Белорусская народная республика

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
К:Википедия:Страницы на КПМ (тип: не указан)
Белорусская народная республика
белор. Беларуская Народная Рэспубліка
Непризнанное правительство
Правительство в изгнании с конца 1918 года
25 марта — 18 ноября 1920[~ 1]


Флаг БНР Герб БНР[~ 2]
Гимн
Мы выйдзем шчыльнымі радамі[1]

Карта территорий, на которые претендовала БНР
Столица Минск-Белорусский[~ 3] (заявлено)
Язык(и) Белорусский
Форма правления Парламентская республика
Председатель Рады
 - 1918 Иван Середа
 - 1918—1919 Язеп Лёсик
 -  после формирования правительства в изгнании, см. ниже
История
 - февраль—март 1918 интервенция Центральных держав, оккупация Минска
 - 3 марта 1918 Брестский мир
 - 25 марта 1918 Провозглашение БНР
 - декабрь 1918 Конец германской оккупации. Руководство БНР покинуло Минск
  1. Дата ликвидации приведена условно. В этот день последний город, контролирующийся БНР был занят частями РККА.
  2. Отсутствуют правовые акты БНР, которые формально устанавливали бы государственный герб БНР.
  3. Название «Минск-Белорусский» используется в Уставных грамотах БНР.
К:Исчезли в 1920 году

Белору́сская Наро́дная Респу́блика (белор. Беларуская Народная Рэспубліка; БНР) — название, под которым 25 марта 1918 года 3-й Уставной грамотой рады Всебелорусского конгресса было провозглашено создание независимого белорусского государства.

Это произошло в заключительный этап Первой мировой войны, когда в результате немецкого наступления большевики эвакуировались из Минска, что создало благоприятные условия для деятельности белорусских националистов, рассчитавших создать независимое государство под протекторатом Германской империи[2].

БНР фактически не являлась государством, несмотря на провозглашение себя в таком качестве. Государственные структуры были сформированы только частично, территория находилась под контролем германской военной администрации[3][4][5][6]. Правительство БНР смогло добиться от немцев лишь ограниченных полномочий в культурной сфере[4]. На международном уровне провозглашение БНР не получило никакого признания, хотя поддерживались неформальные контакты с Украиной, Польшей и Литвой.

После денонсации Брестского мира Германия начала вывод своих войск с оккупированных территорий. Уже в декабре 1918 года части РККА вновь заняли Минск. Правительство БНР продолжило свою деятельность в эмиграции, где пережило ряд расколов. Несмотря на появление независимого белорусского государства после распада СССР, правительство в изгнании существует и в настоящее время.





История

Предыстория

В результате Октябрьской революции 25 октября (7 ноября) 1917 власть в России захватили большевики. Уже в ноябре 1917 года в Минске состоялись съезды Советов рабочих и солдатских депутатов Западной области, III съезд крестьянских депутатов Минской и Виленской губерний и II съезд армий Западного фронта, ими был создан Исполнительный комитет Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов Западной области и фронта (Облисполкомзап) и Совет народных комиссаров (СНК) Западной области. Им на основании Декрета о земле была осуществлена раздача крестьянам помещичьих земель, в промышленности введён 8-часовой рабочий день.

В то же время, с июля 1917 в Белоруссии активизировались белорусские национальные силы, которые по инициативе Белорусской социалистической громады провели II съезд белорусских национальных организаций и приняли решение добиваться автономии Белоруссии в составе демократической республиканской России. На съезде была сформирована Центральная Рада, которая после октября 1917 была преобразована в Великую Белорусскую Раду (ВБР). ВБР не признавала власти Облискомзапа, который считала исключительно фронтовым органом. 7 (20) декабря 1917 года, начался Первый Всебелорусский съезд, в котором отказались участвовать большевики и съезд был ими разогнан по решению СНК Западной области.

Некоторые исследователи утверждают, что существенная доля населения белорусских земель не желала автономии от России, и что деятели национального движения объясняли это «темнотой», «некультурностью» и «неразумностью» населения[7].

9 декабря 1917 года между Советской Россией и Германией начались мирные переговоры. Поскольку представитель Советской России Лев Троцкий не был готов согласиться на германские огромные территориальные требования, 18 февраля 1918 года немецкое командование начало наступление. Немцы быстро приближались к Гомелю и Минску. В этих обстоятельствах Облискомзап и Совет народных комиссаров Западной области поспешно бежали в Смоленск.

3 марта в Брест-Литовске подписан мирный договор, по которому подавляющая часть белорусской этнической территории перешла под контроль Германии.

21 февраля 1918 Исполком Всебелорусского съезда обратился к народу Белоруссии с Уставной грамотой, в которой объявил себя временной властью на территории Белоруссии. До открытия Всебелорусского учредительного собрания функции новой власти были возложены на сформированный Исполкомом Народный Секретариат, руководителем которого стал один из лидеров Белорусской социалистической громады (БСГ) Иосиф Воронко.

3 марта 1918 между Советской Россией и Германией был заключен Брестский мир, по которому ранее принадлежавшие России земли, лежащие к западу от линии Двинск — Пружаны, передавались Германии и Австро-Венгрии, которые были уполномочены решать дальнейшую судьбу этих земель. Это привело к росту в белорусском национальном движении устремлений к независимости.

9 марта 1918 Исполком принял вторую Уставную грамоту, в которой объявил Белоруссию Народной Республикой — БНР. Исполком был переименован в Раду БНР, Президиум которой возглавил представитель БСГ Иван Середа, секретарём Президиума был назначен Семён Крывец. Рада БНР провозглашалась законодательным органом до созыва Учредительного собрания.

Провозглашение

25 марта 1918 года в 8 утра в здании Крестьянского поземельного банка на улице Серпуховской (ныне — Володарского, 9) в Минске Рада Белорусской Народной Республики приняла Третью Уставную грамоту, в которой провозглашалась независимость Республики:

Теперь мы, Рада [Совет] Белорусской Народной Республики, сбрасываем с родного края последнее ярмо государственной зависимости, которое насильно набросили российские цари на нашу свободную и независимую страну.

С этого времени Белорусская Народная Республика провозглашается Независимым и Свободным Государством. Сами народы Белоруссии, в лице своего Учредительного Сейма, примут решение о будущих государственных связях Белоруссии.

— 3-я Ўстаўная грамата Рады Беларускай Народнай Рэспублікі. Дана у Менску-Беларускім 25 сакавіка 1918 году[8].

Официальным языком был объявлен белорусский, а столицей — Минск.

Территория

Во Второй уставной грамоте БНР провозглашался базовый принцип, согласно которому руководители БНР определяли территорию, на которую должен был распространяться суверенитет БНР:

Белоруссия в границах расселения и численного преобладания белорусского народа провозглашается Народной Республикой.

— 2-я Ўстаўная Грамата Рады Беларускае Народнае Рэспублікі[9].

Таким образом под территорией БНР её создателями понималась этническая территория белорусов.

В Третьей уставной грамоте БНР её авторы несколько уточнили предполагаемый территориальный состав БНР, сохранив при этом основной принцип его формирования, установленный Второй уставной грамотой:

Белорусская Народная Республика должна охватить все земли, где живёт и имеет численное превосходство белорусский народ, а именно: Могилёвщину, белорусские части Минщины, Гродненщины (с Гродном, Белостоком и др.), Виленщины, Витебщины, Смоленщины, Черниговщины и смежных частей соседних губерний, заселённых белорусами.

— 3-я Ўстаўная Грамата Рады Беларускае Народнае Рэспублікі[9].

Таким образом в состав этнической территории белорусов и, соответственно, в состав БНР авторы Третьей Уставной грамоты включили целиком только Могилёвскую губернию, все другие перечисленные в Третьей уставной грамоте губернии должны были включаться в состав БНР в только в тех своих частях, в которых численно преобладают белорусы. При этом в тексте Третьей уставной грамоты нет указания на то, какие конкретно части Минской, Виленской, Витебской, Смоленской губерний и Черниговской губернии должны были бы войти в состав БНР. Такие указания даны только для Гродненской губернии, в отношении которой сказано, что в состав БНР должны были бы войти Гродно и Белосток, при этом Брест, также находившийся на территории Гродненской губернии, упомянут не был. В тексте Третьей уставной грамоты также отсутствуют указания и на то, какие части и каких губерний также предполагались быть частями этнической территории белорусов и, соответственно, БНР. Ко времени создания Третьей уставной грамоты (24 марта 1918 года) были широко известны первые два тома фундаментального труда академика Карского «Белорусы», а также составленная им же «Этнографическая карта белорусского племени» (1903), в которой была нанесена «граница белорусской области». В состав этой «белорусской области» Карским была целиком включена только Могилёвская губерния. Своими бо́льшими частями вошла Гродненская губерния (с Гродно и Белостоком), но без Бельска (ныне в Польше), Бреста, Кобрина, Пружан (ныне в составе Белоруссии). Также бо́льшей частью в «границы белорусской области» была включена и Минская губерния, но без Пинска и южной половины Мозырского уезда (ныне в составе Белоруссии). Бо́льшей частью в состав «границ белорусской области» Карским была включена Витебская губерния (без её северо-западных частей с Люцыном, Режицей и Двинском ныне входящими в Латвию), а также Виленская губерния (без её западных окраин, ныне бо́льшей частью входящих в современную Литву). В состав «границ белорусской области» Карский включил и бо́льшую часть Смоленской губернии, но без четырёх её восточных уездов: Вяземского, Сычёвского, Гжатского и Юхновского (ныне в составе России). В состав «границ белорусской области» Карским была включена меньшая часть Черниговской губернии с её пятью северными уездами: Суражским, Мглинским, Стародубским, Новозыбковским уездами (ныне в составе России) и Городнянским, а также частью Новгород-Северского уезда (ныне в составе Украины). Для целого ряда других губерний в состав «границ белорусской области» Карским были включены только небольшие территории, приграничные к ранее перечисленным. К числу этих губерний относились Сувалкская (южная часть Сейненского уезда), Ковенская (восточная часть Новоалександровского уезда), Курляндская (восточная часть Иллукстского уезда), Псковская (южные окраины Опочского, Великолукского и Торопецкого уездов), Тверская (южная окраина Осташковского и западная часть Ржевского уездов) и Орловская (западные части Брянского и Трубчевского уездов).

