Бернштам, Татьяна Александровна

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Татьяна Александровна Бернштам
Дата рождения:

1 ноября 1935(1935-11-01)

Дата смерти:

13 апреля 2008(2008-04-13) (72 года)

Страна:

СССР, Россия

Научная сфера:

этнография, этнология, фольклористика, этническая история

Место работы:

Музей антропологии и этнографии РАН

Учёная степень:

доктор исторических наук

Учёное звание:

профессор

Альма-матер:

Ленинградский университет

Научный руководитель:

К. В. Чистов

Татья́на Алекса́ндровна Берншта́м (1 ноября 1935, Ленинград, СССР — 13 апреля 2008, Санкт-Петербург, Россия) — советский и российский этнограф, этнолог и фольклорист. Доктор исторических наук, профессор, главный научный сотрудник Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого Российской Академии наук (МАЭ РАН), заведующая отделом русской и славянской этнографии. Исследовательница восточно-славянской этнографии и фольклора включая традиционную культуру Русского Севера, феноменологии и символизма народной культуры, славянских мифообрядовых традиций и этнокультурных аспектов стихийного христианства.





Ранние годы

Родилась в Ленинграде, её отец А. Н. Бернштам — профессор Ленинградского университета, советский археолог и историк-востоковед. Во время Великой Отечественной войны была эвакуирована вместе с другими ленинградскими детьми в детский дом в с. Тетюши, Куйбышевской области. После снятия блокады вернулась в Ленинград, где закончила среднюю школу. Училась на историческом факультете Ленинградского государственного университета, где познакомилась со своим будущим мужем — археологом Олегом Владимировичем Овсянниковым.

Формирование научных интересов

После окончания университета в 1959 году распределилась на работу в Архангельск, став научным сотрудником Архангельского областного краеведческого музея. Заинтересовавшись материальной и духовной культурой народов Севера, Т. А. Бернштам начиная с 1959 года и до конца 1980-х годов вела сбор полевого материала и проводила исследования на территории Архангельской, Мурманской, Вологодской областей и Карельской АССР.

Татьяна Александровна Бернштам стала этнографом по зову сердца в то время, когда эта наука не считалась важной или престижной. Позднее, Т. А. Бернштам с присущим ей легким юмором вспоминала:

А про специальность нашу я поняла, что заниматься культурой народа — это самое нужное дело, ещё не осознав, что это: этнография, фольклор — неважно, живой культурой — я должна это записывать, сохранять, нести — не знаю, все, что угодно делать… Это ещё мы ездили с Олегом… Однажды мы с ним на лошадях, в Шенкурском уезде, в лесном районе, в дождь, ливень страшный, забрались — искали мы какое-то городище. А Олег, значит, пошел собирать информацию в местную деревню, а со мной разговорился местный пастух. Спросил, что мы, собственно, делаем. Я говорю: «Ну вот, муж, говорю… а я, говорю, — я вот хочу собирать это…». Он говорит: «Слушай, какая у тебя замечательная будет профессия. После пастуха — самая лучшая»[1].

— Т.А. Бернштам

Летние экспедиции и работа в фондах Архангельского областного краеведческого музея и других музейных собраниях Русского Севера зимой позволили Т. А. Бернштам погрузиться в вещественный и духовный мир народной культуры Русского Севера. Она уделяла особое внимание вопросам этнографии поморов и внесла важный вклад в собирание, изучение и сохранение поморского культурного наследия. Во время экспедиций, Т. А. Бернштам не только записывала народный обрядовый фольклор, плачи, причеть и сказки, но и сама с удовольствием пела вместе с жительницами северных деревень. Записи музыкального, песенного фольклора осуществлялись в том числе в совместных экспедициях с В. А. Лапиным[2]. В 1960—1970-е годы в печати появились ранние научные работы Т. А. Бернштам по поморской промысловой артели, истории освоения Русского Севера, традиционному праздничному календарю и свадебной обрядности. Она первой исследовала тему о месте, роли и функции рукоделия в детства, отрочестве, молодости и в старости в жизни поморских женщин, раскрыла мифологический аспект рукоделия.

Начало научной деятельности

В 1962 году Т. А. Бернштам поступила в очную аспирантуру Ленинградского отделения Института этнографии АН СССР, где её учителем стал Кирилл Васильевич Чистов. В качестве реферата по специальности она представила рукопись о берестяных и деревянных брачных венцах, которая была опубликована в журнале «Советская этнография»[3]. Это статья стала первой научной публикацией Т. А. Бернштам. В 1978 году вышла её первая монография[4], посвященная поморам, в 1983 г. — вторая[5], продолжившая изучение поморов как этнографической группы. Эти книги вошли в классический фонд этнографической литературы.

После окончания аспирантуры поступила на работу в Ленинградское отделение Института этнографии АН СССР (в настоящее время Музей антропологии и этнографии им. Петра Великого РАН). В 1968 году защитила кандидатскую диссертацию на тему «Промысловые зверобойные артели Зимнего берега Белого моря в ХIХ-ХХ веках»[6]. Русский Север, включая историю и проблемы его освоения, особенности формирования этнического состава населения, культурные традиции, — стал сферой интересов молодого ученого.

