Барбара ла Марр

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Барбара ла Марр
Barbara La Marr
Имя при рождении:

Рита Дейл Уотсон

Дата рождения:

28 июля 1896(1896-07-28)

Место рождения:

Якима, Вашингтон, США

Дата смерти:

30 января 1926(1926-01-30) (29 лет)

Место смерти:

Альтадена, Калифорния, США

Гражданство:

США США

Профессия:

актриса, танцовщица, сценарист

Карьера:

1920—1926

Барбара ла Марр (англ. Barbara La Marr; 28 июля 1896 — 30 января 1926), урождённая Рита Дейл Уотсон (Reatha Dale Watson) — американская киноактриса, танцовщица, сценарист. Легенда немого кино, прославилась в амплуа женщины-вамп.





Биография

Точных данных о времени и месте рождения актрисы не сохранилось. Ещё младенцем её удочерили супруги Уотсон, по утверждению которых она родилась 28 июля 1896 года в городе Якима в штате Вашингтон. Они же дали девочке имя Рита и свою фамилию. Сама Барбара впоследствии утверждала, что родилась в Ричмонде, штат Виргиния, и указывала этот город во всех официальных документах. Когда она стала популярна, ходили романтические слухи о том, что якобы её матерью была аристократка с Юга, родившая вне брака от красивого итальянца.

Танцевальная карьера

Приёмные родители девочки часто переезжали с места на место — сначала жили в Портленде, штат Орегон, затем переехали в Такому в штате Вашингтон, где Рита в 1904 году дебютировала на сцене театра, сыграв Еву в спектакле «Хижина дяди Тома». Затем Уотсоны поселились во Фресно, штат Калифорния. В 1913 году в возрасте шестнадцати лет Рита серьёзно занялась танцами, стала выступать в кабаре. Тогда же, увлекаясь писательством, она опубликовала несколько рассказов в газете, где работал её отец.

Рита была очень красива и с юных лет привлекала к себе внимание мужчин. В конце 1913 года она вышла замуж за ковбоя Джека Лителла, но спустя несколько месяцев, которые новобрачные провели на его ранчо, Лителл умер от пневмонии. Овдовев, Рита погрузилась в депрессию, стала много пить, но тем не менее вернулась в Лос-Анджелес и продолжала танцевать под именем Полли (или Фолли) Лителл. Известно, что в то время её арестовывали за участие в шоу стриптиз-клуба, после чего она сменила псевдоним на Барбара ла Марр.

Замужества

В 1914 году красота Барбары покорила известного лос-анджелесского адвоката Лоуренса Конверса (его родственники были основателями Converse, компании по производству обуви). 2 июня 1914 года любовники поженились, но их брак спустя несколько дней был аннулирован — власти предъявили Конверсу обвинение в двоеженстве (у него уже была жена и трое детей) и отправили за решётку. Там Конверс, по-видимому совершенно потеряв рассудок от любви к Барбаре, покончил с собой, разбив голову о стену. Потеряв к восемнадцати годам второго супруга, Барбара продолжила карьеру танцовщицы. Как в составе труппы, так и с сольными программами она выступала в Чикаго и Новом Орлеане и в конце концов добралась до Бродвея, а в 1915 году её танцевальное шоу можно было увидеть на Всемирной выставке в Сан-Франциско. В октябре 1916 года Барбара опять вышла замуж — на этот раз за актёра и популярного танцора тех лет Фила Эйнсворта. Этот брак тоже окончился крахом. Вероятно, юная красавица оказывала на мужчин поистине роковое влияние — чтобы окружить жену роскошью, Эйнсворт начал подделывать чеки, за что его судили и посадили в тюрьму в Сан-Квентине. В начале 1918 года Барбара развелась с ним.

Голливуд

Не прошло и нескольких месяцев, как Барбара обзавелась четвёртым мужем, в 1918 году сочетавшись браком со своим танцевальным партнером Беном Дили. Дили, старше жены на двадцать лет, разделял её увлечения — страсть к танцу, литературе и спиртному, кроме того он увлекался картами. В 1920 году, прибавив к своему псевдониму фамилию супруга, она вместе с Дили отправилась покорять Голливуд — сначала в качестве сценариста, — и немало преуспела на этом поприще. Всего по её сценариям на киностудии Fox Film сняли шесть фильмов — «Роза Нома», «Мать его детей», «Серая мышка», «Страна джаза», «Жёны моих мужей» и «Пламя юности» (её гонорар за эту картину составил 10 тысяч долларов).