Описание состава территории БНР, данное в Третьей уставной грамоте, не противоречит составу «белорусской области», данному Карским на «Этнографической карте белорусского племени». Тем не менее в период существования БНР ею предпринимались меры к уточнению границ тех территорий, которые руководители БНР хотели бы видеть в её составе. Никакой делимитации и тем более демаркации границ БНР никогда произведено не было, БНР также не имела пограничной службы. В мае 1918 года при Народном Секретариате иностранных дел была создана так называемая Стратегическая комиссия. В функции последней входило составление описания границ БНР. Одновременно теми же задачами занималась и специальная комиссия при Народном Секретариате международных дел. Результатом работы обеих комиссий стал выпуск специальной почтовой марки в 1918 году, на которой были указаны приблизительные границы территорий, на которые претендовала БНР.

Итоговая карта предполагаемых границ БНР была издана властями БНР только в 1919 году в находящейся в тот период под литовским контролем Гродне, где правительство БНР укрылось после отхода немецких войск и падения БНР[10].

Основные отличия по сравнению с картой Карского заключались в том, что в предполагаемую территорию БНР властями БНР в эмиграции были включены смежные с границами Карского города Августов, Сокулка, Бельск и Семятыче (ныне в Польше), что должно было бы дать выход к границам Германии, а также города Ораны и Свенцяны (ныне в Литве), город Двинск (ныне в Латвии), Великие Луки, Брянск, Трубчевск (ныне в России). В отношении границы с Украиной на карте БНР были отображены белорусскими южные полесские части Минской губернии (Пинский и Мозырский уезды) и Гродненской губернии (Пружанский, Брест-Литовский и Кобринский уезды), которые Карским квалифицировались как этнографически украинские.

Признание независимости

29 августа 1918 года Владимир Ленин подписал декрет Совета народных комиссаров РСФСР об отказе от договоров и актов, заключённых правительством бывшей Российской империи, о разделах Польши.

Брестский мир между Германией и Россией предусматривал независимость украинского государства, которое признавалось одной из сторон соглашения и под контроль которого передавалось современное Белорусское Полесье от Бреста до Гомеля. Создание белорусского государства не предполагалось, никакие белорусские представители на переговоры не приглашались. Германия, следовавшая условиям мира, отказывалась от признания БНР.

Страны Антанты также не признали БНР.

Согласно статье 116 Версальского мирного договора Германия признавала «независимость всех территорий, входивших в состав бывшей Российской империи к 1 августа 1914 года», а также отмену Брестского мира 1918 и всех других договоров, заключённых ею с большевистским правительством. Статья 117 Версальского договора ставила под сомнение легитимность большевистского режима в России и обязывала Германию признать все договоры и соглашения союзных и объединившихся держав с государствами, которые «образовались или образуются на всей или на части территорий бывшей Российской империи».

Наиболее тесным было сотрудничество БНР с Украинской Народной Республикой. Между БНР и УНР произошел обмен консульствами, в Киеве была открыта Белорусская торговая палата. УНР оказывала БНР финансовую помощь. Вместе с тем, БНР так и не получила официального признания ни со стороны Центральной Рады УНР, ни со стороны гетманата Скоропадского[5]. Также остался нерешённым вопрос о государственной границе из-за претензий руководства БНР на находящееся под государственным контролем Украины Белорусское Полесье[11].

БНР и проблема государственности

Нередко отмечается, что БНР так и не успела стать настоящим государством за короткий период своего существования. В БНР существовал институт гражданства, государственная печать и символика, система образования[12], издавались почтовые марки. Были продекларированы границы территорий, на которые предполагалось распространить суверенитет БНР[12], предпринимались попытки создания вооружённых сил. Но, в то же время, у БНР отсутствовали основные признаки государства: она не обладала ни суверенитетом над территорией (оккупированной немцами), ни конституцией, ни аппаратом принуждения, монополией на сбор налогов и применение насилия. Отсутствовали местные органы власти и судебная система[5]. Рада БНР, провозгласившая независимость Белоруссии, была избрана на Первом Всебелорусском съезде, в котором принимало участие 1872 делегата — представители различных политических течений и социальных слоёв со всей этнографической территории страны[13]. Тем не менее, отмечается, что идея построения независимого государства на основе этнического суверенитета не получила поддержку всего населения белорусских земель[14].

Большевики заявили, что создание БНР — попытка буржуазно-помещичьих кругов оторвать Белоруссию от России. Не признала БНР и Германия, поскольку создание республики противоречило Брестскому миру. Однако немецкая администрация не препятствовала деятельности Рады, которая направила кайзеру телеграмму, где благодарила его за освобождение Белоруссии и просила помощи в укреплении её государственной независимости в союзе с Германской империей. Эта телеграмма вызвала острый политический кризис в БНР, так как не все члены Рады БНР поддерживали столь плотное сотрудничество с Германией[15][16].

Текст телеграммы:

Рада [Совет] Белорусской Народной Республики, как избранный представитель Белорусского Народа, обращается к Вашему Императорскому Величеству со словами глубокой благодарности за освобождение Белоруссии немецкими войсками из-под тяжёлого гнёта, чужого господствующего издевательства и анархии.

Рада Белорусской Народной Республики декларировала независимость единой и неделимой Белоруссии и просит Ваше Императорское Высочество о защите на подконтрольной ей территории для укрепления государственной независимости и неделимости страны в союзе с Германской Империей.

Только под защитой Германской Империи страна видит лучшее будущее.

— Телеграмма Рады БНР кайзеру Вильгельму[17].

Советско-польская война

После поражения Германии в Первой мировой войне и подписания мирного соглашения, по которому Германия была обязана вывести войска с оккупированных территорий, Советское правительство денонсировало Брестский мир и направило войска на освобождаемые территории.

Ввиду приближения советских войск 3 декабря 1918 года члены Рады БНР и правительства покинули Минск и переехали в находившийся под контролем польских формирований Вильно.

10 декабря 1918 года немецкие войска оставили Минск.

27 декабря 1918 года Рада переехала в ещё остававшийся под немецким контролем Гродно, 27 апреля 1919 года Гродно перешёл под польский контроль и оставался номинальной столицей БНР до сентября 1919 года.

1 января 1919 года в Смоленске была провозглашена Советская Социалистическая Республика Белоруссия, 8 января правительство ССРБ переехало из Смоленска в Минск, который к тому времени уже был занят без боя Красной Армией в ходе советско-польской войны. К середине февраля Советская власть была установлена почти на всей территории современной Белоруссии (кроме Гродно).

В Минск деятели Рады вернулись в августе — сентябре 1919 года, после того как 8 августа 1919 в город вошло Войско Польское. Когда в сентябре в Минск приехал Юзеф Пилсудский, его приветствовали все белорусские партии, кроме большевиков. Но впоследствии в белорусских национальных кругах стало складываться негативное отношение к польскому руководству. В декабре 1919 года произошел раскол Рады БНР на Верховную Раду и Народную Раду. Верховная Рада под руководством Антона Луцкевича ориентировалась на сотрудничество с польскими властями и искала формы осуществления белорусской государственности на основе федерации с Польшей. Луцкевич считал, что в союзе с Польшей белорусы могут не только создать автономию, но и сохранить земли на востоке, вплоть до Смоленска. Однако польское правительство проигнорировало предложения белорусских политиков. В свою очередь Народная Рада под руководством Вацлава Ластовского протестовала против «колонизаторской политики» Польши и своими союзниками рассматривала прибалтийские республики. Обе рады БНР вступили в жесткую конкуренцию между собой, доказывая своё исключительное право на представительство Белоруссии на международной арене. После ухода поляков из Минска в июле 1920 года Верховная рада БНР переехала в Польшу. Большинство сторонников Народной Рады переехало в Каунас.

9-12 ноября 1920 года армия атамана Балаховича на несколько дней занял местечки Петриков, Хомички, Прудок, и наконец город Мозырь. Генерал объявил независимость Белоруссии, 16 ноября было создано правительство БНР, было объявлено о начале создания белорусской армии. На занятой Булак-Балаховичем территории прошли еврейские погромы. Но уже 18 ноября Красная Армия выбила Балаховича из Мозыря. Отступившие на территорию Польши войска были интернированы и разоружены.

