Берзинь, Анна Абрамовна

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Анна Абрамовна Берзинь
Имя при рождении:

Анна Абрамовна Фоломеева

Род деятельности:

журналист, литератор, мемуарист

Дата рождения:

19 января 1897(1897-01-19)

Место рождения:

Российская империя

Гражданство:

Российская империя СССР

Дата смерти:

1961(1961)

Место смерти:

Москва

Мать:

Анастасия Панкратьевна Фоломеева (1875—1957)

Супруг:

Бруно Ясенский

А́нна Абра́мовна Бе́рзинь (Бе́рзина; урожд. Фоломеева (Фаламеева); литературные псевдонимы: Ферапонт Ложкин, Ф. Ложкин; 19 января (1 февраля1897 — 1961) — русский советский журналист, литератор, мемуарист, редактор, адресат писем и лирики С. А. Есенина, автор воспоминаний о нём.





Биография

Ранние годы

Родилась в 1897 году в семье псковских крестьян. В годы Гражданской войны служила комиссаром в отряде Оскара Берзиня, стала его женой. После войны жила в Москве, окончила Тимирязевскую академию. Писала рассказы, публиковала их под псевдонимом Ферапонт Ложкин в журналах «Октябрь», «Молодая гвардия», газетах «Правда», «Комсомолия», «Заря Востока» и других периодических изданиях 1920-х годов. В 1924—1925 годах работала редактором в Госиздате в отделе массовой литературы (после реорганизации — сектор крестьянской литературы)[1][2][3][4].

В начале 1920-х годов в открывшемся на Тверской кафе «Стойло Пегаса» познакомилась с Сергеем Есениным. Поэт стал бывать в гостях у Берзинь, посещал её в редакции Госиздата. Анна Берзинь участвовала в его жизненных коллизиях и издательских делах, стала адресатом его писем и лирики. В 1924—1925 годах готовила к печати Собрание сочинений Есенина в Госиздате. Известно 11 писем и 3 дарственных надписи Есенина Берзинь и 5 её писем к поэту[1][5][К 1]. К А. Берзинь обращено есенинское стихотворение «Самые лучшие минуты» (1925)[7]:

Самые лучшие минуты
Были у милой Анюты.
Её взоры, как синие дверцы,
В них любовь моя,
в них и сердце[К 2].

Поворот судьбы. Арест, лагерь, ссылка

Во второй половине 1920-х годов Берзинь работала в журнале «Иностранная литература». Весной 1929 года вместе с сотрудниками журнала отправилась на встречу приехавшего в Москву польского писателя Бруно Ясенского, высланного из Франции после публикации романа «Я жгу Париж» (фр. «Je brûle Paris», 1928). Познакомившись на вокзале, они не расставались до самого ареста писателя. Вместе со своими двумя дочерьми Берзинь воспитывала его сына от первого брака Андрея[4][9][5].

В начале 1930-х годов А. Берзинь и Бруно Ясенский принимали участие в создании книги «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина»[10]. А. Берзинь в соавторстве с коллегами написаны главы «Люди меняют профессию», «Каналоармейцы», «Весна проверяет канал» (6, 7, 11)[11].

В 1937 году Бруно Ясенский исключён из Союза писателей и арестован по обвинению в контрреволюционной деятельности[К 3]. В Союзе писателей состоялось партсобрание, где от А. Берзинь требовали отречения от мужа, объявленного «врагом народа». Она отрекаться отказалась и была исключена из партии. Вскоре последовал её арест[К 4]. По обвинению в связях с польской разведкой была приговорена в 8 годам лагерей и 3 годам ссылки[4].

Срок А. А. Берзинь отбывала в Коми АССР, в Севжелдорлаге МВД СССР в посёлке Княж-Погост. Руководила коллективом лагерной художественной самодеятельности, работала медсестрой в лагерной больнице. В 1951 году в связи с ужесточением режима была отправлена на поселение на Кольский полуостров, на станцию Колу под Мурманском. В 1952 году при содействии начальника лагеря С. И. Шемена была возвращена в Княж-Погост, где оставалась до реабилитации[14][5]. «Умевшая быть беспощадной и язвительной, Анна Абрамовна многое презирала, жила с каким-то душевным отчаянием, даже вызовом», — вспоминала солагерница Берзинь актриса Т. В. Петкевич[15].