В том же 1920 году красота Барбары привлекла внимание знаменитого продюсера Луиса Б. Майера, и он предложил девушке принять участие в мелодраме «Гарриет и волынщик», где ведущая роль была отведена кинозвезде тех лет Аните Стюарт. Дили тоже возобновил кинокарьеру (его дебют состоялся ещё в 1914 году). Оказавшись в Голливуде, Барбара быстро завязала нужные знакомства, и её карьера пошла на взлет. Благодаря протекции подруги, актрисы Маргерит де ла Мотт, которая представила её Дугласу Фэрбенксу, Барбара получила роль в мелодраме 1921 года под названием «Щёголь», которую Фэрбенкс сам спродюсировал и где исполнил главную роль.

Затем последовали съёмки у знаменитого режиссёра Джона Форда в вестерне «Дороги отчаяния», где Барбара предстала в роли леди Лу, которая обольстила чужого мужа и использовала его в своих неприглядных целях. Впоследствии актриса неоднократно играла коварных и расчетливых женщин, прочно утвердившись в столь популярном в 20-х годах амплуа женщины-вамп.

Признание

Третья картина 1921 года — «Три мушкетёра» по знаменитому одноимённому роману Дюма — обернулась для актрисы первым полноценным успехом. Дуглас Фэрбенкс — он был продюсером фильма и оставил для себя роль бесшабашного гасконца Д’Артаньяна — после долгих поисков актрисы на роль Миледи остановил выбор на Барбаре и не прогадал. Собрав в американском прокате полтора миллиона долларов, картина с большим успехом прошла в кинотеатрах всего мира, а Барбара с тех пор прочно утвердилась в Голливуде. Четвёртым фильмом этого года для актрисы стала мелодрама «Золушка холмов». К тому времени она бросила Дили, постепенно превратившегося в алкоголика, и снова была одинока. В 1922 году, приняв предложение киностудии Fox Film, актриса снялась в роли дочери арабского шейха Темар в мелодраме «Арабская любовь», где её партнерами были Барбара Бедфорд и Джон Гилберт, чья звезда тогда только начинала восходить. Далее она появилась в приключенческом фильме «Пленник Зенды» режиссёра Рекса Ингрэма, снятом по мотивам классического романа известного британского писателя Энтони Хоупа. Всего эта книга выдержала восемь экранизаций, и версия 1922 года была уже третьей по счету. Вместе с ла Марр в фильме снялся мексиканец Рамон Саманьегос, который вскоре прославился под псевдонимом Рамон Новарро.

В том же году Барбара и Рамон снова составили дуэт, снявшись в главных ролях в мелодраме «Лёгкомысленные девицы». Популярность фильма в прокате была так велика, что гонорар актрисы незамедлительно поднялся до 6,5 тысяч долларов в неделю. Не менее восторженно была принята зрителями её следующая картина, романтическая комедия «Квинси Адамс Сойер», где вместе с Барбарой снялись ведущие кинозвезды тех лет — Джон Боуэрс (супруг её подруги Маргерит де ла Мотт), самый первый Тарзан в истории кинематографа Эльмо Линкольн и стоявшие у истоков киноидустрии актёры Лон Чейни, Бланш Свит и Луиза Фазенда.

1923 год стал самым плодотворным в карьере актрисы — на экраны вышло сразу восемь фильмов с её участием. После мелодрамы «Герой», Барбара отступила от своего обычного амплуа и в картине «Жёны бедняков» исполнила роль жены бедного таксиста, которая, несмотря на авансы одного богача, остаётся верна мужу.

Далее она приступила к съёмкам в комедии «Души на продажу», режиссёром и сценаристом которого был Руперт Хьюз, дядя знаменитого миллионера и киномагната Говарда Хьюза. В этом фильме, зафиксировавшем лицо американского киномира тех лет, в роли самих себя снялась целая плеяда кинозвезд начала 20-х — Чарли Чаплин, СейЗу Питтс, Анита Стюарт, Бесси Лав, Фред Нибло, Барбара Бедфорд и многие другие. Фильм рассказывал историю девушки (её роль исполнила начинающая актриса Элинор Бордман), которая отправилась покорять Голливуд, и Барбара предстала в нём в роли отошедшей от дел кинозвезды. Во время съёмок она серьёзно повредила лодыжку, но по настоянию продюсеров осталась в картине. Чтобы приглушить боль, актриса стала принимать морфин и кокаин и в итоге пополнила ряды голливудских наркоманов.