В октябре 1920 года польский генерал Люциан Желиговский с негласной санкции руководства Польши поднял мятеж против предстоящей передачи Вильна Литве, занял город и провозгласил так называемую Срединную Литву. Лига Наций отказалась признать действия Желиговского законными. Предполагалось, что статус Виленского края будет определён в ходе плебисцита. После этого правительство Литвы стало искать поддержки среди белорусского населения спорных территорий, и 11 ноября 1920 года был подписан секретный договор между правительством Ластовского и Литовской Тарибой о взаимном признании и сотрудничестве[18]. Руководство Литвы обещало оказать финансовую помощь правительству БНР и национальным белорусским организациям Виленского края и Гродненщины. Народная Рада БНР обещала Литве поддержку белорусского населения в ходе плебисцита и соглашалась на использование правительством Литвы белорусских военных формирований. Также была достигнута договоренность, что этнические белорусские территории Виленского края и Гродненщины получат статус автономии и будут находиться в составе Литовского государства на основе федерации. В договоре ничего не говорилось о Восточной Белоруссии. Позднее член Рады БНР Александр Цвикевич вспоминал:

«Литовское правительство решило использовать нас для борьбы с Польшей за Вильно, а мы решили использовать „литовскую базу“ для борьбы за независимость Белоруссии».

— Ликвидация БНР не была маневром // Маладосць. — 1993. — № 1. — С. 215.

В то же время польское правительство в борьбе за Вильно использовало «полонофильскую» Верховную Раду БНР, которая к тому моменту уже практически прекратила свою деятельность. Её письмо, в котором говорилось, что «белорусское население не разделяет пожелания Каунаса», было аргументом польской делегации на польско-литовских переговорах в Брюсселе в апреле 1921 года. Однако в итоге переговоры оказались безрезультатными, Лига Наций оказалась не в силах разрешить конфликт, и плебисцит так и не состоялся. 24 марта 1922 года польский сейм ратифицировал решение о принятии Виленского края в состав Польши. После этого литовское руководство потеряло интерес к сотрудничеству с Радой БНР и отказалось финансировать её деятельность. В ноябре 1923 года члены правительства БНР покинули Каунас и переехали в Прагу.

В ноябре-декабре 1920 года белорусские эсеры возглавили Слуцкое восстание под лозунгами восстановления БНР; каких-либо связей повстанцев с Радой БНР историками не установлено.

Деятели БНР неоднократно пытались привлечь внимание мировой общественности к «белорусскому вопросу» на различных послевоенных конференциях, однако эти попытки были безуспешными. Ведущие державы мира не рассматривали даже возможности предоставления белорусам автономии. На Парижской конференции французские дипломаты правдиво и откровенно заявили Антону Луцкевичу:

«Если бы Вы имели хоть клочок земли, где бы Вы были хозяевами, вопрос о международном признании независимости был бы решен положительно и Вам была бы дана помощь».

— Апостол национального возрождения // Нёман. — 1995. — № 1. — С. 146.

Символы БНР

Символами БНР были бело-красно-белый флаг и герб «Погоня».

Существовал также гимн Белорусской Народной Республики.

Вооружённые формирования

Председатели Рады БНР

С 5 января 1919 года Рада и правительство БНР находятся в изгнании. Председателями Рады были:

Деятельность Рады БНР в эмиграции

1924 год ознаменовался тем, что руководящие органы правительства ССРБ, РСФСР и СССР приняли решение о возвращении Белоруссии части её территорий. Эти события усилили просоветские настроения в Западной Белоруссии и среди эмигрантов. На Второй Белорусской конференции в Берлине в октябре 1925 года некоторые члены Рады БНР во главе с Александром Цвикевичем передали свои полномочия правительству БССР и признали Минск единственным культурным и политическим центром, на который должно ориентироваться белорусское движение за рубежом. Другая часть руководящих органов БНР осудила этот акт как «предательство независимости Белоруссии» и продолжила свою деятельность в Праге.

Приход к власти в Германии национал-социалистов породил среди части белорусской эмиграции необоснованные надежды на плодотворное сотрудничество с ними. Третий президент БНР Василий Захарка в 1939 году написал подробный доклад о политическом, экономическом и культурном положении Белоруссии, а также обратился с меморандумом к Гитлеру с заверениями поддержки. Во время войны Захарка оставался в Праге, а перед смертью в 1943 году передал полномочия Николаю Абрамчику, который в это время редактировал в Берлине белорусскую газету «Раніца», пропагандировавшую сотрудничество белорусов с немцамиК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 4776 дней]. Деятельность Рады была возобновлена Абрамчиком и его соратниками в 1947 году.

После Второй мировой войны конкурентом правительства БНР в изгнании была Белорусская центральная рада, сформированная Радославом Островским в 1943 году и продолжавшая существовать в эмиграции. В отличие от БЦР, почти целиком состоявшей из коллаборационистов, в правительство БНР входили как бывшие коллаборационисты (напр., Иван Ермаченко, Иосиф Сажич, Б. Рогуля), так и те, кто воевал против гитлеровской Германии (Винцент Жук-Гришкевич).

Известно о послевоенном сотрудничестве Рады БНР с ЦРУ. При аресте в 1952 году заброшенного в Белоруссию при содействии ЦРУ Ивана Филистовича, у него было обнаружено удостоверение представителя правительства БНР, подписанное Абрамчиком. Бывший федеральный прокурор США Джон Лофтус в книге «Белорусский секрет» утверждает, что белорусские диверсанты были завербованы американскими спецслужбами и тайно вывезены в США в обход американских законов для последующей борьбы с мировым коммунистическим движением.

К началу 90-х годов Рада БНР с резиденцией в Нью-Йорке состояла приблизительно из 200 человек со всего мира, в том числе и из Белоруссии, но большинство из них проживало в США. В соответствии с уставом президент или председатель Рады является «высшим представителем Рады БНР и белорусского народа», которого Рада избирает на 6-летний срок.

Эмиграция не признавала БССР и её границы. Одним из возможных путей возвращения белорусских земель, входивших в состав РСФСР (Смоленская, части Брянской и Псковской областей), эмиграция считала конфликт между СССР и Западом, в результате которого коммунистическая система неизбежно падёт. В обращениях к западным державам и ООН Рада БНР просила создать комиссию ООН по расследованию «колониальной политики Советского Союза в Белоруссии», в том числе «фальшивого представительства» интересов Белоруссии в ООН делегацией БССР.

После провозглашения независимости Белоруссии Рада БНР осторожно восприняла перемены в стране, не высказав своего официального отношения к Декларации о государственном суверенитете и принятию новой государственной символики, хотя именно за такое развитие событий она боролась в эмиграции; однако в 1993 году на праздновании 75-летия провозглашения БНР заявлялось о возможности передачи полномочий Рады БНР правительству Республики Беларусь, избранному в ходе демократических выборов. Тем не менее, после прихода к власти Александра Лукашенко, принятия им государственной символики, практически идентичной символике БССР, отмены статуса белорусского языка как единственного государственного и «начала наступления на демократические свободы» Рада БНР отказалась от подобных намерений. Таким образом, в отличие от эмигрантских правительств Украины, стран Прибалтики, Польши, которые признали новые правительства в постсоветских и постсоциалистических странах и передали им свои полномочия, Белоруссия остаётся единственной страной Восточной Европы, имеющей своё «правительство в изгнании»[19].

Напишите отзыв о статье "Белорусская народная республика"