А. А. Берзинь сохранила рукопись неоконченного романа Бруно Ясенского «Заговор равнодушных»: в ночь обыска и ареста мужа «„небрежно“ набросила халатик на рукопись, лежавшую на прикроватной тумбочке» — искать там НКВДисты не догадались. Когда Бруно Ясенского увели, Берзинь отвезла роман к матери. Забрать рукопись получилось после окончания лагерного срока. Живя в ссылке, Берзинь хранила её в сыром бараке, под дощатым полом. Написанная чернилами рукопись отсыревала — требовалась регулярная просушка и реставрация[4][5].

После освобождения

Весной 1956 года А. А. Берзинь была реабилитирована, вернулась в Москву. Занималась публикацией произведений расстрелянного мужа Бруно Ясенского, работала над мемуарами о Сергее Есенине[4].

Опубликовать сохранённый роман «Заговор равнодушных» ей удалось в 1956 году в журнале «Новый мир»[16]. В предисловии к публикации Берзинь писала:

Эти главы мне посчастливилось обнаружить в бумагах моего покойного мужа Бруно Ясенского. Рукопись весьма пострадала от времени, но всё же мне удалось восстановить её, отредактировать и подготовить к печати в том виде, в каком она и предлагается теперь читателю[17][18][К 5].

После этой публикации нашёлся пропавший сын Андрей — в 1941 году он бежал из детдома, сменил фамилию «врага народа», работал инженером на заводе в Куйбышеве[7][9][5].

В конце 1950-х годов написала воспоминания о Есенине, которые были опубликованы уже посмертно, в 1965 и 1970 годах и впервые переизданы в 2006-м[19][20][21][5]. «В мою жизнь прочно вошла вся прозаическая и тяжёлая изнаночная сторона жизни Сергея Александровича», — вспоминала Берзинь. По определению мемуаристки, она видела свою задачу в том, чтобы рассказать «подробно и просто» о том, «как из женщины, увлечённой молодым поэтом, быстро минуя влюбленность… стала товарищем, опекуном, на долю которого досталось много нерадостных минут, особенно в последние годы жизни Сергея Александровича»[21].

Анна Абрамовна Берзинь умерла в 1961 году. Похоронена на Новом Донском кладбище в Москве[9][5][22][К 6].

Напишите отзыв о статье "Берзинь, Анна Абрамовна"

Комментарии

  1. По свидетельству Берзинь, «за время знакомства с Есениным она получила от поэта 52 письма и телеграммы, из них 15 писем передала в 1948 году на хранение С. А. Толстой-Есениной»[6].
  2. Датированная 12 июня 1925 года дарственная надпись на сборнике «Берёзовый ситец», подаренном Есениным А. Берзинь, входит в собрания сочинений поэта[8].
  3. Бруно Ясенский расстрелян 17 сентября 1938 года. Реабилитирован 24 декабря 1955 года[12].
  4. В 1938 году был арестован и расстрелян по обвинению в шпионаже и диверсионной деятельности в пользу иностранных государств и её первый муж — герой Гражданской войны О. М. Берзинь. Реабилитирован в 1957 году[13].
  5. Литературовед В. Д. Оскоцкий изложил историю подробнее:
    Рукописный экземпляр начатого романа избежал уничтожения, так как сразу после ареста Бруно и в предвидении собственного ареста А. Берзинь сумела передать его на хранение своей матери. Вернуть рукопись назад удалось лишь после войны, когда А. Берзинь находилась уже не в лагере, а на поселении под Воркутой. Там, в землянке, где жила, и хранила она её, каждодневно подвергая себя опасности нового ареста, который не замедлил бы последовать после любого обыска. Однажды рукопись едва не погибла: вода, затопившая землянку в половодье, размыла строки, и каждую страницу — сокрытый от постороннего взгляда труд, занявший не один месяц, — пришлось восстанавливать заново[18].
  6. Вскоре после её смерти погиб в автомобильной катастрофе её сын Андрей Брунович Ясенский[9][5].