Благодаря сильному актёрскому составу фильм был обречён на успех, и популярности у ла Марр прибавилось. Следующие её картины — «Медный кувшин» по роману Анстея, «Странники ночи» и St. Elmo, где пару актрисе снова составил Джон Гилберт — тоже снискали признание публики и закрепили её статус звезды.

В 1923 году Барбара обзавелась пятым (и последним) мужем, сочетавшись браком с актёром Джеком Догерти, героем вестернов. Незадолго до этого она родила ребёнка от неизвестного любовника и, чтобы сохранить репутацию, усыновила его под именем Марвин Карвиль ла Марр. Далее в сопровождении семьи актриса уехала в Италию, где проходили съёмки её нового фильма «Вечный город». В настоящее время этот фильм считается утерянным, но известно, что в его эпизодах появились диктатор Бенито Муссолини и король Италии Виктор Эммануил III, сыгравшие самих себя.

Последние годы

Апогеем карьеры актрисы стала романтическая комедия Фреда Нибло «Имя тебе — Женщина» (1924), где Барбара вновь появилась в дуэте с Рамоном Новарро. Затем, снявшись в мелодраме «Убийство Дэна Макгрю», Барбара подписала контракт с First National и сыграла танцовщицу в картине Морис Турнера о ночной жизни Парижа «Белый мотылёк». К концу 1924 года Барбара сильно похудела — пристрастие к наркотикам (к тому времени она перешла на героин) и алкоголю сказалось на её здоровье. Она стала быстро уставать и подурнела внешне, но тем не менее продолжала вести довольно бурную жизнь.

Когда на киностудии узнали о её зависимости, карьера Барбары пошла на спад. В 1925 году актриса снялась в провальном фильме «Белая обезьяна», и критики более чем сдержанно[1] отозвались о её игре. Мелодрама 1926 года «Девушка с Монмартра» стала последним фильмом Барбары. Потеряв сознание прямо на съёмочной площадке, она на некоторое время впала в кому и, очнувшись, попросила актрису Зазу Питтс взять на себя опеку над её трёхлетним сыном. В довершение всего актриса заболела туберкулёзом. Её организм, истощенный наркотиками, не справился с болезнью, и 30 января 1926 года она скончалась в своём доме в Альтадене в возрасте двадцати девяти лет.

Интересные факты

  • Так как Барбара умерла до начала эпохи звукового кино, она входит в число тех актёров, голоса которых зрителю уже не суждено услышать.
  • Актрису называли Девушка, которая была слишком красива.
  • Киномагнат Луис Б. Майер дал Эдвиге Кислер псевдоним Хеди Ламарр в честь Барбары, и именно под этим именем она стала известна.
  • Актриса СейЗу Питтс и её супруг Том Геллери по просьбе Барбары вырастили её сына Марвина. Впоследствии он сменил имя на Дон Геллери.

Фильмография

Год Русское название Оригинальное название Роль
1920 ф Гарриет и волынщик Harriet and the Piper Девушка Тэма О’Шантера
1920 ф Пламя юности Flame of Youth В эпизоде
1921 ф Щёголь The Nut Клодин Дюпри
1921 ф Дороги отчаяния[2] Desperate Trails Леди Лу
1921 ф Три мушкетёра The Three Musketeers Леди Винтер
1921 ф Золушка холмов Cinderella of the Hills Кейт Гредли
1922 ф Арабская любовь Arabian Love Темар
1922 ф Domestic Relations Миссис Мартин
1922 ф Пленник Зенды The Prisoner of Zenda Антуанетта де Мобон
1922 ф Лёгкомысленные девицы[2] Trifling Women Жаклин де Северак
1922 ф Квинси Адамс Сойер Quincy Adams Sawyer Линди Патнэм
1923 ф Герой The Hero Эстер Лейн
1923 ф Медный кувшин The Brass Bottle Королева
1923 ф Жёны бедняков Poor Men’s Wives Лора Бедфорд
1923 ф Души на продажу Souls for Sale Лева Лемер
1923 ф Странники ночи Strangers of the Night Анна Валеска
1923 ф St. Elmo Агнес Хант
1923 ф Вечная борьба The Eternal Struggle Камилла Ленуа
1923 ф Вечный город[2] The Eternal City Донна Рома
1924 ф Имя тебе — Женщина Thy Name Is Woman Гуэрита
1924 ф Убийство Дэна Макгрю The Shooting of Dan McGrew Лу
1924 ф Белый мотылёк The White Moth Белый мотылёк
1924 ф Сандра Sandra Сандра Уоринг
1925 ф Сердце сирены The Heart of a Siren Изабелла Ичевария
1925 ф Белая обезьяна The White Monkey Флер Форсайт
1926 ф Девушка с Монмартра The Girl from Montmartre Эмилия