Примечания

  1. Гимн "Мы выйдзем шчыльнымі радамі" был написан уже после падения БНР, отсутствуют акты правительства в изгнании о принятии данного гимна в качестве государственного.
  2. Ковкель И. И., Ярмусик Э. С. История Беларуси с древнейших времён до нашего времени. 7-е издание, дополненное. — Минск: Аверсэв, 2008. — С. 283
  3. Новик, Е. К., Качалов, И. Л., Новик, Н. Е. История Беларуси / Под редакцией д. и. н. Е. К. Новика. — Мн.: Вышэйшая школа, 2012. — С. 308. — 542 с. — ISBN 978-985-06-2074-3.
  4. 1 2 Романько О. В. Коричневые тени в Полесье. Белоруссия 1941-1945 / О. В. Романько. — М.: «Вече», 2008. — С. 60. — 432 с. — (Военные тайны XX века). — ISBN 978-5-9533-1909-6.
  5. 1 2 3 Козляклв В. [archive.is/20121205142522/www.soyuz.by/ru/?guid=58240 Белорусская Народная Республика: иллюзорный проект или реальная государственность?] // Информационно-аналитический портал Союзного государства. 24.03.2009. Проверено 24 июля 2010.
  6. Per Anders Rudling. The Declaration of the Belarusian People's Republic, March 25, 1918 // [books.google.ru/books?id=rRrRBgAAQBAJ&dq=Per+Anders+Rudling&hl=ru&source=gbs_navlinks_s The Rise and Fall of Belarusian Nationalism, 1906–1931]. — University of Pittsburgh Press, 2014. — 416 p.
    В соответствии с Брестским мирным договором, Германия контролировала почти всю территорию, на которую претендовала Рада БНР. Германия не признала независимость БНР и передала белорусским властям ограниченные полномочия. Роль Рады БНР сократилась до не более чем посреднической структуры между местным населением и немцами
  7. Лёсік Я. Аўтаномія Беларусі. Мн., 1917. — С. 5-6.
  8. [www.pravo.by/lawhistory/akt_bnr_3_2.htm Ўстаўная грамата Рады Беларускай Народнай Рэспублікі за 25.03.1918] // Национальный правовой интернет-портал Республики Беларусь. Проверено 24 июля 2010.
  9. 1 2 [www.jivebelarus.net/history/memuares/zhuk-gryshkevich-memuares.html?page=8 Устаўныя граматы Беларускай Народнай Рэспублікі] //БІБЛІЯТЭКА ГІСТАРЫЧНЫХ АРТЫКУЛАЎ. Проверено 5 февраля 2012.
  10. [hbnr.org/paulava_ru.html Таццяна Паўлава. К вопросу о границах БНР]
  11. Лебедзева В. [kamunikat.fontel.net/www/czasopisy/bzh/15/15art_lebiedzieva.htm Дыпламатычная місія БНР у перамовах з Украінай (1918 г.)] // Беларускі Гістарычны Зборнік. № 15. Беласток, 1999.
  12. 1 2 Семенюк А. [www.gazetaby.com/index.php?sn_nid=20092&sn_cat=35 25 вопросов и ответов из истории БНР] // Gazeta.by. 23.03.2009. Проверено 24 июля 2010.
  13. Зелинский П. И., Пинчук В. Н. [slovo.ws/urok/historyofbelarus/20/013.html Борьба за национальное самоопределение в Беларуси в первые месяцы Советской власти] (Пособие). История Беларуси (XX — начало XXI в.). Проверено 24 июля 2010.
  14. Бендин Ю. А. [web.archive.org/web/20071011150813/www.inst.by/basis/publ/publ-ethno.pdf Проблемы этнической идентификации белорусов 60-х гг. XIX — начала XX вв. в современной историографии] // Институт Теологии им. свв. Мефодия и Кирилла Белорусского Государственного Университета. Проверено 24 июля 2010.
  15. Ігнатоўскі У. [jivebelarus.net/history/gistografia/short-belarusian-history-studies-by-usiewalad-ihnatouski-parts-4-5.html?page=2 Кароткі нарыс гісторыі Беларусі]. — 5-е изд. — Мн.: Беларусь, 1992.
  16. Захарка В. [kamunikat.fontel.net/www/czasopisy/binim/24/24_zacharka.htm Галоўныя моманты славянскага руху] // Запісы Беларускага інстытуту навукі і мастацтва. № 24. 1999.
  17. [www.pravo.by/lawhistory/akt_bnr_11_2.htm Тэлеграма нямецкаму Iмпэратару Вільгэльму II высланая Радай БНР дня 25 красавіка 1918 г.] // За Дзяржаўную Незалежнасць Беларусі: дакументы і матэр’ялы / сабраў і падрыхтаваў І. Касяк; прагледзеў і апрабаваў для друку Р. Астроўскі. — Лёндан, Англія: Выданьне Беларускай Цэнтральнай Рады, 1960. — С. 27.
  18. Тихомиров А. В. [library.by/portalus/modules/belarus/referat_readme.php?subaction=showfull&id=1141338827&archive=&start_from=&ucat=8& Дипломатия БНР в период послевоенного обустройства Европы и польско-советской войны (ноябрь 1918 — март 1921 гг.)]
  19. Снапковский В. [www.yabloko.ru/Themes/Belarus/belarus-31.html Белорусская эмиграция] // Белоруссия и Россия: общества и государства / редактор-составитель Д. Е. Фурман. — Москва: Права человека, 1998. — С. 88-105.

Литература

  • Брыгадзін П., Ладысеў У.. Фарміраванне ідэi беларускай дзяржаўнасці ў 1917—1918 гг. // Беларусазнаўства. — Мн., 1998.
  • Валаціч М. Лінія Керзона на фоне падзей і тэрытарыяльных змен ва Усходняй Еўропе // Спадчына. — № 5. — 1993.
  • Знешняя палітыка Беларусі: Зборнік дакументаў і матэрыялаў. — Мн., 1997. — Т. 1.
  • Из истории установления советской власти в Белоруссии и образования БССР. — Мн., 1954. — Т. 4.
  • Круталевич, В. А. На путях самоопределения : БНР — БССР — РБ / В. А. Круталевич. — Минск : Право и экономика, 1995. — 139 с.
  • Круталевич, В. А. О Белорусской Народной Республике : аналитические заметки и комментарии / В. А. Круталевич. — Минск : Право и экономика, 2005. — 208 с.
  • Мазец В. Межы БНР // Спадчына. — № 2. — 1993.
  • Оршанский Я. Образование БНР: взгляды современных историков // Матэрыялы навуковай гуманітарнай канферэнцыі. — Віцебск, 1993.
  • Павлова Т. [evolutio.info/index.php?option=com_content&task=view&id=279&Itemid=50 У вопросу о границах БНР] // Белорусский журнал международного права и международных отношений. — № 1. — 1999.
  • Юхо Я. А. Беларускія ўрады 1918—1921 гг. і іх паўнамоцтвы // Беларускі гістарычны часопіс. — № 4. — 1993.
  • Дмитрий Кисель, Станислав Коршунов. [www.b-g.by/ru/13_2011/society/8170/ Кому принадлежал Брест в 1918 году?] // Брестская Газета, № 13 (432).

Ссылки

  • [arche.by/by/1/1/511/?tpl=169 Плоць і кроў БНР] // ARCHE. — № 3. — 2009.
  • [www.slounik.org/nac Беларускі нацыяналізм: Даведнік] / Укладальнік: Пятро Казак. — Менск: Голас Краю, 2001.
  • [www.radabnr.org/indexen.html Сайт «правительства БНР в изгнании»]  (англ.) (белор.). — Проверено 24.07.2010.
  • [news.tut.by/geonews/219873.html В офисе ТБМ прошел диктант, посвященный 93-й годовщине провозглашения БНР]
  • [nn.by/index.php?c=ar&i=52788 Навошта нам Рада БНР: інтэрвію з членам Рады (пачатак)] — Наша Ніва 6 красавiка 2011

Отрывок, характеризующий Белорусская народная республика

– Ну, графинюшка! Какое saute au madere [сотэ на мадере] из рябчиков будет, ma chere! Я попробовал; не даром я за Тараску тысячу рублей дал. Стоит!
Он сел подле жены, облокотив молодецки руки на колена и взъерошивая седые волосы.
– Что прикажете, графинюшка?
– Вот что, мой друг, – что это у тебя запачкано здесь? – сказала она, указывая на жилет. – Это сотэ, верно, – прибавила она улыбаясь. – Вот что, граф: мне денег нужно.
Лицо ее стало печально.
– Ах, графинюшка!…
И граф засуетился, доставая бумажник.
– Мне много надо, граф, мне пятьсот рублей надо.
И она, достав батистовый платок, терла им жилет мужа.
– Сейчас, сейчас. Эй, кто там? – крикнул он таким голосом, каким кричат только люди, уверенные, что те, кого они кличут, стремглав бросятся на их зов. – Послать ко мне Митеньку!
Митенька, тот дворянский сын, воспитанный у графа, который теперь заведывал всеми его делами, тихими шагами вошел в комнату.
– Вот что, мой милый, – сказал граф вошедшему почтительному молодому человеку. – Принеси ты мне… – он задумался. – Да, 700 рублей, да. Да смотри, таких рваных и грязных, как тот раз, не приноси, а хороших, для графини.
– Да, Митенька, пожалуйста, чтоб чистенькие, – сказала графиня, грустно вздыхая.
– Ваше сиятельство, когда прикажете доставить? – сказал Митенька. – Изволите знать, что… Впрочем, не извольте беспокоиться, – прибавил он, заметив, как граф уже начал тяжело и часто дышать, что всегда было признаком начинавшегося гнева. – Я было и запамятовал… Сию минуту прикажете доставить?
– Да, да, то то, принеси. Вот графине отдай.
– Экое золото у меня этот Митенька, – прибавил граф улыбаясь, когда молодой человек вышел. – Нет того, чтобы нельзя. Я же этого терпеть не могу. Всё можно.
– Ах, деньги, граф, деньги, сколько от них горя на свете! – сказала графиня. – А эти деньги мне очень нужны.
– Вы, графинюшка, мотовка известная, – проговорил граф и, поцеловав у жены руку, ушел опять в кабинет.
Когда Анна Михайловна вернулась опять от Безухого, у графини лежали уже деньги, всё новенькими бумажками, под платком на столике, и Анна Михайловна заметила, что графиня чем то растревожена.
– Ну, что, мой друг? – спросила графиня.
– Ах, в каком он ужасном положении! Его узнать нельзя, он так плох, так плох; я минутку побыла и двух слов не сказала…
– Annette, ради Бога, не откажи мне, – сказала вдруг графиня, краснея, что так странно было при ее немолодом, худом и важном лице, доставая из под платка деньги.
Анна Михайловна мгновенно поняла, в чем дело, и уж нагнулась, чтобы в должную минуту ловко обнять графиню.
– Вот Борису от меня, на шитье мундира…
Анна Михайловна уж обнимала ее и плакала. Графиня плакала тоже. Плакали они о том, что они дружны; и о том, что они добры; и о том, что они, подруги молодости, заняты таким низким предметом – деньгами; и о том, что молодость их прошла… Но слезы обеих были приятны…