В последующей научной деятельности и публикациях Т. А. Бернштам на первый план выходят более общие проблемы народной культуры. Так, в авторской монографии изданной в 1988 году она проанализировала русскую общинную обрядовую жизнь[7]. По этому исследованию Т. А. Бернштам защитила докторскую диссертацию и получила степень доктора исторических наук. Новизна её работы состояла в применении феноменологического метода в этнографии.

Научная зрелость

В 1992 году Т. А. Бернштам стала заведующей отдела этнографии восточных славян Ленинградского отделения Института этнографии РАН, сменив на этом посту своего учителя, выдающегося фольклориста и этнографа К. В. Чистова. В 1990 году Институт этнографии РАН переименован в Институт этнологии и антропологии им. Н. Н. Миклухо-Маклая АН СССР, а в 1992 году на базе Ленинградского филиала Института этнологии и антропологии РАН был организован Музей антропологии и этнографии имени Петра Великого (Кунсткамера) РАН.

Изучение различных аспектов традиционной народной культуры продолжилось в ряде других работ. Т. А. Бернштам стала ответственным редактором вышедшего в 1999 года сборника «Женщина и вещественный мир культуры у народов России и Европы»[8].

Более поздние книги и статьи Т. А. Бернштам обращаются к теме христианских аспектов народной культуры и духовных основ жизни русского крестьянства. Эта тема оказалась мало изученной в советское время из-за определенной переоценки материальных факторов социальной организации повседневности.

В 2000—2005 годах она завершает работу по исследованию народного православия и публикует две монографии положившие начало новому направлению в современной российской этнографии — церковной этнографии: «Молодость в символизме переходных обрядов восточных славян: Учение и опыт Церкви в народном христианстве» и «Приходская жизнь русской деревни: очерки по церковной этнографии»[9][10]. Уже после смерти Т. А. Бернштам вышли в печати две её книги, в которые были включены работы прежних лет: «Народная культура Поморья» и «Герой и его женщины: образы предков в мифологии восточных славян».

Музейная деятельность

Занимаясь этнографическими, этнологическими и фольклорными научными изысканиями, Т. А. Бернштам не отказалась от музейной работы. Она состояла членом Ученых советов Государственного музея этнографии народов СССР (ГМЭ) в Ленинграде и музеев на открытом воздухе: Государственного историко-художественного и архитектурного музея-заповедника «Малые Корелы» (Архангельск), Государственного историко-архитектурного музея-заповедника на Соловецких островах и Государственного музея-заповедника «Кижи». Под её руководством был построен Двинской сектор в «Малых Корелах», за что коллектив был удостоен Государственной Ломоносовской премии[1]. Участвовала в составлении каталогов и аннотировании вещественных коллекций во многих областных и районных музеях Русского Севера и консультировала при организации их выставок в Норвегии и Финляндии[11]. В 1984 году в Архангельске и на Соловках под руководством Т. А. Бернштам прошла Всесоюзная школа-семинар научных сотрудников музеев под открытым небом.

В 1988 году Т. А. Бернштам предложила концепцию и стала соавтором первой в истории Кунсткамеры выставки по традиционной русской крестьянской культуре — «Женщина и магия: мир русской деревни в ХIХ — начале ХХ в.», которая экспонировалась более года и вызвала большой интерес у посетителей музея.

В 2000 г. в Российском этнографическом музее была открыта масштабная выставка «Христианство в быту и культуре народов России, XIX—XX вв», посвященная 1000-летию христианства в России. Её концепция и план были разработаны Т. А. Бернштам, а в создании этой выставки принимали участие ведущие музеи и научные учреждения Санкт-Петербурга.

Оценка научного вклада

Как ученого-этнографа, Т. А. Бернштам отличало прежде всего вдумчивое и бережное отношение, а также глубокое уважение к русской народной культуре, стремление сохранить и преумножить знание о ней для последующих поколений. Она не была кабинетным ученым и, пока позволяли силы и здоровье, регулярно участвовала в полевых этнографических и фольклорных экспедициях. Как доказательство, в архиве Музей антропологии и этнографии хранятся многочисленные тетрадки её полевых отчетов и дневников экспедиций 1960—1980-х годов[12].

Т. А. Бернштам внесла весомый вклад в развитие советской и российской науки — её полная библиография состоит из 132 записей[13][14], в число которых входят авторские и коллективные монографии, статьи, доклады и сообщения на научных конференциях и симпозиумах, концепции музейных выставок. Её работы раздвинули и углубили понимание этнографии и фольклора восточных славян, этнокультурных аспектов христианства и заложили основы церковной этнографии.