Напишите отзыв о статье "Барбара ла Марр"

Примечания

  1. [movies2.nytimes.com/mem/movies/review.html?title1=White%20Monkey%2c%20The&title2=&reviewer=BY%20MORDAUNT%20HALL%2e&pdate=19250609&v_id= 09.06.1925 New York Times] The cherry-lipped Barbara La Marr is seen as Fleur Forstye, and it is only fair to say that her performance is much more restrained than usual.
  2. 1 2 3 Считается утерянным согласно [www.silentera.com/ SilenTera.com]

Ссылки

  • На Викискладе есть медиафайлы по теме Барбара ла Марр
  • [silentladies.com/PLaMarr.html Silentladies.com]
  • [www.classicimages.com/1996/may/barblamarr.html Сlassicimages.com] (недоступная ссылка с 05-09-2013 (3972 дня) — историякопия) и [movies2.nytimes.com/gst/movies/filmography.html?p_id=39758&mod=bio Nytimes.com]  (англ.)

Отрывок, характеризующий Барбара ла Марр

– Господин адъютант, – прокричал он, – прикажите, чтобы не толпились. – Адъютант, исполнив приказание, подходил к князю Андрею. С другой стороны подъехал верхом командир батальона.
– Берегись! – послышался испуганный крик солдата, и, как свистящая на быстром полете, приседающая на землю птичка, в двух шагах от князя Андрея, подле лошади батальонного командира, негромко шлепнулась граната. Лошадь первая, не спрашивая того, хорошо или дурно было высказывать страх, фыркнула, взвилась, чуть не сронив майора, и отскакала в сторону. Ужас лошади сообщился людям.
– Ложись! – крикнул голос адъютанта, прилегшего к земле. Князь Андрей стоял в нерешительности. Граната, как волчок, дымясь, вертелась между ним и лежащим адъютантом, на краю пашни и луга, подле куста полыни.
«Неужели это смерть? – думал князь Андрей, совершенно новым, завистливым взглядом глядя на траву, на полынь и на струйку дыма, вьющуюся от вертящегося черного мячика. – Я не могу, я не хочу умереть, я люблю жизнь, люблю эту траву, землю, воздух… – Он думал это и вместе с тем помнил о том, что на него смотрят.
– Стыдно, господин офицер! – сказал он адъютанту. – Какой… – он не договорил. В одно и то же время послышался взрыв, свист осколков как бы разбитой рамы, душный запах пороха – и князь Андрей рванулся в сторону и, подняв кверху руку, упал на грудь.
Несколько офицеров подбежало к нему. С правой стороны живота расходилось по траве большое пятно крови.
Вызванные ополченцы с носилками остановились позади офицеров. Князь Андрей лежал на груди, опустившись лицом до травы, и, тяжело, всхрапывая, дышал.
– Ну что стали, подходи!
Мужики подошли и взяли его за плечи и ноги, но он жалобно застонал, и мужики, переглянувшись, опять отпустили его.
– Берись, клади, всё одно! – крикнул чей то голос. Его другой раз взяли за плечи и положили на носилки.
– Ах боже мой! Боже мой! Что ж это?.. Живот! Это конец! Ах боже мой! – слышались голоса между офицерами. – На волосок мимо уха прожужжала, – говорил адъютант. Мужики, приладивши носилки на плечах, поспешно тронулись по протоптанной ими дорожке к перевязочному пункту.