Примечания

  1. 1 2 Есенин, 1999, т. 6, указатель.
  2. Масанов И. Ф. [feb-web.ru/feb/masanov/man/01/man01480.htm Берзинь, Анна Абрамовна] // Масанов И. Ф. Словарь псевдонимов русских писателей, учёных и общественных деятелей : в 4 т. — М., 1960. — Т. 4. — С. 64.
  3. Масанов И. Ф. [feb-web.ru/feb/masanov/map/09/map16828.htm Ложкин, Ф.] // Масанов И. Ф. Словарь псевдонимов русских писателей, учёных и общественных деятелей : в 4 т. — М., 1957. — Т. 2. — С. 125.
  4. 1 2 3 4 5 Пашинина, 2007, с. 61.
  5. 1 2 3 4 5 6 7 8 Кузнецова В. [www.mvestnik.ru/shwpgn.asp?pid=200808191733 А на поселение — под Мурманск, в Колу…] // Мурманский вестник : газета. — 2008. — Вып. 19 августа.
  6. Белоусов, 1970, ч. 2, с. 291
  7. 1 2 Пашинина, 2007, с. 62.
  8. Есенин С. А. Самые лучшие минуты // Собр. соч. : в 5 т. — М. : Худож. лит., 1962. — Т. 5. — С. 254.</span>
  9. 1 2 3 4 Домиль В. [www.jewish.ru/culture/press/2008/12/news994269291.php Человек, не менявший кожу]. Jewish.ru (2 декабря 2008). Проверено 28 февраля 2016.
  10. Беломорско-Балтийский канал…, 1934.
  11. Беломорско-Балтийский канал…, 1998, с. 614.
  12. [www.sakharov-center.ru/asfcd/martirolog/?t=page&id=15893 Мартиролог расстрелянных в Москве и Московской области: Ясенский Бруно]. Сахаровский центр. — Память о бесправии: Компьютерная база данных «Жертвы политических репрессий, расстрелянные и захороненные в Москве и Московской области в период с 1918 по 1953 год». Проверено 29 февраля 2016.
  13. [rosgenea.ru/?alf=2&serchcatal=%C1%E5%F0%E7%E8%ED%FC&r=4 Берзинь Оскар Михайлович]. Центр генеалогических исследований (ЦГИ). Проверено 28 февраля 2016.
  14. Пашинина, 2007, с. 61—62.
  15. Петкевич Т. В. [www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=page&num=6033 Жизнь — сапожок непарный : Воспоминания] / послесл. Б. Ф. Егорова. — СПб.: Астра-Люкс : АТОКСО, 1993. — С. 441. — 502 с.
  16. Новый мир, 1956, № 5—7.
  17. Новый мир, 1956, № 5.
  18. 1 2 Прашкевич Г. [www.e-reading.by/chapter.php/83374/19/Prashkevich_-_Krasnyii_sfinks.html Бруно (Виктор Яковлевич) Ясенский] / Прашкевич Г. — Красный сфинкс: История русской фантастики от В. Ф. Одоевского до Бориса Штерна. — М. : Свиньин и сыновья, 2009. — 720 с. — 500 экз. — ISBN 978-5-98502-088-5.</span>
  19. Берзинь, 1965, с. 17.
  20. Берзинь, 1970, с. 82—100.
  21. 1 2 Берзина, 2006.
  22. [necropolsociety.ru/otchet-124.html Реставрация захоронения Анны Абрамовны Берзинь]. Общество некрополистов (июль 2014). Проверено 28 февраля 2016.
  23. </ol>

Библиография

Рассказы

  • Ложкин Ф. Горбатенький: рассказ. — [М.]: ГИЗ, 1925.
  • Ложкин Ф. Старики / [Анна Берзинь]. — [Л.], 1927; [1933].

Коллективный роман

  • Беломорско-Балтийский канал имени Сталина : История строительства, 1931—1934 гг. = [Заг. на обл. : Канал имени Сталина] / под ред. М. Горького, Л. Авербаха, С. Фирина. — М.: ОГИЗ, 1934. — 616 с. — (История фабрик и заводов). — Репр.: [www.e-reading.mobi/bookreader.php/1025843/Gorkiy_-_Belomorsko-baltiyskiy_kanal_imeni_Stalina.html Беломорско-Балтийский канал имени Сталина : История строительства, 1931—1934 гг.] = [Репр. изд. 1934 г.] / под ред. М. Горького, Л. Авербаха, С. Фирина. — [Б. м.]: [Б. и.], 1998. — 616 с.

Публикации, предисловия

  • Ясенский Бруно. Заговор равнодушных / [предисл. А. Берзинь] // Новый мир : журнал. — М., 1956. — № 5—7.</span>
  • Берзинь А. [Предисл.] // Ясенский Бруно. Избранные произведения : в 2 т. — М.: Худож. лит., 1957. — Т. 1.

Воспоминания

  • Берзинь А. [esenin.ru/o-esenine/vospominaniia/berzin-a-shchedraia-dobrota Щедрая доброта: (Из воспоминаний)] // Огонёк : журнал. — М., 1965. — № 40. — С. 17.
  • Берзинь А. Последние дни Есенина // Кубань : журнал. — Краснодар, 1970. — № 7. — С. 82—100.
  • Берзина А. [esenin.ru/o-esenine/vospominaniia/berzin-a-a-vospominaniia Воспоминания] // Есенин глазами женщин : Антология / сост. П. Фокин. — М.: Амфора, 2006. — ISBN 5-367-00114-9.

Письма

  • Есенин С. А. [ruslit.traumlibrary.net/book/esenin-pss07-06/esenin-pss07-06.html Полное собрание сочинений: в 7 т] / сост. и общ. ред. С. И. Субботина; подгот. текстов и текстологич. коммент. Е. А. Самоделовой и С. И. Субботина ; реальный коммент. А. Н. Захарова, С. П. Кошечкина, С. С. Куняева и др. — М.: Наука ; Голос, 1999. — Т. 6: Письма. — С. по указателю. — 816 с.

Литература

  • Белоусов В. Г. Сергей Есенин: Литературная хроника: в 2 ч. — М.: Сов. Россия, 1970. — Т. 2. — 304 с.+ 448 с. — (Литературная Россия).
  • Пашинина В. С. [litrus.net/book/read/3760?p=61 В защиту Анны Берзинь] // Пашинина В. С. Неизвестный Есенин. — М.: Логос, 2007. — С. 61—62. — ISBN 978-966-581-912-7.

Отрывок, характеризующий Берзинь, Анна Абрамовна

– Доложите князу, что я мост зажигал, – сказал полковник торжественно и весело.
– А коли про потерю спросят?
– Пустячок! – пробасил полковник, – два гусара ранено, и один наповал , – сказал он с видимою радостью, не в силах удержаться от счастливой улыбки, звучно отрубая красивое слово наповал .


Преследуемая стотысячною французскою армией под начальством Бонапарта, встречаемая враждебно расположенными жителями, не доверяя более своим союзникам, испытывая недостаток продовольствия и принужденная действовать вне всех предвидимых условий войны, русская тридцатипятитысячная армия, под начальством Кутузова, поспешно отступала вниз по Дунаю, останавливаясь там, где она бывала настигнута неприятелем, и отбиваясь ариергардными делами, лишь насколько это было нужно для того, чтоб отступать, не теряя тяжестей. Были дела при Ламбахе, Амштетене и Мельке; но, несмотря на храбрость и стойкость, признаваемую самим неприятелем, с которою дрались русские, последствием этих дел было только еще быстрейшее отступление. Австрийские войска, избежавшие плена под Ульмом и присоединившиеся к Кутузову у Браунау, отделились теперь от русской армии, и Кутузов был предоставлен только своим слабым, истощенным силам. Защищать более Вену нельзя было и думать. Вместо наступательной, глубоко обдуманной, по законам новой науки – стратегии, войны, план которой был передан Кутузову в его бытность в Вене австрийским гофкригсратом, единственная, почти недостижимая цель, представлявшаяся теперь Кутузову, состояла в том, чтобы, не погубив армии подобно Маку под Ульмом, соединиться с войсками, шедшими из России.
28 го октября Кутузов с армией перешел на левый берег Дуная и в первый раз остановился, положив Дунай между собой и главными силами французов. 30 го он атаковал находившуюся на левом берегу Дуная дивизию Мортье и разбил ее. В этом деле в первый раз взяты трофеи: знамя, орудия и два неприятельские генерала. В первый раз после двухнедельного отступления русские войска остановились и после борьбы не только удержали поле сражения, но прогнали французов. Несмотря на то, что войска были раздеты, изнурены, на одну треть ослаблены отсталыми, ранеными, убитыми и больными; несмотря на то, что на той стороне Дуная были оставлены больные и раненые с письмом Кутузова, поручавшим их человеколюбию неприятеля; несмотря на то, что большие госпитали и дома в Кремсе, обращенные в лазареты, не могли уже вмещать в себе всех больных и раненых, – несмотря на всё это, остановка при Кремсе и победа над Мортье значительно подняли дух войска. Во всей армии и в главной квартире ходили самые радостные, хотя и несправедливые слухи о мнимом приближении колонн из России, о какой то победе, одержанной австрийцами, и об отступлении испуганного Бонапарта.
Князь Андрей находился во время сражения при убитом в этом деле австрийском генерале Шмите. Под ним была ранена лошадь, и сам он был слегка оцарапан в руку пулей. В знак особой милости главнокомандующего он был послан с известием об этой победе к австрийскому двору, находившемуся уже не в Вене, которой угрожали французские войска, а в Брюнне. В ночь сражения, взволнованный, но не усталый(несмотря на свое несильное на вид сложение, князь Андрей мог переносить физическую усталость гораздо лучше самых сильных людей), верхом приехав с донесением от Дохтурова в Кремс к Кутузову, князь Андрей был в ту же ночь отправлен курьером в Брюнн. Отправление курьером, кроме наград, означало важный шаг к повышению.
Ночь была темная, звездная; дорога чернелась между белевшим снегом, выпавшим накануне, в день сражения. То перебирая впечатления прошедшего сражения, то радостно воображая впечатление, которое он произведет известием о победе, вспоминая проводы главнокомандующего и товарищей, князь Андрей скакал в почтовой бричке, испытывая чувство человека, долго ждавшего и, наконец, достигшего начала желаемого счастия. Как скоро он закрывал глаза, в ушах его раздавалась пальба ружей и орудий, которая сливалась со стуком колес и впечатлением победы. То ему начинало представляться, что русские бегут, что он сам убит; но он поспешно просыпался, со счастием как будто вновь узнавал, что ничего этого не было, и что, напротив, французы бежали. Он снова вспоминал все подробности победы, свое спокойное мужество во время сражения и, успокоившись, задремывал… После темной звездной ночи наступило яркое, веселое утро. Снег таял на солнце, лошади быстро скакали, и безразлично вправе и влеве проходили новые разнообразные леса, поля, деревни.
На одной из станций он обогнал обоз русских раненых. Русский офицер, ведший транспорт, развалясь на передней телеге, что то кричал, ругая грубыми словами солдата. В длинных немецких форшпанах тряслось по каменистой дороге по шести и более бледных, перевязанных и грязных раненых. Некоторые из них говорили (он слышал русский говор), другие ели хлеб, самые тяжелые молча, с кротким и болезненным детским участием, смотрели на скачущего мимо их курьера.
Князь Андрей велел остановиться и спросил у солдата, в каком деле ранены. «Позавчера на Дунаю», отвечал солдат. Князь Андрей достал кошелек и дал солдату три золотых.
– На всех, – прибавил он, обращаясь к подошедшему офицеру. – Поправляйтесь, ребята, – обратился он к солдатам, – еще дела много.
– Что, г. адъютант, какие новости? – спросил офицер, видимо желая разговориться.
– Хорошие! Вперед, – крикнул он ямщику и поскакал далее.
Уже было совсем темно, когда князь Андрей въехал в Брюнн и увидал себя окруженным высокими домами, огнями лавок, окон домов и фонарей, шумящими по мостовой красивыми экипажами и всею тою атмосферой большого оживленного города, которая всегда так привлекательна для военного человека после лагеря. Князь Андрей, несмотря на быструю езду и бессонную ночь, подъезжая ко дворцу, чувствовал себя еще более оживленным, чем накануне. Только глаза блестели лихорадочным блеском, и мысли изменялись с чрезвычайною быстротой и ясностью. Живо представились ему опять все подробности сражения уже не смутно, но определенно, в сжатом изложении, которое он в воображении делал императору Францу. Живо представились ему случайные вопросы, которые могли быть ему сделаны,и те ответы,которые он сделает на них.Он полагал,что его сейчас же представят императору. Но у большого подъезда дворца к нему выбежал чиновник и, узнав в нем курьера, проводил его на другой подъезд.
– Из коридора направо; там, Euer Hochgeboren, [Ваше высокородие,] найдете дежурного флигель адъютанта, – сказал ему чиновник. – Он проводит к военному министру.
Дежурный флигель адъютант, встретивший князя Андрея, попросил его подождать и пошел к военному министру. Через пять минут флигель адъютант вернулся и, особенно учтиво наклонясь и пропуская князя Андрея вперед себя, провел его через коридор в кабинет, где занимался военный министр. Флигель адъютант своею изысканною учтивостью, казалось, хотел оградить себя от попыток фамильярности русского адъютанта. Радостное чувство князя Андрея значительно ослабело, когда он подходил к двери кабинета военного министра. Он почувствовал себя оскорбленным, и чувство оскорбления перешло в то же мгновенье незаметно для него самого в чувство презрения, ни на чем не основанного. Находчивый же ум в то же мгновение подсказал ему ту точку зрения, с которой он имел право презирать и адъютанта и военного министра. «Им, должно быть, очень легко покажется одерживать победы, не нюхая пороха!» подумал он. Глаза его презрительно прищурились; он особенно медленно вошел в кабинет военного министра. Чувство это еще более усилилось, когда он увидал военного министра, сидевшего над большим столом и первые две минуты не обращавшего внимания на вошедшего. Военный министр опустил свою лысую, с седыми висками, голову между двух восковых свечей и читал, отмечая карандашом, бумаги. Он дочитывал, не поднимая головы, в то время как отворилась дверь и послышались шаги.
– Возьмите это и передайте, – сказал военный министр своему адъютанту, подавая бумаги и не обращая еще внимания на курьера.
Князь Андрей почувствовал, что либо из всех дел, занимавших военного министра, действия кутузовской армии менее всего могли его интересовать, либо нужно было это дать почувствовать русскому курьеру. «Но мне это совершенно всё равно», подумал он. Военный министр сдвинул остальные бумаги, сровнял их края с краями и поднял голову. У него была умная и характерная голова. Но в то же мгновение, как он обратился к князю Андрею, умное и твердое выражение лица военного министра, видимо, привычно и сознательно изменилось: на лице его остановилась глупая, притворная, не скрывающая своего притворства, улыбка человека, принимающего одного за другим много просителей.
– От генерала фельдмаршала Кутузова? – спросил он. – Надеюсь, хорошие вести? Было столкновение с Мортье? Победа? Пора!
Он взял депешу, которая была на его имя, и стал читать ее с грустным выражением.
– Ах, Боже мой! Боже мой! Шмит! – сказал он по немецки. – Какое несчастие, какое несчастие!
Пробежав депешу, он положил ее на стол и взглянул на князя Андрея, видимо, что то соображая.
– Ах, какое несчастие! Дело, вы говорите, решительное? Мортье не взят, однако. (Он подумал.) Очень рад, что вы привезли хорошие вести, хотя смерть Шмита есть дорогая плата за победу. Его величество, верно, пожелает вас видеть, но не нынче. Благодарю вас, отдохните. Завтра будьте на выходе после парада. Впрочем, я вам дам знать.
Исчезнувшая во время разговора глупая улыбка опять явилась на лице военного министра.
– До свидания, очень благодарю вас. Государь император, вероятно, пожелает вас видеть, – повторил он и наклонил голову.
Когда князь Андрей вышел из дворца, он почувствовал, что весь интерес и счастие, доставленные ему победой, оставлены им теперь и переданы в равнодушные руки военного министра и учтивого адъютанта. Весь склад мыслей его мгновенно изменился: сражение представилось ему давнишним, далеким воспоминанием.


Князь Андрей остановился в Брюнне у своего знакомого, русского дипломата .Билибина.
– А, милый князь, нет приятнее гостя, – сказал Билибин, выходя навстречу князю Андрею. – Франц, в мою спальню вещи князя! – обратился он к слуге, провожавшему Болконского. – Что, вестником победы? Прекрасно. А я сижу больной, как видите.
Князь Андрей, умывшись и одевшись, вышел в роскошный кабинет дипломата и сел за приготовленный обед. Билибин покойно уселся у камина.
Князь Андрей не только после своего путешествия, но и после всего похода, во время которого он был лишен всех удобств чистоты и изящества жизни, испытывал приятное чувство отдыха среди тех роскошных условий жизни, к которым он привык с детства. Кроме того ему было приятно после австрийского приема поговорить хоть не по русски (они говорили по французски), но с русским человеком, который, он предполагал, разделял общее русское отвращение (теперь особенно живо испытываемое) к австрийцам.
Билибин был человек лет тридцати пяти, холостой, одного общества с князем Андреем. Они были знакомы еще в Петербурге, но еще ближе познакомились в последний приезд князя Андрея в Вену вместе с Кутузовым. Как князь Андрей был молодой человек, обещающий пойти далеко на военном поприще, так, и еще более, обещал Билибин на дипломатическом. Он был еще молодой человек, но уже немолодой дипломат, так как он начал служить с шестнадцати лет, был в Париже, в Копенгагене и теперь в Вене занимал довольно значительное место. И канцлер и наш посланник в Вене знали его и дорожили им. Он был не из того большого количества дипломатов, которые обязаны иметь только отрицательные достоинства, не делать известных вещей и говорить по французски для того, чтобы быть очень хорошими дипломатами; он был один из тех дипломатов, которые любят и умеют работать, и, несмотря на свою лень, он иногда проводил ночи за письменным столом. Он работал одинаково хорошо, в чем бы ни состояла сущность работы. Его интересовал не вопрос «зачем?», а вопрос «как?». В чем состояло дипломатическое дело, ему было всё равно; но составить искусно, метко и изящно циркуляр, меморандум или донесение – в этом он находил большое удовольствие. Заслуги Билибина ценились, кроме письменных работ, еще и по его искусству обращаться и говорить в высших сферах.
Билибин любил разговор так же, как он любил работу, только тогда, когда разговор мог быть изящно остроумен. В обществе он постоянно выжидал случая сказать что нибудь замечательное и вступал в разговор не иначе, как при этих условиях. Разговор Билибина постоянно пересыпался оригинально остроумными, законченными фразами, имеющими общий интерес.
Эти фразы изготовлялись во внутренней лаборатории Билибина, как будто нарочно, портативного свойства, для того, чтобы ничтожные светские люди удобно могли запоминать их и переносить из гостиных в гостиные. И действительно, les mots de Bilibine se colportaient dans les salons de Vienne, [Отзывы Билибина расходились по венским гостиным] и часто имели влияние на так называемые важные дела.
Худое, истощенное, желтоватое лицо его было всё покрыто крупными морщинами, которые всегда казались так чистоплотно и старательно промыты, как кончики пальцев после бани. Движения этих морщин составляли главную игру его физиономии. То у него морщился лоб широкими складками, брови поднимались кверху, то брови спускались книзу, и у щек образовывались крупные морщины. Глубоко поставленные, небольшие глаза всегда смотрели прямо и весело.
– Ну, теперь расскажите нам ваши подвиги, – сказал он.
Болконский самым скромным образом, ни разу не упоминая о себе, рассказал дело и прием военного министра.
– Ils m'ont recu avec ma nouvelle, comme un chien dans un jeu de quilles, [Они приняли меня с этою вестью, как принимают собаку, когда она мешает игре в кегли,] – заключил он.