Особо следует выделить вклад Т. А. Бернштам в изучение Русского Севера. Она не только написала ряд ставшими классическими книг и статей по этой теме, но и заинтересовала и привлекла к ней целый ряд историков, археологов, этнографов и фольклористов, будучи редактором пяти выпусков издаваемого Институтом этнографии сборника научных статей «Русский Север»[15].

Всего же, Т. А. Бернштам как научный редактор подготовила к изданию 17 коллективных сборников с разной тематикой и с междисциплинарным составом автором, а также монографии по восточно-славянской и финно-угорской тематике (карелы, вепсы, коми) многих ныне известных этнографов.

Следует также упомянуть прочитанные Т. А. Бернштам лекции в Санкт-Петербурге, Киеве, Алма-Ате, а также в Институте этнологии, Этнографическом музее и Университете Сорбонны в Париже, разработанные ею музейные экспозиции и выставки, и, наконец, созданную ею научную школу с множеством учеников и последователей.

Как обращение к следующему поколению этнографов следует рассматривать слова Т. А. Бернштам о важности личного соприкосновения ученого с изучаемой им народной культурой, произнесенные ею в ходе прочитанных лекций для этнографов в Киеве:

Полевые экспедиции — это возможность ощутить причастность к народной жизни, до известной степени психологически адаптироваться к ней, почувствовать её внутреннюю логику и пульсацию. Если с этнографом подобные процессы происходят, я уверена, что рано или поздно он обнаруживает в себе знания куда более обширного и достоверного порядка, нежели те, которые он целенаправленно собирал в архивах…[16]

Поэтическое дарование

Татьяна Александровна Бернштам была наделена не только аналитическим умом ученого, но и способностью чувственного восприятия мира, выразившегося в незаурядном поэтическом даровании. Профессор Петрозаводской государственной консерватории им. А. К. Глазунова, заслуженный деятель искусств Карелии, композитор Роман Зелинский сочинил музыкальный цикл на стихи Т. А. Бернштам, которая присутствовала на одном из концертов. Помимо собственных стихотворных работ, она занималась переводами из английской поэзии. Её любимыми английскими поэтами были В. Блейк, Дж. Кит, Р. Бёрнс и Э. Б. Браунинг.

Часть написанных ею стихотворений были включены в сборник статей, посвященный её 75-летию[17]:

«Дорога»
Уведи меня, дорога,
от событий, от страданий,
дай почувствовать, дорога,
прелесть вечных ожиданий.
В синей дали неизвестность,
в чистом небе бесконечность…
Дай, дорога, посох в руки,
чтоб отмеривать разлуки.
И когда я у порога
преклоню свои колени,
ты войди в меня, дорога,
нетерпеньем к перемене
(23 октября 1967 года)

Напишите отзыв о статье "Бернштам, Татьяна Александровна"

Примечания

  1. 1 2 Щепанская, Т. В. Найти и сохранить: к семидесятилетию Т. А. Бернштам / Т. В. Щепанская // Живая старина. — 2006. — № 1.
  2. Т. А. Бернштам. Виноградье — песня и обряд / Т. А. Бернштам // Русский Север: проблемы этнографии и фольклора / отв. ред. К. В. Чистов, Т. А. Бернштам. — Л., 1981. — С. 3-109, карты, нотные примеры (совм. с В. А. Лапиным).
  3. Забытый памятник древнерусского искусства (Берестяные и деревянные расписные брачные венцы ХVII в.) // Советская этнография. — 1963. — № 2. — С. 130—134.
  4. Бернштам Т. А. Поморы: формирование групп и система хозяйства / АН СССР; Ин-т этнографии; под ред. К. Р. Чистова. — Л. : Наука, 1978.
  5. Бернштам Т. А. Русская народная культура Поморья в XIX-начале XX в.: этногр. очерки. — Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1983.
  6. Бернштам Т. А. Промысловые зверобойные артели поморов Зимнего берега Белого моря во второй половине ХIХ — первой трети ХХ вв.: Автореф. дис. … канд. ист. наук. Л., 1968.
  7. Бернштам Т. А. Молодежь в обрядовой жизни общины XIX-начала XX в.: половозрастной аспект традиционной культуры. — Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1988. — 277 с.
  8. Женщина и вещественный мир культуры у народов России и Европы / Сб. Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого, т. 47. / Отв. ред.: Бернштам Т. А. — СПб., 1999. [www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/08/08_03/mae_xlvii/ PDF]
  9. Бернштам Т. А. Молодость в символизме переходных обрядов восточных славян: учение и опыт церкви в народном христианстве / Рос. акад. наук, Музей антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера), Центр «Петерб. востоковедение». — СПб.: Петерб. востоковедение, 2000.
  10. Бернштам Т. А. Приходская жизнь русской деревни : очерки по церковной этнографии. — Санкт-Петербург: Петербургское востоковедение, 2005.
  11. Культурное наследие Архангельского Севера: Бернштам Татьяна Александровна [www.cultnord.ru/?act=showItem&id_item=115 Электронный ресурс]
  12. «Уведи меня, дорога»: сборник статей памяти Т. А. Бернштам / Рос. акад. наук, Музей антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН; под ред. Н. Е. Мазаловой и др. — Санкт-Петербург: МАЭ, 2010.
  13. Библиография Т. А. Бернштам / «Уведи меня, дорога»: сборник статей памяти Т. А. Бернштам / Рос. акад. наук, Музей антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН; под ред. Н. Е. Мазаловой и др. — Санкт-Петербург: МАЭ, 2010. — С. 416—424.
  14. [www.kunstkamera.ru:8081/science/rusethn/ruseth_1.htm Научные исследования Т. А. Бернштам] МАЭ РАН
  15. Сб. «Русский Север». Пять выпусков: Л., 1981, 1986, 1992 (совм. с К. В. Чистовым), 1995, 2004.
  16. Новые перспективы в познании и изучении традиционной народной культуры: теория и практика этнографических исследований. — Киев, 1993. — С. 26
  17. «Уведи меня, дорога»: сборник статей памяти Т. А. Бернштам / Рос. акад. наук, Музей антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН; под ред. Н. Е. Мазаловой и др. — Санкт-Петербург: МАЭ, 2010 — С. 391.