– В ногу идите… Э!.. мужичье! – крикнул офицер, за плечи останавливая неровно шедших и трясущих носилки мужиков.
– Подлаживай, что ль, Хведор, а Хведор, – говорил передний мужик.
– Вот так, важно, – радостно сказал задний, попав в ногу.
– Ваше сиятельство? А? Князь? – дрожащим голосом сказал подбежавший Тимохин, заглядывая в носилки.
Князь Андрей открыл глаза и посмотрел из за носилок, в которые глубоко ушла его голова, на того, кто говорил, и опять опустил веки.
Ополченцы принесли князя Андрея к лесу, где стояли фуры и где был перевязочный пункт. Перевязочный пункт состоял из трех раскинутых, с завороченными полами, палаток на краю березника. В березнике стояла фуры и лошади. Лошади в хребтугах ели овес, и воробьи слетали к ним и подбирали просыпанные зерна. Воронья, чуя кровь, нетерпеливо каркая, перелетали на березах. Вокруг палаток, больше чем на две десятины места, лежали, сидели, стояли окровавленные люди в различных одеждах. Вокруг раненых, с унылыми и внимательными лицами, стояли толпы солдат носильщиков, которых тщетно отгоняли от этого места распоряжавшиеся порядком офицеры. Не слушая офицеров, солдаты стояли, опираясь на носилки, и пристально, как будто пытаясь понять трудное значение зрелища, смотрели на то, что делалось перед ними. Из палаток слышались то громкие, злые вопли, то жалобные стенания. Изредка выбегали оттуда фельдшера за водой и указывали на тех, который надо было вносить. Раненые, ожидая у палатки своей очереди, хрипели, стонали, плакали, кричали, ругались, просили водки. Некоторые бредили. Князя Андрея, как полкового командира, шагая через неперевязанных раненых, пронесли ближе к одной из палаток и остановились, ожидая приказания. Князь Андрей открыл глаза и долго не мог понять того, что делалось вокруг него. Луг, полынь, пашня, черный крутящийся мячик и его страстный порыв любви к жизни вспомнились ему. В двух шагах от него, громко говоря и обращая на себя общее внимание, стоял, опершись на сук и с обвязанной головой, высокий, красивый, черноволосый унтер офицер. Он был ранен в голову и ногу пулями. Вокруг него, жадно слушая его речь, собралась толпа раненых и носильщиков.
– Мы его оттеда как долбанули, так все побросал, самого короля забрали! – блестя черными разгоряченными глазами и оглядываясь вокруг себя, кричал солдат. – Подойди только в тот самый раз лезервы, его б, братец ты мой, звания не осталось, потому верно тебе говорю…
Князь Андрей, так же как и все окружавшие рассказчика, блестящим взглядом смотрел на него и испытывал утешительное чувство. «Но разве не все равно теперь, – подумал он. – А что будет там и что такое было здесь? Отчего мне так жалко было расставаться с жизнью? Что то было в этой жизни, чего я не понимал и не понимаю».