Графиня Ростова с дочерьми и уже с большим числом гостей сидела в гостиной. Граф провел гостей мужчин в кабинет, предлагая им свою охотницкую коллекцию турецких трубок. Изредка он выходил и спрашивал: не приехала ли? Ждали Марью Дмитриевну Ахросимову, прозванную в обществе le terrible dragon, [страшный дракон,] даму знаменитую не богатством, не почестями, но прямотой ума и откровенною простотой обращения. Марью Дмитриевну знала царская фамилия, знала вся Москва и весь Петербург, и оба города, удивляясь ей, втихомолку посмеивались над ее грубостью, рассказывали про нее анекдоты; тем не менее все без исключения уважали и боялись ее.
В кабинете, полном дыма, шел разговор о войне, которая была объявлена манифестом, о наборе. Манифеста еще никто не читал, но все знали о его появлении. Граф сидел на отоманке между двумя курившими и разговаривавшими соседями. Граф сам не курил и не говорил, а наклоняя голову, то на один бок, то на другой, с видимым удовольствием смотрел на куривших и слушал разговор двух соседей своих, которых он стравил между собой.
Один из говоривших был штатский, с морщинистым, желчным и бритым худым лицом, человек, уже приближавшийся к старости, хотя и одетый, как самый модный молодой человек; он сидел с ногами на отоманке с видом домашнего человека и, сбоку запустив себе далеко в рот янтарь, порывисто втягивал дым и жмурился. Это был старый холостяк Шиншин, двоюродный брат графини, злой язык, как про него говорили в московских гостиных. Он, казалось, снисходил до своего собеседника. Другой, свежий, розовый, гвардейский офицер, безупречно вымытый, застегнутый и причесанный, держал янтарь у середины рта и розовыми губами слегка вытягивал дымок, выпуская его колечками из красивого рта. Это был тот поручик Берг, офицер Семеновского полка, с которым Борис ехал вместе в полк и которым Наташа дразнила Веру, старшую графиню, называя Берга ее женихом. Граф сидел между ними и внимательно слушал. Самое приятное для графа занятие, за исключением игры в бостон, которую он очень любил, было положение слушающего, особенно когда ему удавалось стравить двух говорливых собеседников.
– Ну, как же, батюшка, mon tres honorable [почтеннейший] Альфонс Карлыч, – говорил Шиншин, посмеиваясь и соединяя (в чем и состояла особенность его речи) самые народные русские выражения с изысканными французскими фразами. – Vous comptez vous faire des rentes sur l'etat, [Вы рассчитываете иметь доход с казны,] с роты доходец получать хотите?
– Нет с, Петр Николаич, я только желаю показать, что в кавалерии выгод гораздо меньше против пехоты. Вот теперь сообразите, Петр Николаич, мое положение…
Берг говорил всегда очень точно, спокойно и учтиво. Разговор его всегда касался только его одного; он всегда спокойно молчал, пока говорили о чем нибудь, не имеющем прямого к нему отношения. И молчать таким образом он мог несколько часов, не испытывая и не производя в других ни малейшего замешательства. Но как скоро разговор касался его лично, он начинал говорить пространно и с видимым удовольствием.
– Сообразите мое положение, Петр Николаич: будь я в кавалерии, я бы получал не более двухсот рублей в треть, даже и в чине поручика; а теперь я получаю двести тридцать, – говорил он с радостною, приятною улыбкой, оглядывая Шиншина и графа, как будто для него было очевидно, что его успех всегда будет составлять главную цель желаний всех остальных людей.
– Кроме того, Петр Николаич, перейдя в гвардию, я на виду, – продолжал Берг, – и вакансии в гвардейской пехоте гораздо чаще. Потом, сами сообразите, как я мог устроиться из двухсот тридцати рублей. А я откладываю и еще отцу посылаю, – продолжал он, пуская колечко.
– La balance у est… [Баланс установлен…] Немец на обухе молотит хлебец, comme dit le рroverbe, [как говорит пословица,] – перекладывая янтарь на другую сторону ртa, сказал Шиншин и подмигнул графу.
Граф расхохотался. Другие гости, видя, что Шиншин ведет разговор, подошли послушать. Берг, не замечая ни насмешки, ни равнодушия, продолжал рассказывать о том, как переводом в гвардию он уже выиграл чин перед своими товарищами по корпусу, как в военное время ротного командира могут убить, и он, оставшись старшим в роте, может очень легко быть ротным, и как в полку все любят его, и как его папенька им доволен. Берг, видимо, наслаждался, рассказывая всё это, и, казалось, не подозревал того, что у других людей могли быть тоже свои интересы. Но всё, что он рассказывал, было так мило степенно, наивность молодого эгоизма его была так очевидна, что он обезоруживал своих слушателей.
– Ну, батюшка, вы и в пехоте, и в кавалерии, везде пойдете в ход; это я вам предрекаю, – сказал Шиншин, трепля его по плечу и спуская ноги с отоманки.
Берг радостно улыбнулся. Граф, а за ним и гости вышли в гостиную.

Было то время перед званым обедом, когда собравшиеся гости не начинают длинного разговора в ожидании призыва к закуске, а вместе с тем считают необходимым шевелиться и не молчать, чтобы показать, что они нисколько не нетерпеливы сесть за стол. Хозяева поглядывают на дверь и изредка переглядываются между собой. Гости по этим взглядам стараются догадаться, кого или чего еще ждут: важного опоздавшего родственника или кушанья, которое еще не поспело.
Пьер приехал перед самым обедом и неловко сидел посредине гостиной на первом попавшемся кресле, загородив всем дорогу. Графиня хотела заставить его говорить, но он наивно смотрел в очки вокруг себя, как бы отыскивая кого то, и односложно отвечал на все вопросы графини. Он был стеснителен и один не замечал этого. Большая часть гостей, знавшая его историю с медведем, любопытно смотрели на этого большого толстого и смирного человека, недоумевая, как мог такой увалень и скромник сделать такую штуку с квартальным.
– Вы недавно приехали? – спрашивала у него графиня.
– Oui, madame, [Да, сударыня,] – отвечал он, оглядываясь.
– Вы не видали моего мужа?
– Non, madame. [Нет, сударыня.] – Он улыбнулся совсем некстати.
– Вы, кажется, недавно были в Париже? Я думаю, очень интересно.
– Очень интересно..
Графиня переглянулась с Анной Михайловной. Анна Михайловна поняла, что ее просят занять этого молодого человека, и, подсев к нему, начала говорить об отце; но так же, как и графине, он отвечал ей только односложными словами. Гости были все заняты между собой. Les Razoumovsky… ca a ete charmant… Vous etes bien bonne… La comtesse Apraksine… [Разумовские… Это было восхитительно… Вы очень добры… Графиня Апраксина…] слышалось со всех сторон. Графиня встала и пошла в залу.
– Марья Дмитриевна? – послышался ее голос из залы.
– Она самая, – послышался в ответ грубый женский голос, и вслед за тем вошла в комнату Марья Дмитриевна.
Все барышни и даже дамы, исключая самых старых, встали. Марья Дмитриевна остановилась в дверях и, с высоты своего тучного тела, высоко держа свою с седыми буклями пятидесятилетнюю голову, оглядела гостей и, как бы засучиваясь, оправила неторопливо широкие рукава своего платья. Марья Дмитриевна всегда говорила по русски.
– Имениннице дорогой с детками, – сказала она своим громким, густым, подавляющим все другие звуки голосом. – Ты что, старый греховодник, – обратилась она к графу, целовавшему ее руку, – чай, скучаешь в Москве? Собак гонять негде? Да что, батюшка, делать, вот как эти пташки подрастут… – Она указывала на девиц. – Хочешь – не хочешь, надо женихов искать.
– Ну, что, казак мой? (Марья Дмитриевна казаком называла Наташу) – говорила она, лаская рукой Наташу, подходившую к ее руке без страха и весело. – Знаю, что зелье девка, а люблю.
Она достала из огромного ридикюля яхонтовые сережки грушками и, отдав их именинно сиявшей и разрумянившейся Наташе, тотчас же отвернулась от нее и обратилась к Пьеру.
– Э, э! любезный! поди ка сюда, – сказала она притворно тихим и тонким голосом. – Поди ка, любезный…
И она грозно засучила рукава еще выше.
Пьер подошел, наивно глядя на нее через очки.
– Подойди, подойди, любезный! Я и отцу то твоему правду одна говорила, когда он в случае был, а тебе то и Бог велит.
Она помолчала. Все молчали, ожидая того, что будет, и чувствуя, что было только предисловие.
– Хорош, нечего сказать! хорош мальчик!… Отец на одре лежит, а он забавляется, квартального на медведя верхом сажает. Стыдно, батюшка, стыдно! Лучше бы на войну шел.
Она отвернулась и подала руку графу, который едва удерживался от смеха.
– Ну, что ж, к столу, я чай, пора? – сказала Марья Дмитриевна.
Впереди пошел граф с Марьей Дмитриевной; потом графиня, которую повел гусарский полковник, нужный человек, с которым Николай должен был догонять полк. Анна Михайловна – с Шиншиным. Берг подал руку Вере. Улыбающаяся Жюли Карагина пошла с Николаем к столу. За ними шли еще другие пары, протянувшиеся по всей зале, и сзади всех по одиночке дети, гувернеры и гувернантки. Официанты зашевелились, стулья загремели, на хорах заиграла музыка, и гости разместились. Звуки домашней музыки графа заменились звуками ножей и вилок, говора гостей, тихих шагов официантов.
На одном конце стола во главе сидела графиня. Справа Марья Дмитриевна, слева Анна Михайловна и другие гостьи. На другом конце сидел граф, слева гусарский полковник, справа Шиншин и другие гости мужского пола. С одной стороны длинного стола молодежь постарше: Вера рядом с Бергом, Пьер рядом с Борисом; с другой стороны – дети, гувернеры и гувернантки. Граф из за хрусталя, бутылок и ваз с фруктами поглядывал на жену и ее высокий чепец с голубыми лентами и усердно подливал вина своим соседям, не забывая и себя. Графиня так же, из за ананасов, не забывая обязанности хозяйки, кидала значительные взгляды на мужа, которого лысина и лицо, казалось ей, своею краснотой резче отличались от седых волос. На дамском конце шло равномерное лепетанье; на мужском всё громче и громче слышались голоса, особенно гусарского полковника, который так много ел и пил, всё более и более краснея, что граф уже ставил его в пример другим гостям. Берг с нежной улыбкой говорил с Верой о том, что любовь есть чувство не земное, а небесное. Борис называл новому своему приятелю Пьеру бывших за столом гостей и переглядывался с Наташей, сидевшей против него. Пьер мало говорил, оглядывал новые лица и много ел. Начиная от двух супов, из которых он выбрал a la tortue, [черепаховый,] и кулебяки и до рябчиков он не пропускал ни одного блюда и ни одного вина, которое дворецкий в завернутой салфеткою бутылке таинственно высовывал из за плеча соседа, приговаривая или «дрей мадера», или «венгерское», или «рейнвейн». Он подставлял первую попавшуюся из четырех хрустальных, с вензелем графа, рюмок, стоявших перед каждым прибором, и пил с удовольствием, всё с более и более приятным видом поглядывая на гостей. Наташа, сидевшая против него, глядела на Бориса, как глядят девочки тринадцати лет на мальчика, с которым они в первый раз только что поцеловались и в которого они влюблены. Этот самый взгляд ее иногда обращался на Пьера, и ему под взглядом этой смешной, оживленной девочки хотелось смеяться самому, не зная чему.
Николай сидел далеко от Сони, подле Жюли Карагиной, и опять с той же невольной улыбкой что то говорил с ней. Соня улыбалась парадно, но, видимо, мучилась ревностью: то бледнела, то краснела и всеми силами прислушивалась к тому, что говорили между собою Николай и Жюли. Гувернантка беспокойно оглядывалась, как бы приготавливаясь к отпору, ежели бы кто вздумал обидеть детей. Гувернер немец старался запомнить вое роды кушаний, десертов и вин с тем, чтобы описать всё подробно в письме к домашним в Германию, и весьма обижался тем, что дворецкий, с завернутою в салфетку бутылкой, обносил его. Немец хмурился, старался показать вид, что он и не желал получить этого вина, но обижался потому, что никто не хотел понять, что вино нужно было ему не для того, чтобы утолить жажду, не из жадности, а из добросовестной любознательности.


