Бароти, Давид

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Давид Бароти

Давид Бароти Сабо (венг. Baróti Szabó Dávid; 10 апреля 1739, Барот (ныне Бараолт, Румыния) — 22 ноября 1819, Вирт, ныне Словакия) — венгерский переводчик, филолог, педагог и поэт.

Вступил 30 ноября 1757 года в орден иезуитов, был направлен послушником в Тренчин, с 1759 по 1760 год изучал древнегреческий и латынь в Секешфехерваре, затем, с 1760 по 1763 год, философию в Тирнау. В 1763—1764 годах преподавал в гимназии в Коложваре, в 1764—1765 годах служил преподавателем поэзии и воскресным проповедником в Эгере. С 1765 по 1770 год изучал богословие в университете города Кашша (Кошице) и в итоге был рукоположён в священники.

С 1771 года преподавал риторику и поэзию в Надьвараде, затем в Бестерцебанье (1772—1773), с 1773 года (после запрета деятельности иезуитов в стране) преподавал риторику в Комарно и с 1777 года в Кашше. В 1788 году вместе со своими друзьями Ференцем Казинци и Яношем Бачани Казинци приступил к изданию литературного журнала под названием «Венгерский музей» (Maďarské múzeum) и находился у его руководства до 1792 года. В 1799 году вышел в отставку с пенсией в 600 форинтов и удалился в Вирт, где и умер спустя двадцать лет.

Два важнейших его произведения — переводы на венгерский язык МильтонаПотерянный рай») и ВергилияЭнеида» и эклоги, 1810—1813). Бароти написал также грамматику и довольно полный словарь венгерского языка. Кроме того, он воспел победы венгров над турками.

Напишите отзыв о статье "Бароти, Давид"



Ссылки

  • [mek.oszk.hu/03600/03630/html/b/b01108.htm Биография (венг.).]

Источники

Отрывок, характеризующий Бароти, Давид

Дрон, вскоре после переселения на теплые реки, в котором он участвовал, как и другие, был сделан старостой бурмистром в Богучарове и с тех пор двадцать три года безупречно пробыл в этой должности. Мужики боялись его больше, чем барина. Господа, и старый князь, и молодой, и управляющий, уважали его и в шутку называли министром. Во все время своей службы Дрон нн разу не был ни пьян, ни болен; никогда, ни после бессонных ночей, ни после каких бы то ни было трудов, не выказывал ни малейшей усталости и, не зная грамоте, никогда не забывал ни одного счета денег и пудов муки по огромным обозам, которые он продавал, и ни одной копны ужи на хлеба на каждой десятине богучаровских полей.
Этого то Дрона Алпатыч, приехавший из разоренных Лысых Гор, призвал к себе в день похорон князя и приказал ему приготовить двенадцать лошадей под экипажи княжны и восемнадцать подвод под обоз, который должен был быть поднят из Богучарова. Хотя мужики и были оброчные, исполнение приказания этого не могло встретить затруднения, по мнению Алпатыча, так как в Богучарове было двести тридцать тягол и мужики были зажиточные. Но староста Дрон, выслушав приказание, молча опустил глаза. Алпатыч назвал ему мужиков, которых он знал и с которых он приказывал взять подводы.
Дрон отвечал, что лошади у этих мужиков в извозе. Алпатыч назвал других мужиков, и у тех лошадей не было, по словам Дрона, одни были под казенными подводами, другие бессильны, у третьих подохли лошади от бескормицы. Лошадей, по мнению Дрона, нельзя было собрать не только под обоз, но и под экипажи.
Алпатыч внимательно посмотрел на Дрона и нахмурился. Как Дрон был образцовым старостой мужиком, так и Алпатыч недаром управлял двадцать лет имениями князя и был образцовым управляющим. Он в высшей степени способен был понимать чутьем потребности и инстинкты народа, с которым имел дело, и потому он был превосходным управляющим. Взглянув на Дрона, он тотчас понял, что ответы Дрона не были выражением мысли Дрона, но выражением того общего настроения богучаровского мира, которым староста уже был захвачен. Но вместе с тем он знал, что нажившийся и ненавидимый миром Дрон должен был колебаться между двумя лагерями – господским и крестьянским. Это колебание он заметил в его взгляде, и потому Алпатыч, нахмурившись, придвинулся к Дрону.