Беринг, Эмиль Адольф фон

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Эмиль Адольф фон Беринг
Emil Adolf von Behring
Место рождения:

Хансдорф, Пруссия

Место смерти:

Марбург, Германия

Научная сфера:

медик (инфекционные заболевания)

Альма-матер:

Кёнигсбергский университет

Известные ученики:

Йоханнес Фибигер

Известен как:

открывший сывороточную терапию

Награды и премии:

Нобелевская премия по физиологии и медицине (1901)

Эмиль Адольф фон Бе́ринг (нем. Emil Adolf von Behring; 15 марта 1854, Хансдорф, Пруссия (de:Ławice, ныне Илава (гмина)) — 31 марта 1917, Марбург) — немецкий врач, создатель противодифтерийной сыворотки, лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине (1901).





Биография

Эмиль Беринг родился в Хансдорфе (ныне Польша) в многодетной семье прусского учителя Августа Георга Беринга. Отец Эмиля надеялся, что мальчик выберет одну из традиционных для семьи профессий — преподавание или теологию. Для того, чтобы получить среднее образование, Эмилю пришлось покинуть отчий дом в раннем детстве: уже в одиннадцать лет он стал гимназистом в Хохенштейне (Восточная Пруссия).

У Беринга рано проявился интерес к медицине. Однако, понимая, что финансовое положение семьи не позволяет ему учиться в высшем медицинском учебном заведении, он по настоянию своего отца поступил в Кёнигсбергский университет на факультет теологии. Но вскоре счастливый случай вмешался в его жизнь и изменил все планы. Один из гимназических учителей Эмиля подсказал ему, что в Военно-медицинском институте в Берлине он был бы освобожден от платы за учёбу. Занятия будущих военных хирургов были бесплатными, но после окончания учёбы они обязаны были отслужить десять лет в прусской армии. Беринг согласился принять такие требования, и с 1874 года он стал кадетом этого института.

Беринг получил диплом врача в 1880 году. В том же году он прошёл стажировку в берлинской больнице Шарите, а затем получил распределение в кавалерийский полк в Позене (ныне Познань, Польша.) Последующая декада жизни Беринга протекала в армии. Как батальонный врач и хирург, он служил сначала в Западной Пруссии, а затем по его просьбе был переведен в Силезию. Рутина клинической работы никогда не привлекала Беринга, чьи основные интересы относились к научным исследованиям. Ещё в Позене Беринг заинтересовался использованием дезинфицирующих средств в боевых условиях для лечения инфекционных заболеваний, и с тех пор он стремился всецело посвятить себя исследовательской работе. Такая возможность представилась ему в армии в 1887 году, когда он поступил в Боннский фармакологический институт. До демобилизации в 1889 году Беринг успел проработать год в Академии военной медицины в Берлине, занимаясь преимущественно проблемами антисептики. В 1889 году Беринг присоединился к исследовательской группе пионера бактериологических исследований Роберта Коха, где занялся изучением методов лечения дифтерии и столбняка; в 1890 году он совместно с Сибасабуро Китасато показал — в развитие открытий Эмиля Ру и Александра Йерсена, — что в крови переболевших дифтерией или столбняком образуются антитоксины, которые обеспечивают иммунитет к этим болезням как самим переболевшим, так и тем, кому такая кровь будет перелита. В том же году на основе этих открытий был разработан метод лечения кровяной сывороткой.

До начала XX века дифтерия ежегодно уносила тысячи детских жизней, а медицина была бессильна облегчить их страдания и спасти от тяжелой агонии. В рождественскую ночь 1891 года умирающие от дифтерии берлинские дети получили первые уколы новой сыворотки Беринга. Многие из них были спасены, но все же успех был лишь частичным, и сыворотка Беринга не стала надежным средством, спасавшим всех детей.

В этот критический момент на помощь Берингу пришёл его коллега и друг, Пауль Эрлих. Благодаря своим открытиям в иммунологии Эрлих сумел усовершенствовать противодифтерийную сыворотку Беринга, рассчитать правильную дозировку антитоксина и получить высококонцентрированные и очищенные сыворотки, ставшие надежными в клиническом применении. В 1894 году усовершенствованная сыворотка была успешно опробована на 220 больных детях. За спасение детей Берингу в 1901 году была присуждена первая Нобелевская премия по физиологии и медицине «за работу по сывороточной терапии, главным образом за её применение при лечении дифтерии, что открыло новые пути в медицинской науке и дало в руки врачей победоносное оружие против болезни и смерти».

В 1894 году Беринг перешёл в университет в Галле, а в следующем году — в Марбургский университет. Преподавание ему давалось с трудом, и начиная с 1895 года Беринг основал свой институт экспериментальной терапии в Марбурге, которым руководил до конца жизни. Впоследствии, в 1914 году при институте Беринга была основана компания по производству противостолбнячной и противодифтерийной вакцины. В ходе первой мировой войны Беринг достиг нового триумфа в борьбе с микробами, когда его противостолбнячная вакцина помогла сохранить жизни многим немецким солдатам, и за это он был награждён правительством Германии Железным крестом.

Беринг отличался тяжелым и требовательным характером. Он привык работать круглосуточно, забывая о нуждах своего организма. У него было мало близких друзей и последователей, и когда война разлучила его с такими зарубежными коллегами, как Илья Мечников и Эмиль Ру, он впал в депрессию, и его истощенный организм не был в силах справиться с переломом бедра. Осложнение следовало за осложнением, у него образовался ложный сустав, его способность к передвижению стала ограниченной. Прогрессирующая болезнь сделала 63-летнего Беринга старым и дряхлым, и он скончался от скоротечной пневмонии.

Беринг умер в Марбурге (Германия) 31 марта 1917 года. Его имя носит Dade Behring в Марбурге, крупнейшая в мире компания, занимающаяся исключительно клинической диагностикой, а также компания CSL Behring. Также в университете Марбурга существует премия имени Эмиля фон Беринга.

В 1979 г. в честь Эмиля фон Беринга назван кратер на Луне.

Интересные факты

В 1897 году Беринг провел на Капри медовый месяц с Эльзой Спинолла, дочкой берлинского врача. Здесь он приобрёл виллу «Спинола» (ныне «Беринг»), которую в 1909—1911 году снимал Максим Горький.

См. также

Напишите отзыв о статье "Беринг, Эмиль Адольф фон"

Примечания

Литература

Ссылки

Отрывок, характеризующий Беринг, Эмиль Адольф фон

– Хочешь, возьми себе, – говорил офицер, подавая девушке яблоко. Девушка улыбнулась и взяла. Несвицкий, как и все, бывшие на мосту, не спускал глаз с женщин, пока они не проехали. Когда они проехали, опять шли такие же солдаты, с такими же разговорами, и, наконец, все остановились. Как это часто бывает, на выезде моста замялись лошади в ротной повозке, и вся толпа должна была ждать.
– И что становятся? Порядку то нет! – говорили солдаты. – Куда прешь? Чорт! Нет того, чтобы подождать. Хуже того будет, как он мост подожжет. Вишь, и офицера то приперли, – говорили с разных сторон остановившиеся толпы, оглядывая друг друга, и всё жались вперед к выходу.
Оглянувшись под мост на воды Энса, Несвицкий вдруг услышал еще новый для него звук, быстро приближающегося… чего то большого и чего то шлепнувшегося в воду.
– Ишь ты, куда фатает! – строго сказал близко стоявший солдат, оглядываясь на звук.
– Подбадривает, чтобы скорей проходили, – сказал другой неспокойно.
Толпа опять тронулась. Несвицкий понял, что это было ядро.
– Эй, казак, подавай лошадь! – сказал он. – Ну, вы! сторонись! посторонись! дорогу!
Он с большим усилием добрался до лошади. Не переставая кричать, он тронулся вперед. Солдаты пожались, чтобы дать ему дорогу, но снова опять нажали на него так, что отдавили ему ногу, и ближайшие не были виноваты, потому что их давили еще сильнее.
– Несвицкий! Несвицкий! Ты, г'ожа! – послышался в это время сзади хриплый голос.
Несвицкий оглянулся и увидал в пятнадцати шагах отделенного от него живою массой двигающейся пехоты красного, черного, лохматого, в фуражке на затылке и в молодецки накинутом на плече ментике Ваську Денисова.
– Вели ты им, чег'тям, дьяволам, дать дог'огу, – кричал. Денисов, видимо находясь в припадке горячности, блестя и поводя своими черными, как уголь, глазами в воспаленных белках и махая невынутою из ножен саблей, которую он держал такою же красною, как и лицо, голою маленькою рукой.
– Э! Вася! – отвечал радостно Несвицкий. – Да ты что?
– Эскадг'ону пг'ойти нельзя, – кричал Васька Денисов, злобно открывая белые зубы, шпоря своего красивого вороного, кровного Бедуина, который, мигая ушами от штыков, на которые он натыкался, фыркая, брызгая вокруг себя пеной с мундштука, звеня, бил копытами по доскам моста и, казалось, готов был перепрыгнуть через перила моста, ежели бы ему позволил седок. – Что это? как баг'аны! точь в точь баг'аны! Пг'очь… дай дог'огу!… Стой там! ты повозка, чог'т! Саблей изг'ублю! – кричал он, действительно вынимая наголо саблю и начиная махать ею.
Солдаты с испуганными лицами нажались друг на друга, и Денисов присоединился к Несвицкому.
– Что же ты не пьян нынче? – сказал Несвицкий Денисову, когда он подъехал к нему.
– И напиться то вг'емени не дадут! – отвечал Васька Денисов. – Целый день то туда, то сюда таскают полк. Дг'аться – так дг'аться. А то чог'т знает что такое!
– Каким ты щеголем нынче! – оглядывая его новый ментик и вальтрап, сказал Несвицкий.
Денисов улыбнулся, достал из ташки платок, распространявший запах духов, и сунул в нос Несвицкому.
– Нельзя, в дело иду! выбг'ился, зубы вычистил и надушился.
Осанистая фигура Несвицкого, сопровождаемая казаком, и решительность Денисова, махавшего саблей и отчаянно кричавшего, подействовали так, что они протискались на ту сторону моста и остановили пехоту. Несвицкий нашел у выезда полковника, которому ему надо было передать приказание, и, исполнив свое поручение, поехал назад.
Расчистив дорогу, Денисов остановился у входа на мост. Небрежно сдерживая рвавшегося к своим и бившего ногой жеребца, он смотрел на двигавшийся ему навстречу эскадрон.
По доскам моста раздались прозрачные звуки копыт, как будто скакало несколько лошадей, и эскадрон, с офицерами впереди по четыре человека в ряд, растянулся по мосту и стал выходить на ту сторону.
Остановленные пехотные солдаты, толпясь в растоптанной у моста грязи, с тем особенным недоброжелательным чувством отчужденности и насмешки, с каким встречаются обыкновенно различные роды войск, смотрели на чистых, щеголеватых гусар, стройно проходивших мимо их.
– Нарядные ребята! Только бы на Подновинское!
– Что от них проку! Только напоказ и водят! – говорил другой.
– Пехота, не пыли! – шутил гусар, под которым лошадь, заиграв, брызнула грязью в пехотинца.
– Прогонял бы тебя с ранцем перехода два, шнурки то бы повытерлись, – обтирая рукавом грязь с лица, говорил пехотинец; – а то не человек, а птица сидит!
– То то бы тебя, Зикин, на коня посадить, ловок бы ты был, – шутил ефрейтор над худым, скрюченным от тяжести ранца солдатиком.
– Дубинку промеж ног возьми, вот тебе и конь буде, – отозвался гусар.


Остальная пехота поспешно проходила по мосту, спираясь воронкой у входа. Наконец повозки все прошли, давка стала меньше, и последний батальон вступил на мост. Одни гусары эскадрона Денисова оставались по ту сторону моста против неприятеля. Неприятель, вдалеке видный с противоположной горы, снизу, от моста, не был еще виден, так как из лощины, по которой текла река, горизонт оканчивался противоположным возвышением не дальше полуверсты. Впереди была пустыня, по которой кое где шевелились кучки наших разъездных казаков. Вдруг на противоположном возвышении дороги показались войска в синих капотах и артиллерия. Это были французы. Разъезд казаков рысью отошел под гору. Все офицеры и люди эскадрона Денисова, хотя и старались говорить о постороннем и смотреть по сторонам, не переставали думать только о том, что было там, на горе, и беспрестанно всё вглядывались в выходившие на горизонт пятна, которые они признавали за неприятельские войска. Погода после полудня опять прояснилась, солнце ярко спускалось над Дунаем и окружающими его темными горами. Было тихо, и с той горы изредка долетали звуки рожков и криков неприятеля. Между эскадроном и неприятелями уже никого не было, кроме мелких разъездов. Пустое пространство, саженей в триста, отделяло их от него. Неприятель перестал стрелять, и тем яснее чувствовалась та строгая, грозная, неприступная и неуловимая черта, которая разделяет два неприятельские войска.
«Один шаг за эту черту, напоминающую черту, отделяющую живых от мертвых, и – неизвестность страдания и смерть. И что там? кто там? там, за этим полем, и деревом, и крышей, освещенной солнцем? Никто не знает, и хочется знать; и страшно перейти эту черту, и хочется перейти ее; и знаешь, что рано или поздно придется перейти ее и узнать, что там, по той стороне черты, как и неизбежно узнать, что там, по ту сторону смерти. А сам силен, здоров, весел и раздражен и окружен такими здоровыми и раздраженно оживленными людьми». Так ежели и не думает, то чувствует всякий человек, находящийся в виду неприятеля, и чувство это придает особенный блеск и радостную резкость впечатлений всему происходящему в эти минуты.
На бугре у неприятеля показался дымок выстрела, и ядро, свистя, пролетело над головами гусарского эскадрона. Офицеры, стоявшие вместе, разъехались по местам. Гусары старательно стали выравнивать лошадей. В эскадроне всё замолкло. Все поглядывали вперед на неприятеля и на эскадронного командира, ожидая команды. Пролетело другое, третье ядро. Очевидно, что стреляли по гусарам; но ядро, равномерно быстро свистя, пролетало над головами гусар и ударялось где то сзади. Гусары не оглядывались, но при каждом звуке пролетающего ядра, будто по команде, весь эскадрон с своими однообразно разнообразными лицами, сдерживая дыханье, пока летело ядро, приподнимался на стременах и снова опускался. Солдаты, не поворачивая головы, косились друг на друга, с любопытством высматривая впечатление товарища. На каждом лице, от Денисова до горниста, показалась около губ и подбородка одна общая черта борьбы, раздраженности и волнения. Вахмистр хмурился, оглядывая солдат, как будто угрожая наказанием. Юнкер Миронов нагибался при каждом пролете ядра. Ростов, стоя на левом фланге на своем тронутом ногами, но видном Грачике, имел счастливый вид ученика, вызванного перед большою публикой к экзамену, в котором он уверен, что отличится. Он ясно и светло оглядывался на всех, как бы прося обратить внимание на то, как он спокойно стоит под ядрами. Но и в его лице та же черта чего то нового и строгого, против его воли, показывалась около рта.