На мужском конце стола разговор всё более и более оживлялся. Полковник рассказал, что манифест об объявлении войны уже вышел в Петербурге и что экземпляр, который он сам видел, доставлен ныне курьером главнокомандующему.
– И зачем нас нелегкая несет воевать с Бонапартом? – сказал Шиншин. – II a deja rabattu le caquet a l'Autriche. Je crains, que cette fois ce ne soit notre tour. [Он уже сбил спесь с Австрии. Боюсь, не пришел бы теперь наш черед.]
Полковник был плотный, высокий и сангвинический немец, очевидно, служака и патриот. Он обиделся словами Шиншина.
– А затэ м, мы лосты вый государ, – сказал он, выговаривая э вместо е и ъ вместо ь . – Затэм, что импэ ратор это знаэ т. Он в манифэ стэ сказал, что нэ можэ т смотрэт равнодушно на опасности, угрожающие России, и что бэ зопасност империи, достоинство ее и святост союзов , – сказал он, почему то особенно налегая на слово «союзов», как будто в этом была вся сущность дела.
И с свойственною ему непогрешимою, официальною памятью он повторил вступительные слова манифеста… «и желание, единственную и непременную цель государя составляющее: водворить в Европе на прочных основаниях мир – решили его двинуть ныне часть войска за границу и сделать к достижению „намерения сего новые усилия“.
– Вот зачэм, мы лосты вый государ, – заключил он, назидательно выпивая стакан вина и оглядываясь на графа за поощрением.
– Connaissez vous le proverbe: [Знаете пословицу:] «Ерема, Ерема, сидел бы ты дома, точил бы свои веретена», – сказал Шиншин, морщась и улыбаясь. – Cela nous convient a merveille. [Это нам кстати.] Уж на что Суворова – и того расколотили, a plate couture, [на голову,] а где y нас Суворовы теперь? Je vous demande un peu, [Спрашиваю я вас,] – беспрестанно перескакивая с русского на французский язык, говорил он.
– Мы должны и драться до послэ днэ капли кров, – сказал полковник, ударяя по столу, – и умэ р р рэ т за своэ го импэ ратора, и тогда всэ й будэ т хорошо. А рассуждать как мо о ожно (он особенно вытянул голос на слове «можно»), как мо о ожно менше, – докончил он, опять обращаясь к графу. – Так старые гусары судим, вот и всё. А вы как судитэ , молодой человек и молодой гусар? – прибавил он, обращаясь к Николаю, который, услыхав, что дело шло о войне, оставил свою собеседницу и во все глаза смотрел и всеми ушами слушал полковника.
– Совершенно с вами согласен, – отвечал Николай, весь вспыхнув, вертя тарелку и переставляя стаканы с таким решительным и отчаянным видом, как будто в настоящую минуту он подвергался великой опасности, – я убежден, что русские должны умирать или побеждать, – сказал он, сам чувствуя так же, как и другие, после того как слово уже было сказано, что оно было слишком восторженно и напыщенно для настоящего случая и потому неловко.
– C'est bien beau ce que vous venez de dire, [Прекрасно! прекрасно то, что вы сказали,] – сказала сидевшая подле него Жюли, вздыхая. Соня задрожала вся и покраснела до ушей, за ушами и до шеи и плеч, в то время как Николай говорил. Пьер прислушался к речам полковника и одобрительно закивал головой.
– Вот это славно, – сказал он.
– Настоящэ й гусар, молодой человэк, – крикнул полковник, ударив опять по столу.
– О чем вы там шумите? – вдруг послышался через стол басистый голос Марьи Дмитриевны. – Что ты по столу стучишь? – обратилась она к гусару, – на кого ты горячишься? верно, думаешь, что тут французы перед тобой?
– Я правду говору, – улыбаясь сказал гусар.
– Всё о войне, – через стол прокричал граф. – Ведь у меня сын идет, Марья Дмитриевна, сын идет.
– А у меня четыре сына в армии, а я не тужу. На всё воля Божья: и на печи лежа умрешь, и в сражении Бог помилует, – прозвучал без всякого усилия, с того конца стола густой голос Марьи Дмитриевны.
– Это так.
И разговор опять сосредоточился – дамский на своем конце стола, мужской на своем.
– А вот не спросишь, – говорил маленький брат Наташе, – а вот не спросишь!
– Спрошу, – отвечала Наташа.
Лицо ее вдруг разгорелось, выражая отчаянную и веселую решимость. Она привстала, приглашая взглядом Пьера, сидевшего против нее, прислушаться, и обратилась к матери:
– Мама! – прозвучал по всему столу ее детски грудной голос.
– Что тебе? – спросила графиня испуганно, но, по лицу дочери увидев, что это была шалость, строго замахала ей рукой, делая угрожающий и отрицательный жест головой.
Разговор притих.
– Мама! какое пирожное будет? – еще решительнее, не срываясь, прозвучал голосок Наташи.
Графиня хотела хмуриться, но не могла. Марья Дмитриевна погрозила толстым пальцем.
– Казак, – проговорила она с угрозой.
Большинство гостей смотрели на старших, не зная, как следует принять эту выходку.
– Вот я тебя! – сказала графиня.
– Мама! что пирожное будет? – закричала Наташа уже смело и капризно весело, вперед уверенная, что выходка ее будет принята хорошо.
Соня и толстый Петя прятались от смеха.
– Вот и спросила, – прошептала Наташа маленькому брату и Пьеру, на которого она опять взглянула.
– Мороженое, только тебе не дадут, – сказала Марья Дмитриевна.
Наташа видела, что бояться нечего, и потому не побоялась и Марьи Дмитриевны.
– Марья Дмитриевна? какое мороженое! Я сливочное не люблю.
– Морковное.
– Нет, какое? Марья Дмитриевна, какое? – почти кричала она. – Я хочу знать!
Марья Дмитриевна и графиня засмеялись, и за ними все гости. Все смеялись не ответу Марьи Дмитриевны, но непостижимой смелости и ловкости этой девочки, умевшей и смевшей так обращаться с Марьей Дмитриевной.
Наташа отстала только тогда, когда ей сказали, что будет ананасное. Перед мороженым подали шампанское. Опять заиграла музыка, граф поцеловался с графинюшкою, и гости, вставая, поздравляли графиню, через стол чокались с графом, детьми и друг с другом. Опять забегали официанты, загремели стулья, и в том же порядке, но с более красными лицами, гости вернулись в гостиную и кабинет графа.