Один из докторов, в окровавленном фартуке и с окровавленными небольшими руками, в одной из которых он между мизинцем и большим пальцем (чтобы не запачкать ее) держал сигару, вышел из палатки. Доктор этот поднял голову и стал смотреть по сторонам, но выше раненых. Он, очевидно, хотел отдохнуть немного. Поводив несколько времени головой вправо и влево, он вздохнул и опустил глаза.
– Ну, сейчас, – сказал он на слова фельдшера, указывавшего ему на князя Андрея, и велел нести его в палатку.
В толпе ожидавших раненых поднялся ропот.
– Видно, и на том свете господам одним жить, – проговорил один.
Князя Андрея внесли и положили на только что очистившийся стол, с которого фельдшер споласкивал что то. Князь Андрей не мог разобрать в отдельности того, что было в палатке. Жалобные стоны с разных сторон, мучительная боль бедра, живота и спины развлекали его. Все, что он видел вокруг себя, слилось для него в одно общее впечатление обнаженного, окровавленного человеческого тела, которое, казалось, наполняло всю низкую палатку, как несколько недель тому назад в этот жаркий, августовский день это же тело наполняло грязный пруд по Смоленской дороге. Да, это было то самое тело, та самая chair a canon [мясо для пушек], вид которой еще тогда, как бы предсказывая теперешнее, возбудил в нем ужас.
В палатке было три стола. Два были заняты, на третий положили князя Андрея. Несколько времени его оставили одного, и он невольно увидал то, что делалось на других двух столах. На ближнем столе сидел татарин, вероятно, казак – по мундиру, брошенному подле. Четверо солдат держали его. Доктор в очках что то резал в его коричневой, мускулистой спине.
– Ух, ух, ух!.. – как будто хрюкал татарин, и вдруг, подняв кверху свое скуластое черное курносое лицо, оскалив белые зубы, начинал рваться, дергаться и визжат ь пронзительно звенящим, протяжным визгом. На другом столе, около которого толпилось много народа, на спине лежал большой, полный человек с закинутой назад головой (вьющиеся волоса, их цвет и форма головы показались странно знакомы князю Андрею). Несколько человек фельдшеров навалились на грудь этому человеку и держали его. Белая большая полная нога быстро и часто, не переставая, дергалась лихорадочными трепетаниями. Человек этот судорожно рыдал и захлебывался. Два доктора молча – один был бледен и дрожал – что то делали над другой, красной ногой этого человека. Управившись с татарином, на которого накинули шинель, доктор в очках, обтирая руки, подошел к князю Андрею. Он взглянул в лицо князя Андрея и поспешно отвернулся.
– Раздеть! Что стоите? – крикнул он сердито на фельдшеров.
Самое первое далекое детство вспомнилось князю Андрею, когда фельдшер торопившимися засученными руками расстегивал ему пуговицы и снимал с него платье. Доктор низко нагнулся над раной, ощупал ее и тяжело вздохнул. Потом он сделал знак кому то. И мучительная боль внутри живота заставила князя Андрея потерять сознание. Когда он очнулся, разбитые кости бедра были вынуты, клоки мяса отрезаны, и рана перевязана. Ему прыскали в лицо водою. Как только князь Андрей открыл глаза, доктор нагнулся над ним, молча поцеловал его в губы и поспешно отошел.
После перенесенного страдания князь Андрей чувствовал блаженство, давно не испытанное им. Все лучшие, счастливейшие минуты в его жизни, в особенности самое дальнее детство, когда его раздевали и клали в кроватку, когда няня, убаюкивая, пела над ним, когда, зарывшись головой в подушки, он чувствовал себя счастливым одним сознанием жизни, – представлялись его воображению даже не как прошедшее, а как действительность.
Около того раненого, очертания головы которого казались знакомыми князю Андрею, суетились доктора; его поднимали и успокоивали.
– Покажите мне… Ооооо! о! ооооо! – слышался его прерываемый рыданиями, испуганный и покорившийся страданию стон. Слушая эти стоны, князь Андрей хотел плакать. Оттого ли, что он без славы умирал, оттого ли, что жалко ему было расставаться с жизнью, от этих ли невозвратимых детских воспоминаний, оттого ли, что он страдал, что другие страдали и так жалостно перед ним стонал этот человек, но ему хотелось плакать детскими, добрыми, почти радостными слезами.
Раненому показали в сапоге с запекшейся кровью отрезанную ногу.
– О! Ооооо! – зарыдал он, как женщина. Доктор, стоявший перед раненым, загораживая его лицо, отошел.
– Боже мой! Что это? Зачем он здесь? – сказал себе князь Андрей.
В несчастном, рыдающем, обессилевшем человеке, которому только что отняли ногу, он узнал Анатоля Курагина. Анатоля держали на руках и предлагали ему воду в стакане, края которого он не мог поймать дрожащими, распухшими губами. Анатоль тяжело всхлипывал. «Да, это он; да, этот человек чем то близко и тяжело связан со мною, – думал князь Андрей, не понимая еще ясно того, что было перед ним. – В чем состоит связь этого человека с моим детством, с моею жизнью? – спрашивал он себя, не находя ответа. И вдруг новое, неожиданное воспоминание из мира детского, чистого и любовного, представилось князю Андрею. Он вспомнил Наташу такою, какою он видел ее в первый раз на бале 1810 года, с тонкой шеей и тонкими рукамис готовым на восторг, испуганным, счастливым лицом, и любовь и нежность к ней, еще живее и сильнее, чем когда либо, проснулись в его душе. Он вспомнил теперь ту связь, которая существовала между им и этим человеком, сквозь слезы, наполнявшие распухшие глаза, мутно смотревшим на него. Князь Андрей вспомнил все, и восторженная жалость и любовь к этому человеку наполнили его счастливое сердце.
Князь Андрей не мог удерживаться более и заплакал нежными, любовными слезами над людьми, над собой и над их и своими заблуждениями.
«Сострадание, любовь к братьям, к любящим, любовь к ненавидящим нас, любовь к врагам – да, та любовь, которую проповедовал бог на земле, которой меня учила княжна Марья и которой я не понимал; вот отчего мне жалко было жизни, вот оно то, что еще оставалось мне, ежели бы я был жив. Но теперь уже поздно. Я знаю это!»