Избранные труды Т. А. Бернштам

Книги

  • Поморы: формирование групп и система хозяйства / Т. А. Бернштам; АН СССР; Ин-т этнографии; под ред. К. Р. Чистова. — Л. : Наука, 1978. — 176 с.: ил.
  • Русский народный свадебный обряд: Исследования и материалы / Т. А. Бернштам совм. с К. В. Чистовым. — Л., 1978.
  • Русская народная культура Поморья в XIX-начале XX в.: этногр. очерки / Т. А. Бернштам. — Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1983. — 231 с.: ил.
  • Молодежь в обрядовой жизни общины XIX-начала XX в.: половозрастной аспект традиционной культуры / Т. А. Бернштам. — Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1988. — 277 с.
  • Новые перспективы в познании и изучении традиционной

народной культуры (теория и практика этнографических исследований). / Т. А. Бернштам. — Киев, 1993. — 184 с., (2 изд. — Київ, 1994).

  • Русский Север: к проблеме локал. групп: сб.ст. / Рос. акад. наук; Музей антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера), Рос.фонд фундам. исслед. / Ред.-сост. Т. А. Бернштам. — СПб : МАЭ, 1995. — 317 с.: ил.
  • Женщина и вещественный мир культуры у народов Европы и России: Сб. статей / Сост. Л. С. Лаврентьева, Т. Б. Щепанская; отв. ред. Т. А. Бернштам.- Санкт-Петербург: Петербургское востоковедение, 1999. — 250 с.: ил. — (Сборник Музея антропологии и этнографии / Росс. акад. наук, Музей антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера); т. 47). ISBN 5-85803-122-6 [www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/08/08_03/mae_xlvii/ PDF]
  • Молодость в символизме переходных обрядов восточных славян: учение и опыт церкви в народном христианстве / Т. А. Бернштам; Рос. акад. наук, Музей антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера), Центр «Петерб. востоковедение». — СПб.: Петерб. востоковедение, 2000. — 394 с.: ил.
  • Приходская жизнь русской деревни : очерки по церковной этнографии / Т. А. Бернштам; Рос. акад. наук, Музей антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера). — Санкт-Петербург: Петербургское востоковедение, 2005. — 413 с.: ил.
  • Народная культура Поморья / Т. А. Бернштам. — М., 2009. 427 с.: ил., к., ноты.
  • Герой и его женщины: образы предков в мифологии восточных славян / Т. А. Бернштам. — СПб.: МАЭ РАН, 2011. — 372 с. ISBN 978-5-88431-213-5 [www.kunstkamera.ru/lib/978-5-88431-213-5/ PDF]

Статьи

  • Забытый памятник древнерусского искусства (Берестяные и деревянные расписные брачные венцы ХVII в.) кого Севера : IX—XV вв. / Т. А. Бернштам // Советская этнография. — 1963. — № 2. — С. 130—134.
  • Роль верхневолжской колонизации в освоении Русского Севера : IX—XV вв. / Т. А. Бернштам // Фольклор и этнография Русского Севера: сб.ст. — Л., 1973. — С. 5-29.
  • Виноградье — песня и обряд / Т. А. Бернштам // Русский Север: проблемы этнографии и фольклора / отв. ред. К. В. Чистов, Т. А. Бернштам. — Л., 1981. — С. 3-109, карты, нотные примеры (совм. с В. А. Лапиным).
  • Будни крестьянской семьи: радости и скорби, умеренность (век ХIХ — начало века ХХ) / Т. А. Бернштам // Российская провинция. — 1995. — № 3. — С.164-169. :ил.
  • Локальные группы Двинско-Важского ареала: Духовные факторы в этно- и социокультурных процессах / Т. А. Бернштам // Русский Север: проблемы этнографии и фольклора / отв. ред. К. В. Чистов, Т. А. Бернштам. — СПб., 1995. С. 208—318, илл., карты.
  • «Хитро-мудро рукодельице»: (вышивание — шитье в символизме девичьего совершеннолетия у восточных славян) / Т. А. Бернштам // Женщина и вещественный мир культуры у народов России и Европы (Сб. МАЭ. Т. 47) Отв. ред. Т. А. Бернштам. — СПб., 1999. С. 191—250, илл.
  • Русские легенды о сотворении мира в аспекте народного богословия // Христианство в регионах мира / Отв. ред. Т. А. Бернштам, сост. Т. А. Бернштам, Ю. Ю. Шевченко. — СПб., 2001.
  • Туры, Богородица и богатырь-пьяница / Т. А. Бернштам // Русский Север: Аспекты уникального в этнокультурной истории и народной традиции / Отв. ред. Т. А. Бернштам, составит. Т. А. Бернштам, Ю. Ю. Шевченко. — СПб., 2004.

Указатель работ

  • Татьяна Александровна Бернштам: библиографический указатель / Рос. акад. наук, Музей антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера); авт. предисл.: В. Лапин. — Санкт-Петербург: Кунсткамера, 2005. — 15 с.

Статьи о Т. А. Бернштам

  • Щепанская, Т. В. Найти и сохранить: к семидесятилетию Т. А. Бернштам / Т. В. Щепанская // Живая старина. — 2006. — № 1. — С.54: ил. [www.ruthenia.ru/folklore/bernshtam1.htm Электронный ресурс]
  • «Уведи меня, дорога»: сборник статей памяти Т. А. Бернштам / Рос. акад. наук, Музей антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН; под ред. Н. Е. Мазаловой и др. — Санкт-Петербург: МАЭ, 2010. — 457 с.: ил., портр.: ил., карт. ISBN 978-5-88431-189-3 [www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/01/978-5-88431-189-3/ Содержание]

Ссылки

  • [www.kunstkamera.ru:8081/science/rusethn/ruseth_1.htm Научные исследования Т. А. Бернштам] МАЭ РАН
  • [www.kunstkamera.ru/news_list/science/2008_04_14/ Сообщение о кончине Т. А. Бернштам] МАЭ РАН

Отрывок, характеризующий Бернштам, Татьяна Александровна


Атака 6 го егерского обеспечила отступление правого фланга. В центре действие забытой батареи Тушина, успевшего зажечь Шенграбен, останавливало движение французов. Французы тушили пожар, разносимый ветром, и давали время отступать. Отступление центра через овраг совершалось поспешно и шумно; однако войска, отступая, не путались командами. Но левый фланг, который единовременно был атакован и обходим превосходными силами французов под начальством Ланна и который состоял из Азовского и Подольского пехотных и Павлоградского гусарского полков, был расстроен. Багратион послал Жеркова к генералу левого фланга с приказанием немедленно отступать.
Жерков бойко, не отнимая руки от фуражки, тронул лошадь и поскакал. Но едва только он отъехал от Багратиона, как силы изменили ему. На него нашел непреодолимый страх, и он не мог ехать туда, где было опасно.
Подъехав к войскам левого фланга, он поехал не вперед, где была стрельба, а стал отыскивать генерала и начальников там, где их не могло быть, и потому не передал приказания.
Командование левым флангом принадлежало по старшинству полковому командиру того самого полка, который представлялся под Браунау Кутузову и в котором служил солдатом Долохов. Командование же крайнего левого фланга было предназначено командиру Павлоградского полка, где служил Ростов, вследствие чего произошло недоразумение. Оба начальника были сильно раздражены друг против друга, и в то самое время как на правом фланге давно уже шло дело и французы уже начали наступление, оба начальника были заняты переговорами, которые имели целью оскорбить друг друга. Полки же, как кавалерийский, так и пехотный, были весьма мало приготовлены к предстоящему делу. Люди полков, от солдата до генерала, не ждали сражения и спокойно занимались мирными делами: кормлением лошадей в коннице, собиранием дров – в пехоте.
– Есть он, однако, старше моего в чином, – говорил немец, гусарский полковник, краснея и обращаясь к подъехавшему адъютанту, – то оставляяй его делать, как он хочет. Я своих гусар не могу жертвовать. Трубач! Играй отступление!
Но дело становилось к спеху. Канонада и стрельба, сливаясь, гремели справа и в центре, и французские капоты стрелков Ланна проходили уже плотину мельницы и выстраивались на этой стороне в двух ружейных выстрелах. Пехотный полковник вздрагивающею походкой подошел к лошади и, взлезши на нее и сделавшись очень прямым и высоким, поехал к павлоградскому командиру. Полковые командиры съехались с учтивыми поклонами и со скрываемою злобой в сердце.
– Опять таки, полковник, – говорил генерал, – не могу я, однако, оставить половину людей в лесу. Я вас прошу , я вас прошу , – повторил он, – занять позицию и приготовиться к атаке.
– А вас прошу не мешивайтся не свое дело, – отвечал, горячась, полковник. – Коли бы вы был кавалерист…
– Я не кавалерист, полковник, но я русский генерал, и ежели вам это неизвестно…
– Очень известно, ваше превосходительство, – вдруг вскрикнул, трогая лошадь, полковник, и делаясь красно багровым. – Не угодно ли пожаловать в цепи, и вы будете посмотрейть, что этот позиция никуда негодный. Я не хочу истребить своя полка для ваше удовольствие.
– Вы забываетесь, полковник. Я не удовольствие свое соблюдаю и говорить этого не позволю.
Генерал, принимая приглашение полковника на турнир храбрости, выпрямив грудь и нахмурившись, поехал с ним вместе по направлению к цепи, как будто всё их разногласие должно было решиться там, в цепи, под пулями. Они приехали в цепь, несколько пуль пролетело над ними, и они молча остановились. Смотреть в цепи нечего было, так как и с того места, на котором они прежде стояли, ясно было, что по кустам и оврагам кавалерии действовать невозможно, и что французы обходят левое крыло. Генерал и полковник строго и значительно смотрели, как два петуха, готовящиеся к бою, друг на друга, напрасно выжидая признаков трусости. Оба выдержали экзамен. Так как говорить было нечего, и ни тому, ни другому не хотелось подать повод другому сказать, что он первый выехал из под пуль, они долго простояли бы там, взаимно испытывая храбрость, ежели бы в это время в лесу, почти сзади их, не послышались трескотня ружей и глухой сливающийся крик. Французы напали на солдат, находившихся в лесу с дровами. Гусарам уже нельзя было отступать вместе с пехотой. Они были отрезаны от пути отступления налево французскою цепью. Теперь, как ни неудобна была местность, необходимо было атаковать, чтобы проложить себе дорогу.
Эскадрон, где служил Ростов, только что успевший сесть на лошадей, был остановлен лицом к неприятелю. Опять, как и на Энском мосту, между эскадроном и неприятелем никого не было, и между ними, разделяя их, лежала та же страшная черта неизвестности и страха, как бы черта, отделяющая живых от мертвых. Все люди чувствовали эту черту, и вопрос о том, перейдут ли или нет и как перейдут они черту, волновал их.
Ко фронту подъехал полковник, сердито ответил что то на вопросы офицеров и, как человек, отчаянно настаивающий на своем, отдал какое то приказание. Никто ничего определенного не говорил, но по эскадрону пронеслась молва об атаке. Раздалась команда построения, потом визгнули сабли, вынутые из ножен. Но всё еще никто не двигался. Войска левого фланга, и пехота и гусары, чувствовали, что начальство само не знает, что делать, и нерешимость начальников сообщалась войскам.
«Поскорее, поскорее бы», думал Ростов, чувствуя, что наконец то наступило время изведать наслаждение атаки, про которое он так много слышал от товарищей гусаров.
– С Богом, г'ебята, – прозвучал голос Денисова, – г'ысыо, маг'ш!
В переднем ряду заколыхались крупы лошадей. Грачик потянул поводья и сам тронулся.
Справа Ростов видел первые ряды своих гусар, а еще дальше впереди виднелась ему темная полоса, которую он не мог рассмотреть, но считал неприятелем. Выстрелы были слышны, но в отдалении.
– Прибавь рыси! – послышалась команда, и Ростов чувствовал, как поддает задом, перебивая в галоп, его Грачик.
Он вперед угадывал его движения, и ему становилось все веселее и веселее. Он заметил одинокое дерево впереди. Это дерево сначала было впереди, на середине той черты, которая казалась столь страшною. А вот и перешли эту черту, и не только ничего страшного не было, но всё веселее и оживленнее становилось. «Ох, как я рубану его», думал Ростов, сжимая в руке ефес сабли.
– О о о а а а!! – загудели голоса. «Ну, попадись теперь кто бы ни был», думал Ростов, вдавливая шпоры Грачику, и, перегоняя других, выпустил его во весь карьер. Впереди уже виден был неприятель. Вдруг, как широким веником, стегнуло что то по эскадрону. Ростов поднял саблю, готовясь рубить, но в это время впереди скакавший солдат Никитенко отделился от него, и Ростов почувствовал, как во сне, что продолжает нестись с неестественною быстротой вперед и вместе с тем остается на месте. Сзади знакомый гусар Бандарчук наскакал на него и сердито посмотрел. Лошадь Бандарчука шарахнулась, и он обскакал мимо.
«Что же это? я не подвигаюсь? – Я упал, я убит…» в одно мгновение спросил и ответил Ростов. Он был уже один посреди поля. Вместо двигавшихся лошадей и гусарских спин он видел вокруг себя неподвижную землю и жнивье. Теплая кровь была под ним. «Нет, я ранен, и лошадь убита». Грачик поднялся было на передние ноги, но упал, придавив седоку ногу. Из головы лошади текла кровь. Лошадь билась и не могла встать. Ростов хотел подняться и упал тоже: ташка зацепилась за седло. Где были наши, где были французы – он не знал. Никого не было кругом.
Высвободив ногу, он поднялся. «Где, с какой стороны была теперь та черта, которая так резко отделяла два войска?» – он спрашивал себя и не мог ответить. «Уже не дурное ли что нибудь случилось со мной? Бывают ли такие случаи, и что надо делать в таких случаях?» – спросил он сам себя вставая; и в это время почувствовал, что что то лишнее висит на его левой онемевшей руке. Кисть ее была, как чужая. Он оглядывал руку, тщетно отыскивая на ней кровь. «Ну, вот и люди, – подумал он радостно, увидав несколько человек, бежавших к нему. – Они мне помогут!» Впереди этих людей бежал один в странном кивере и в синей шинели, черный, загорелый, с горбатым носом. Еще два и еще много бежало сзади. Один из них проговорил что то странное, нерусское. Между задними такими же людьми, в таких же киверах, стоял один русский гусар. Его держали за руки; позади его держали его лошадь.
«Верно, наш пленный… Да. Неужели и меня возьмут? Что это за люди?» всё думал Ростов, не веря своим глазам. «Неужели французы?» Он смотрел на приближавшихся французов, и, несмотря на то, что за секунду скакал только затем, чтобы настигнуть этих французов и изрубить их, близость их казалась ему теперь так ужасна, что он не верил своим глазам. «Кто они? Зачем они бегут? Неужели ко мне? Неужели ко мне они бегут? И зачем? Убить меня? Меня, кого так любят все?» – Ему вспомнилась любовь к нему его матери, семьи, друзей, и намерение неприятелей убить его показалось невозможно. «А может, – и убить!» Он более десяти секунд стоял, не двигаясь с места и не понимая своего положения. Передний француз с горбатым носом подбежал так близко, что уже видно было выражение его лица. И разгоряченная чуждая физиономия этого человека, который со штыком на перевес, сдерживая дыханье, легко подбегал к нему, испугала Ростова. Он схватил пистолет и, вместо того чтобы стрелять из него, бросил им в француза и побежал к кустам что было силы. Не с тем чувством сомнения и борьбы, с каким он ходил на Энский мост, бежал он, а с чувством зайца, убегающего от собак. Одно нераздельное чувство страха за свою молодую, счастливую жизнь владело всем его существом. Быстро перепрыгивая через межи, с тою стремительностью, с которою он бегал, играя в горелки, он летел по полю, изредка оборачивая свое бледное, доброе, молодое лицо, и холод ужаса пробегал по его спине. «Нет, лучше не смотреть», подумал он, но, подбежав к кустам, оглянулся еще раз. Французы отстали, и даже в ту минуту как он оглянулся, передний только что переменил рысь на шаг и, обернувшись, что то сильно кричал заднему товарищу. Ростов остановился. «Что нибудь не так, – подумал он, – не может быть, чтоб они хотели убить меня». А между тем левая рука его была так тяжела, как будто двухпудовая гиря была привешана к ней. Он не мог бежать дальше. Француз остановился тоже и прицелился. Ростов зажмурился и нагнулся. Одна, другая пуля пролетела, жужжа, мимо него. Он собрал последние силы, взял левую руку в правую и побежал до кустов. В кустах были русские стрелки.