Раздвинули бостонные столы, составили партии, и гости графа разместились в двух гостиных, диванной и библиотеке.
Граф, распустив карты веером, с трудом удерживался от привычки послеобеденного сна и всему смеялся. Молодежь, подстрекаемая графиней, собралась около клавикорд и арфы. Жюли первая, по просьбе всех, сыграла на арфе пьеску с вариациями и вместе с другими девицами стала просить Наташу и Николая, известных своею музыкальностью, спеть что нибудь. Наташа, к которой обратились как к большой, была, видимо, этим очень горда, но вместе с тем и робела.
– Что будем петь? – спросила она.
– «Ключ», – отвечал Николай.
– Ну, давайте скорее. Борис, идите сюда, – сказала Наташа. – А где же Соня?
Она оглянулась и, увидав, что ее друга нет в комнате, побежала за ней.
Вбежав в Сонину комнату и не найдя там свою подругу, Наташа пробежала в детскую – и там не было Сони. Наташа поняла, что Соня была в коридоре на сундуке. Сундук в коридоре был место печалей женского молодого поколения дома Ростовых. Действительно, Соня в своем воздушном розовом платьице, приминая его, лежала ничком на грязной полосатой няниной перине, на сундуке и, закрыв лицо пальчиками, навзрыд плакала, подрагивая своими оголенными плечиками. Лицо Наташи, оживленное, целый день именинное, вдруг изменилось: глаза ее остановились, потом содрогнулась ее широкая шея, углы губ опустились.
– Соня! что ты?… Что, что с тобой? У у у!…
И Наташа, распустив свой большой рот и сделавшись совершенно дурною, заревела, как ребенок, не зная причины и только оттого, что Соня плакала. Соня хотела поднять голову, хотела отвечать, но не могла и еще больше спряталась. Наташа плакала, присев на синей перине и обнимая друга. Собравшись с силами, Соня приподнялась, начала утирать слезы и рассказывать.
– Николенька едет через неделю, его… бумага… вышла… он сам мне сказал… Да я бы всё не плакала… (она показала бумажку, которую держала в руке: то были стихи, написанные Николаем) я бы всё не плакала, но ты не можешь… никто не может понять… какая у него душа.
И она опять принялась плакать о том, что душа его была так хороша.
– Тебе хорошо… я не завидую… я тебя люблю, и Бориса тоже, – говорила она, собравшись немного с силами, – он милый… для вас нет препятствий. А Николай мне cousin… надобно… сам митрополит… и то нельзя. И потом, ежели маменьке… (Соня графиню и считала и называла матерью), она скажет, что я порчу карьеру Николая, у меня нет сердца, что я неблагодарная, а право… вот ей Богу… (она перекрестилась) я так люблю и ее, и всех вас, только Вера одна… За что? Что я ей сделала? Я так благодарна вам, что рада бы всем пожертвовать, да мне нечем…
Соня не могла больше говорить и опять спрятала голову в руках и перине. Наташа начинала успокоиваться, но по лицу ее видно было, что она понимала всю важность горя своего друга.
– Соня! – сказала она вдруг, как будто догадавшись о настоящей причине огорчения кузины. – Верно, Вера с тобой говорила после обеда? Да?
– Да, эти стихи сам Николай написал, а я списала еще другие; она и нашла их у меня на столе и сказала, что и покажет их маменьке, и еще говорила, что я неблагодарная, что маменька никогда не позволит ему жениться на мне, а он женится на Жюли. Ты видишь, как он с ней целый день… Наташа! За что?…
И опять она заплакала горьче прежнего. Наташа приподняла ее, обняла и, улыбаясь сквозь слезы, стала ее успокоивать.
– Соня, ты не верь ей, душенька, не верь. Помнишь, как мы все втроем говорили с Николенькой в диванной; помнишь, после ужина? Ведь мы всё решили, как будет. Я уже не помню как, но, помнишь, как было всё хорошо и всё можно. Вот дяденьки Шиншина брат женат же на двоюродной сестре, а мы ведь троюродные. И Борис говорил, что это очень можно. Ты знаешь, я ему всё сказала. А он такой умный и такой хороший, – говорила Наташа… – Ты, Соня, не плачь, голубчик милый, душенька, Соня. – И она целовала ее, смеясь. – Вера злая, Бог с ней! А всё будет хорошо, и маменьке она не скажет; Николенька сам скажет, и он и не думал об Жюли.
И она целовала ее в голову. Соня приподнялась, и котеночек оживился, глазки заблистали, и он готов был, казалось, вот вот взмахнуть хвостом, вспрыгнуть на мягкие лапки и опять заиграть с клубком, как ему и было прилично.
– Ты думаешь? Право? Ей Богу? – сказала она, быстро оправляя платье и прическу.
– Право, ей Богу! – отвечала Наташа, оправляя своему другу под косой выбившуюся прядь жестких волос.
И они обе засмеялись.
– Ну, пойдем петь «Ключ».
– Пойдем.
– А знаешь, этот толстый Пьер, что против меня сидел, такой смешной! – сказала вдруг Наташа, останавливаясь. – Мне очень весело!
И Наташа побежала по коридору.
Соня, отряхнув пух и спрятав стихи за пазуху, к шейке с выступавшими костями груди, легкими, веселыми шагами, с раскрасневшимся лицом, побежала вслед за Наташей по коридору в диванную. По просьбе гостей молодые люди спели квартет «Ключ», который всем очень понравился; потом Николай спел вновь выученную им песню.
В приятну ночь, при лунном свете,
Представить счастливо себе,
Что некто есть еще на свете,
Кто думает и о тебе!
Что и она, рукой прекрасной,
По арфе золотой бродя,
Своей гармониею страстной
Зовет к себе, зовет тебя!
Еще день, два, и рай настанет…
Но ах! твой друг не доживет!
И он не допел еще последних слов, когда в зале молодежь приготовилась к танцам и на хорах застучали ногами и закашляли музыканты.

Пьер сидел в гостиной, где Шиншин, как с приезжим из за границы, завел с ним скучный для Пьера политический разговор, к которому присоединились и другие. Когда заиграла музыка, Наташа вошла в гостиную и, подойдя прямо к Пьеру, смеясь и краснея, сказала:
– Мама велела вас просить танцовать.
– Я боюсь спутать фигуры, – сказал Пьер, – но ежели вы хотите быть моим учителем…
И он подал свою толстую руку, низко опуская ее, тоненькой девочке.
Пока расстанавливались пары и строили музыканты, Пьер сел с своей маленькой дамой. Наташа была совершенно счастлива; она танцовала с большим , с приехавшим из за границы . Она сидела на виду у всех и разговаривала с ним, как большая. У нее в руке был веер, который ей дала подержать одна барышня. И, приняв самую светскую позу (Бог знает, где и когда она этому научилась), она, обмахиваясь веером и улыбаясь через веер, говорила с своим кавалером.
– Какова, какова? Смотрите, смотрите, – сказала старая графиня, проходя через залу и указывая на Наташу.
Наташа покраснела и засмеялась.
– Ну, что вы, мама? Ну, что вам за охота? Что ж тут удивительного?

В середине третьего экосеза зашевелились стулья в гостиной, где играли граф и Марья Дмитриевна, и большая часть почетных гостей и старички, потягиваясь после долгого сиденья и укладывая в карманы бумажники и кошельки, выходили в двери залы. Впереди шла Марья Дмитриевна с графом – оба с веселыми лицами. Граф с шутливою вежливостью, как то по балетному, подал округленную руку Марье Дмитриевне. Он выпрямился, и лицо его озарилось особенною молодецки хитрою улыбкой, и как только дотанцовали последнюю фигуру экосеза, он ударил в ладоши музыкантам и закричал на хоры, обращаясь к первой скрипке:
– Семен! Данилу Купора знаешь?
Это был любимый танец графа, танцованный им еще в молодости. (Данило Купор была собственно одна фигура англеза .)
– Смотрите на папа, – закричала на всю залу Наташа (совершенно забыв, что она танцует с большим), пригибая к коленам свою кудрявую головку и заливаясь своим звонким смехом по всей зале.
Действительно, всё, что только было в зале, с улыбкою радости смотрело на веселого старичка, который рядом с своею сановитою дамой, Марьей Дмитриевной, бывшей выше его ростом, округлял руки, в такт потряхивая ими, расправлял плечи, вывертывал ноги, слегка притопывая, и всё более и более распускавшеюся улыбкой на своем круглом лице приготовлял зрителей к тому, что будет. Как только заслышались веселые, вызывающие звуки Данилы Купора, похожие на развеселого трепачка, все двери залы вдруг заставились с одной стороны мужскими, с другой – женскими улыбающимися лицами дворовых, вышедших посмотреть на веселящегося барина.
– Батюшка то наш! Орел! – проговорила громко няня из одной двери.
Граф танцовал хорошо и знал это, но его дама вовсе не умела и не хотела хорошо танцовать. Ее огромное тело стояло прямо с опущенными вниз мощными руками (она передала ридикюль графине); только одно строгое, но красивое лицо ее танцовало. Что выражалось во всей круглой фигуре графа, у Марьи Дмитриевны выражалось лишь в более и более улыбающемся лице и вздергивающемся носе. Но зато, ежели граф, всё более и более расходясь, пленял зрителей неожиданностью ловких выверток и легких прыжков своих мягких ног, Марья Дмитриевна малейшим усердием при движении плеч или округлении рук в поворотах и притопываньях, производила не меньшее впечатление по заслуге, которую ценил всякий при ее тучности и всегдашней суровости. Пляска оживлялась всё более и более. Визави не могли ни на минуту обратить на себя внимания и даже не старались о том. Всё было занято графом и Марьею Дмитриевной. Наташа дергала за рукава и платье всех присутствовавших, которые и без того не спускали глаз с танцующих, и требовала, чтоб смотрели на папеньку. Граф в промежутках танца тяжело переводил дух, махал и кричал музыкантам, чтоб они играли скорее. Скорее, скорее и скорее, лише, лише и лише развертывался граф, то на цыпочках, то на каблуках, носясь вокруг Марьи Дмитриевны и, наконец, повернув свою даму к ее месту, сделал последнее па, подняв сзади кверху свою мягкую ногу, склонив вспотевшую голову с улыбающимся лицом и округло размахнув правою рукой среди грохота рукоплесканий и хохота, особенно Наташи. Оба танцующие остановились, тяжело переводя дыхание и утираясь батистовыми платками.
– Вот как в наше время танцовывали, ma chere, – сказал граф.
– Ай да Данила Купор! – тяжело и продолжительно выпуская дух и засучивая рукава, сказала Марья Дмитриевна.