Страшный вид поля сражения, покрытого трупами и ранеными, в соединении с тяжестью головы и с известиями об убитых и раненых двадцати знакомых генералах и с сознанием бессильности своей прежде сильной руки произвели неожиданное впечатление на Наполеона, который обыкновенно любил рассматривать убитых и раненых, испытывая тем свою душевную силу (как он думал). В этот день ужасный вид поля сражения победил ту душевную силу, в которой он полагал свою заслугу и величие. Он поспешно уехал с поля сражения и возвратился к Шевардинскому кургану. Желтый, опухлый, тяжелый, с мутными глазами, красным носом и охриплым голосом, он сидел на складном стуле, невольно прислушиваясь к звукам пальбы и не поднимая глаз. Он с болезненной тоской ожидал конца того дела, которого он считал себя причиной, но которого он не мог остановить. Личное человеческое чувство на короткое мгновение взяло верх над тем искусственным призраком жизни, которому он служил так долго. Он на себя переносил те страдания и ту смерть, которые он видел на поле сражения. Тяжесть головы и груди напоминала ему о возможности и для себя страданий и смерти. Он в эту минуту не хотел для себя ни Москвы, ни победы, ни славы. (Какой нужно было ему еще славы?) Одно, чего он желал теперь, – отдыха, спокойствия и свободы. Но когда он был на Семеновской высоте, начальник артиллерии предложил ему выставить несколько батарей на эти высоты, для того чтобы усилить огонь по столпившимся перед Князьковым русским войскам. Наполеон согласился и приказал привезти ему известие о том, какое действие произведут эти батареи.
Адъютант приехал сказать, что по приказанию императора двести орудий направлены на русских, но что русские все так же стоят.
– Наш огонь рядами вырывает их, а они стоят, – сказал адъютант.
– Ils en veulent encore!.. [Им еще хочется!..] – сказал Наполеон охриплым голосом.
– Sire? [Государь?] – повторил не расслушавший адъютант.
– Ils en veulent encore, – нахмурившись, прохрипел Наполеон осиплым голосом, – donnez leur en. [Еще хочется, ну и задайте им.]
И без его приказания делалось то, чего он хотел, и он распорядился только потому, что думал, что от него ждали приказания. И он опять перенесся в свой прежний искусственный мир призраков какого то величия, и опять (как та лошадь, ходящая на покатом колесе привода, воображает себе, что она что то делает для себя) он покорно стал исполнять ту жестокую, печальную и тяжелую, нечеловеческую роль, которая ему была предназначена.
И не на один только этот час и день были помрачены ум и совесть этого человека, тяжеле всех других участников этого дела носившего на себе всю тяжесть совершавшегося; но и никогда, до конца жизни, не мог понимать он ни добра, ни красоты, ни истины, ни значения своих поступков, которые были слишком противоположны добру и правде, слишком далеки от всего человеческого, для того чтобы он мог понимать их значение. Он не мог отречься от своих поступков, восхваляемых половиной света, и потому должен был отречься от правды и добра и всего человеческого.
Не в один только этот день, объезжая поле сражения, уложенное мертвыми и изувеченными людьми (как он думал, по его воле), он, глядя на этих людей, считал, сколько приходится русских на одного француза, и, обманывая себя, находил причины радоваться, что на одного француза приходилось пять русских. Не в один только этот день он писал в письме в Париж, что le champ de bataille a ete superbe [поле сражения было великолепно], потому что на нем было пятьдесят тысяч трупов; но и на острове Св. Елены, в тиши уединения, где он говорил, что он намерен был посвятить свои досуги изложению великих дел, которые он сделал, он писал: