вокруг стола, в веселом расположении духа, подсаживаясь то к тому, то к другому из гостей. Каждому он говорил небрежное и приятное слово, исключая Пьера и Элен, которых присутствия он не замечал, казалось. Князь Василий оживлял всех. Ярко горели восковые свечи, блестели серебро и хрусталь посуды, наряды дам и золото и серебро эполет; вокруг стола сновали слуги в красных кафтанах; слышались звуки ножей, стаканов, тарелок и звуки оживленного говора нескольких разговоров вокруг этого стола. Слышно было, как старый камергер в одном конце уверял старушку баронессу в своей пламенной любви к ней и ее смех; с другой – рассказ о неуспехе какой то Марьи Викторовны. У середины стола князь Василий сосредоточил вокруг себя слушателей. Он рассказывал дамам, с шутливой улыбкой на губах, последнее – в среду – заседание государственного совета, на котором был получен и читался Сергеем Кузьмичем Вязмитиновым, новым петербургским военным генерал губернатором, знаменитый тогда рескрипт государя Александра Павловича из армии, в котором государь, обращаясь к Сергею Кузьмичу, говорил, что со всех сторон получает он заявления о преданности народа, и что заявление Петербурга особенно приятно ему, что он гордится честью быть главою такой нации и постарается быть ее достойным. Рескрипт этот начинался словами: Сергей Кузьмич! Со всех сторон доходят до меня слухи и т. д.
– Так таки и не пошло дальше, чем «Сергей Кузьмич»? – спрашивала одна дама.
– Да, да, ни на волос, – отвечал смеясь князь Василий. – Сергей Кузьмич… со всех сторон. Со всех сторон, Сергей Кузьмич… Бедный Вязмитинов никак не мог пойти далее. Несколько раз он принимался снова за письмо, но только что скажет Сергей … всхлипывания… Ку…зьми…ч – слезы… и со всех сторон заглушаются рыданиями, и дальше он не мог. И опять платок, и опять «Сергей Кузьмич, со всех сторон», и слезы… так что уже попросили прочесть другого.
– Кузьмич… со всех сторон… и слезы… – повторил кто то смеясь.
– Не будьте злы, – погрозив пальцем, с другого конца стола, проговорила Анна Павловна, – c'est un si brave et excellent homme notre bon Viasmitinoff… [Это такой прекрасный человек, наш добрый Вязмитинов…]
Все очень смеялись. На верхнем почетном конце стола все были, казалось, веселы и под влиянием самых различных оживленных настроений; только Пьер и Элен молча сидели рядом почти на нижнем конце стола; на лицах обоих сдерживалась сияющая улыбка, не зависящая от Сергея Кузьмича, – улыбка стыдливости перед своими чувствами. Что бы ни говорили и как бы ни смеялись и шутили другие, как бы аппетитно ни кушали и рейнвейн, и соте, и мороженое, как бы ни избегали взглядом эту чету, как бы ни казались равнодушны, невнимательны к ней, чувствовалось почему то, по изредка бросаемым на них взглядам, что и анекдот о Сергее Кузьмиче, и смех, и кушанье – всё было притворно, а все силы внимания всего этого общества были обращены только на эту пару – Пьера и Элен. Князь Василий представлял всхлипыванья Сергея Кузьмича и в это время обегал взглядом дочь; и в то время как он смеялся, выражение его лица говорило: «Так, так, всё хорошо идет; нынче всё решится». Анна Павловна грозила ему за notre bon Viasmitinoff, а в глазах ее, которые мельком блеснули в этот момент на Пьера, князь Василий читал поздравление с будущим зятем и счастием дочери. Старая княгиня, предлагая с грустным вздохом вина своей соседке и сердито взглянув на дочь, этим вздохом как будто говорила: «да, теперь нам с вами ничего больше не осталось, как пить сладкое вино, моя милая; теперь время этой молодежи быть так дерзко вызывающе счастливой». «И что за глупость всё то, что я рассказываю, как будто это меня интересует, – думал дипломат, взглядывая на счастливые лица любовников – вот это счастие!»
Среди тех ничтожно мелких, искусственных интересов, которые связывали это общество, попало простое чувство стремления красивых и здоровых молодых мужчины и женщины друг к другу. И это человеческое чувство подавило всё и парило над всем их искусственным лепетом. Шутки были невеселы, новости неинтересны, оживление – очевидно поддельно. Не только они, но лакеи, служившие за столом, казалось, чувствовали то же и забывали порядки службы, заглядываясь на красавицу Элен с ее сияющим лицом и на красное, толстое, счастливое и беспокойное лицо Пьера. Казалось, и огни свечей сосредоточены были только на этих двух счастливых лицах.
Пьер чувствовал, что он был центром всего, и это положение и радовало и стесняло его. Он находился в состоянии человека, углубленного в какое нибудь занятие. Он ничего ясно не видел, не понимал и не слыхал. Только изредка, неожиданно, мелькали в его душе отрывочные мысли и впечатления из действительности.
«Так уж всё кончено! – думал он. – И как это всё сделалось? Так быстро! Теперь я знаю, что не для нее одной, не для себя одного, но и для всех это должно неизбежно свершиться. Они все так ждут этого , так уверены, что это будет, что я не могу, не могу обмануть их. Но как это будет? Не знаю; а будет, непременно будет!» думал Пьер, взглядывая на эти плечи, блестевшие подле самых глаз его.
То вдруг ему становилось стыдно чего то. Ему неловко было, что он один занимает внимание всех, что он счастливец в глазах других, что он с своим некрасивым лицом какой то Парис, обладающий Еленой. «Но, верно, это всегда так бывает и так надо, – утешал он себя. – И, впрочем, что же я сделал для этого? Когда это началось? Из Москвы я поехал вместе с князем Васильем. Тут еще ничего не было. Потом, отчего же мне было у него не остановиться? Потом я играл с ней в карты и поднял ее ридикюль, ездил с ней кататься. Когда же это началось, когда это всё сделалось? И вот он сидит подле нее женихом; слышит, видит, чувствует ее близость, ее дыхание, ее движения, ее красоту. То вдруг ему кажется, что это не она, а он сам так необыкновенно красив, что оттого то и смотрят так на него, и он, счастливый общим удивлением, выпрямляет грудь, поднимает голову и радуется своему счастью. Вдруг какой то голос, чей то знакомый голос, слышится и говорит ему что то другой раз. Но Пьер так занят, что не понимает того, что говорят ему. – Я спрашиваю у тебя, когда ты получил письмо от Болконского, – повторяет третий раз князь Василий. – Как ты рассеян, мой милый.
Князь Василий улыбается, и Пьер видит, что все, все улыбаются на него и на Элен. «Ну, что ж, коли вы все знаете», говорил сам себе Пьер. «Ну, что ж? это правда», и он сам улыбался своей кроткой, детской улыбкой, и Элен улыбается.
– Когда же ты получил? Из Ольмюца? – повторяет князь Василий, которому будто нужно это знать для решения спора.
«И можно ли говорить и думать о таких пустяках?» думает Пьер.
– Да, из Ольмюца, – отвечает он со вздохом.
От ужина Пьер повел свою даму за другими в гостиную. Гости стали разъезжаться и некоторые уезжали, не простившись с Элен. Как будто не желая отрывать ее от ее серьезного занятия, некоторые подходили на минуту и скорее отходили, запрещая ей провожать себя. Дипломат грустно молчал, выходя из гостиной. Ему представлялась вся тщета его дипломатической карьеры в сравнении с счастьем Пьера. Старый генерал сердито проворчал на свою жену, когда она спросила его о состоянии его ноги. «Эка, старая дура, – подумал он. – Вот Елена Васильевна так та и в 50 лет красавица будет».
– Кажется, что я могу вас поздравить, – прошептала Анна Павловна княгине и крепко поцеловала ее. – Ежели бы не мигрень, я бы осталась.
Княгиня ничего не отвечала; ее мучила зависть к счастью своей дочери.
Пьер во время проводов гостей долго оставался один с Элен в маленькой гостиной, где они сели. Он часто и прежде, в последние полтора месяца, оставался один с Элен, но никогда не говорил ей о любви. Теперь он чувствовал, что это было необходимо, но он никак не мог решиться на этот последний шаг. Ему было стыдно; ему казалось, что тут, подле Элен, он занимает чье то чужое место. Не для тебя это счастье, – говорил ему какой то внутренний голос. – Это счастье для тех, у кого нет того, что есть у тебя. Но надо было сказать что нибудь, и он заговорил. Он спросил у нее, довольна ли она нынешним вечером? Она, как и всегда, с простотой своей отвечала, что нынешние именины были для нее одними из самых приятных.
Кое кто из ближайших родных еще оставались. Они сидели в большой гостиной. Князь Василий ленивыми шагами подошел к Пьеру. Пьер встал и сказал, что уже поздно. Князь Василий строго вопросительно посмотрел на него, как будто то, что он сказал, было так странно, что нельзя было и расслышать. Но вслед за тем выражение строгости изменилось, и князь Василий дернул Пьера вниз за руку, посадил его и ласково улыбнулся.
– Ну, что, Леля? – обратился он тотчас же к дочери с тем небрежным тоном привычной нежности, который усвоивается родителями, с детства ласкающими своих детей, но который князем Василием был только угадан посредством подражания другим родителям.
И он опять обратился к Пьеру.
– Сергей Кузьмич, со всех сторон , – проговорил он, расстегивая верхнюю пуговицу жилета.
Пьер улыбнулся, но по его улыбке видно было, что он понимал, что не анекдот Сергея Кузьмича интересовал в это время князя Василия; и князь Василий понял, что Пьер понимал это. Князь Василий вдруг пробурлил что то и вышел. Пьеру показалось, что даже князь Василий был смущен. Вид смущенья этого старого светского человека тронул Пьера; он оглянулся на Элен – и она, казалось, была смущена и взглядом говорила: «что ж, вы сами виноваты».
«Надо неизбежно перешагнуть, но не могу, я не могу», думал Пьер, и заговорил опять о постороннем, о Сергее Кузьмиче, спрашивая, в чем состоял этот анекдот, так как он его не расслышал. Элен с улыбкой отвечала, что она тоже не знает.
Когда князь Василий вошел в гостиную, княгиня тихо говорила с пожилой дамой о Пьере.