В то время как у Ростовых танцовали в зале шестой англез под звуки от усталости фальшививших музыкантов, и усталые официанты и повара готовили ужин, с графом Безухим сделался шестой удар. Доктора объявили, что надежды к выздоровлению нет; больному дана была глухая исповедь и причастие; делали приготовления для соборования, и в доме была суетня и тревога ожидания, обыкновенные в такие минуты. Вне дома, за воротами толпились, скрываясь от подъезжавших экипажей, гробовщики, ожидая богатого заказа на похороны графа. Главнокомандующий Москвы, который беспрестанно присылал адъютантов узнавать о положении графа, в этот вечер сам приезжал проститься с знаменитым Екатерининским вельможей, графом Безухим.
Великолепная приемная комната была полна. Все почтительно встали, когда главнокомандующий, пробыв около получаса наедине с больным, вышел оттуда, слегка отвечая на поклоны и стараясь как можно скорее пройти мимо устремленных на него взглядов докторов, духовных лиц и родственников. Князь Василий, похудевший и побледневший за эти дни, провожал главнокомандующего и что то несколько раз тихо повторил ему.
Проводив главнокомандующего, князь Василий сел в зале один на стул, закинув высоко ногу на ногу, на коленку упирая локоть и рукою закрыв глаза. Посидев так несколько времени, он встал и непривычно поспешными шагами, оглядываясь кругом испуганными глазами, пошел чрез длинный коридор на заднюю половину дома, к старшей княжне.
Находившиеся в слабо освещенной комнате неровным шопотом говорили между собой и замолкали каждый раз и полными вопроса и ожидания глазами оглядывались на дверь, которая вела в покои умирающего и издавала слабый звук, когда кто нибудь выходил из нее или входил в нее.
– Предел человеческий, – говорил старичок, духовное лицо, даме, подсевшей к нему и наивно слушавшей его, – предел положен, его же не прейдеши.
– Я думаю, не поздно ли соборовать? – прибавляя духовный титул, спрашивала дама, как будто не имея на этот счет никакого своего мнения.
– Таинство, матушка, великое, – отвечало духовное лицо, проводя рукою по лысине, по которой пролегало несколько прядей зачесанных полуседых волос.
– Это кто же? сам главнокомандующий был? – спрашивали в другом конце комнаты. – Какой моложавый!…
– А седьмой десяток! Что, говорят, граф то не узнает уж? Хотели соборовать?
– Я одного знал: семь раз соборовался.
Вторая княжна только вышла из комнаты больного с заплаканными глазами и села подле доктора Лоррена, который в грациозной позе сидел под портретом Екатерины, облокотившись на стол.
– Tres beau, – говорил доктор, отвечая на вопрос о погоде, – tres beau, princesse, et puis, a Moscou on se croit a la campagne. [прекрасная погода, княжна, и потом Москва так похожа на деревню.]
– N'est ce pas? [Не правда ли?] – сказала княжна, вздыхая. – Так можно ему пить?
Лоррен задумался.
– Он принял лекарство?
– Да.
Доктор посмотрел на брегет.
– Возьмите стакан отварной воды и положите une pincee (он своими тонкими пальцами показал, что значит une pincee) de cremortartari… [щепотку кремортартара…]
– Не пило слушай , – говорил немец доктор адъютанту, – чтопи с третий удар шивь оставался .
– А какой свежий был мужчина! – говорил адъютант. – И кому пойдет это богатство? – прибавил он шопотом.
– Окотник найдутся , – улыбаясь, отвечал немец.
Все опять оглянулись на дверь: она скрипнула, и вторая княжна, сделав питье, показанное Лорреном, понесла его больному. Немец доктор подошел к Лоррену.
– Еще, может, дотянется до завтрашнего утра? – спросил немец, дурно выговаривая по французски.
Лоррен, поджав губы, строго и отрицательно помахал пальцем перед своим носом.
– Сегодня ночью, не позже, – сказал он тихо, с приличною улыбкой самодовольства в том, что ясно умеет понимать и выражать положение больного, и отошел.

Между тем князь Василий отворил дверь в комнату княжны.
В комнате было полутемно; только две лампадки горели перед образами, и хорошо пахло куреньем и цветами. Вся комната была установлена мелкою мебелью шифоньерок, шкапчиков, столиков. Из за ширм виднелись белые покрывала высокой пуховой кровати. Собачка залаяла.
– Ах, это вы, mon cousin?
Она встала и оправила волосы, которые у нее всегда, даже и теперь, были так необыкновенно гладки, как будто они были сделаны из одного куска с головой и покрыты лаком.
– Что, случилось что нибудь? – спросила она. – Я уже так напугалась.
– Ничего, всё то же; я только пришел поговорить с тобой, Катишь, о деле, – проговорил князь, устало садясь на кресло, с которого она встала. – Как ты нагрела, однако, – сказал он, – ну, садись сюда, causons. [поговорим.]
– Я думала, не случилось ли что? – сказала княжна и с своим неизменным, каменно строгим выражением лица села против князя, готовясь слушать.
– Хотела уснуть, mon cousin, и не могу.
– Ну, что, моя милая? – сказал князь Василий, взяв руку княжны и пригибая ее по своей привычке книзу.
Видно было, что это «ну, что» относилось ко многому такому, что, не называя, они понимали оба.
Княжна, с своею несообразно длинною по ногам, сухою и прямою талией, прямо и бесстрастно смотрела на князя выпуклыми серыми глазами. Она покачала головой и, вздохнув, посмотрела на образа. Жест ее можно было объяснить и как выражение печали и преданности, и как выражение усталости и надежды на скорый отдых. Князь Василий объяснил этот жест как выражение усталости.
– А мне то, – сказал он, – ты думаешь, легче? Je suis ereinte, comme un cheval de poste; [Я заморен, как почтовая лошадь;] а всё таки мне надо с тобой поговорить, Катишь, и очень серьезно.
Князь Василий замолчал, и щеки его начинали нервически подергиваться то на одну, то на другую сторону, придавая его лицу неприятное выражение, какое никогда не показывалось на лице князя Василия, когда он бывал в гостиных. Глаза его тоже были не такие, как всегда: то они смотрели нагло шутливо, то испуганно оглядывались.
Княжна, своими сухими, худыми руками придерживая на коленях собачку, внимательно смотрела в глаза князю Василию; но видно было, что она не прервет молчания вопросом, хотя бы ей пришлось молчать до утра.
– Вот видите ли, моя милая княжна и кузина, Катерина Семеновна, – продолжал князь Василий, видимо, не без внутренней борьбы приступая к продолжению своей речи, – в такие минуты, как теперь, обо всём надо подумать. Надо подумать о будущем, о вас… Я вас всех люблю, как своих детей, ты это знаешь.
Княжна так же тускло и неподвижно смотрела на него.
– Наконец, надо подумать и о моем семействе, – сердито отталкивая от себя столик и не глядя на нее, продолжал князь Василий, – ты знаешь, Катишь, что вы, три сестры Мамонтовы, да еще моя жена, мы одни прямые наследники графа. Знаю, знаю, как тебе тяжело говорить и думать о таких вещах. И мне не легче; но, друг мой, мне шестой десяток, надо быть ко всему готовым. Ты знаешь ли, что я послал за Пьером, и что граф, прямо указывая на его портрет, требовал его к себе?
Князь Василий вопросительно посмотрел на княжну, но не мог понять, соображала ли она то, что он ей сказал, или просто смотрела на него…
– Я об одном не перестаю молить Бога, mon cousin, – отвечала она, – чтоб он помиловал его и дал бы его прекрасной душе спокойно покинуть эту…
– Да, это так, – нетерпеливо продолжал князь Василий, потирая лысину и опять с злобой придвигая к себе отодвинутый столик, – но, наконец…наконец дело в том, ты сама знаешь, что прошлою зимой граф написал завещание, по которому он всё имение, помимо прямых наследников и нас, отдавал Пьеру.