Пехотные полки, застигнутые врасплох в лесу, выбегали из леса, и роты, смешиваясь с другими ротами, уходили беспорядочными толпами. Один солдат в испуге проговорил страшное на войне и бессмысленное слово: «отрезали!», и слово вместе с чувством страха сообщилось всей массе.
– Обошли! Отрезали! Пропали! – кричали голоса бегущих.
Полковой командир, в ту самую минуту как он услыхал стрельбу и крик сзади, понял, что случилось что нибудь ужасное с его полком, и мысль, что он, примерный, много лет служивший, ни в чем не виноватый офицер, мог быть виновен перед начальством в оплошности или нераспорядительности, так поразила его, что в ту же минуту, забыв и непокорного кавалериста полковника и свою генеральскую важность, а главное – совершенно забыв про опасность и чувство самосохранения, он, ухватившись за луку седла и шпоря лошадь, поскакал к полку под градом обсыпавших, но счастливо миновавших его пуль. Он желал одного: узнать, в чем дело, и помочь и исправить во что бы то ни стало ошибку, ежели она была с его стороны, и не быть виновным ему, двадцать два года служившему, ни в чем не замеченному, примерному офицеру.
Счастливо проскакав между французами, он подскакал к полю за лесом, через который бежали наши и, не слушаясь команды, спускались под гору. Наступила та минута нравственного колебания, которая решает участь сражений: послушают эти расстроенные толпы солдат голоса своего командира или, оглянувшись на него, побегут дальше. Несмотря на отчаянный крик прежде столь грозного для солдата голоса полкового командира, несмотря на разъяренное, багровое, на себя не похожее лицо полкового командира и маханье шпагой, солдаты всё бежали, разговаривали, стреляли в воздух и не слушали команды. Нравственное колебание, решающее участь сражений, очевидно, разрешалось в пользу страха.
Генерал закашлялся от крика и порохового дыма и остановился в отчаянии. Всё казалось потеряно, но в эту минуту французы, наступавшие на наших, вдруг, без видимой причины, побежали назад, скрылись из опушки леса, и в лесу показались русские стрелки. Это была рота Тимохина, которая одна в лесу удержалась в порядке и, засев в канаву у леса, неожиданно атаковала французов. Тимохин с таким отчаянным криком бросился на французов и с такою безумною и пьяною решительностью, с одною шпажкой, набежал на неприятеля, что французы, не успев опомниться, побросали оружие и побежали. Долохов, бежавший рядом с Тимохиным, в упор убил одного француза и первый взял за воротник сдавшегося офицера. Бегущие возвратились, баталионы собрались, и французы, разделившие было на две части войска левого фланга, на мгновение были оттеснены. Резервные части успели соединиться, и беглецы остановились. Полковой командир стоял с майором Экономовым у моста, пропуская мимо себя отступающие роты, когда к нему подошел солдат, взял его за стремя и почти прислонился к нему. На солдате была синеватая, фабричного сукна шинель, ранца и кивера не было, голова была повязана, и через плечо была надета французская зарядная сумка. Он в руках держал офицерскую шпагу. Солдат был бледен, голубые глаза его нагло смотрели в лицо полковому командиру, а рот улыбался.Несмотря на то,что полковой командир был занят отданием приказания майору Экономову, он не мог не обратить внимания на этого солдата.
– Ваше превосходительство, вот два трофея, – сказал Долохов, указывая на французскую шпагу и сумку. – Мною взят в плен офицер. Я остановил роту. – Долохов тяжело дышал от усталости; он говорил с остановками. – Вся рота может свидетельствовать. Прошу запомнить, ваше превосходительство!
– Хорошо, хорошо, – сказал полковой командир и обратился к майору Экономову.
Но Долохов не отошел; он развязал платок, дернул его и показал запекшуюся в волосах кровь.
– Рана штыком, я остался во фронте. Попомните, ваше превосходительство.

Про батарею Тушина было забыто, и только в самом конце дела, продолжая слышать канонаду в центре, князь Багратион послал туда дежурного штаб офицера и потом князя Андрея, чтобы велеть батарее отступать как можно скорее. Прикрытие, стоявшее подле пушек Тушина, ушло, по чьему то приказанию, в середине дела; но батарея продолжала стрелять и не была взята французами только потому, что неприятель не мог предполагать дерзости стрельбы четырех никем не защищенных пушек. Напротив, по энергичному действию этой батареи он предполагал, что здесь, в центре, сосредоточены главные силы русских, и два раза пытался атаковать этот пункт и оба раза был прогоняем картечными выстрелами одиноко стоявших на этом возвышении четырех пушек.
Скоро после отъезда князя Багратиона Тушину удалось зажечь Шенграбен.
– Вишь, засумятились! Горит! Вишь, дым то! Ловко! Важно! Дым то, дым то! – заговорила прислуга, оживляясь.
Все орудия без приказания били в направлении пожара. Как будто подгоняя, подкрикивали солдаты к каждому выстрелу: «Ловко! Вот так так! Ишь, ты… Важно!» Пожар, разносимый ветром, быстро распространялся. Французские колонны, выступившие за деревню, ушли назад, но, как бы в наказание за эту неудачу, неприятель выставил правее деревни десять орудий и стал бить из них по Тушину.
Из за детской радости, возбужденной пожаром, и азарта удачной стрельбы по французам, наши артиллеристы заметили эту батарею только тогда, когда два ядра и вслед за ними еще четыре ударили между орудиями и одно повалило двух лошадей, а другое оторвало ногу ящичному вожатому. Оживление, раз установившееся, однако, не ослабело, а только переменило настроение. Лошади были заменены другими из запасного лафета, раненые убраны, и четыре орудия повернуты против десятипушечной батареи. Офицер, товарищ Тушина, был убит в начале дела, и в продолжение часа из сорока человек прислуги выбыли семнадцать, но артиллеристы всё так же были веселы и оживлены. Два раза они замечали, что внизу, близко от них, показывались французы, и тогда они били по них картечью.
Маленький человек, с слабыми, неловкими движениями, требовал себе беспрестанно у денщика еще трубочку за это , как он говорил, и, рассыпая из нее огонь, выбегал вперед и из под маленькой ручки смотрел на французов.
– Круши, ребята! – приговаривал он и сам подхватывал орудия за колеса и вывинчивал винты.
В дыму, оглушаемый беспрерывными выстрелами, заставлявшими его каждый раз вздрагивать, Тушин, не выпуская своей носогрелки, бегал от одного орудия к другому, то прицеливаясь, то считая заряды, то распоряжаясь переменой и перепряжкой убитых и раненых лошадей, и покрикивал своим слабым тоненьким, нерешительным голоском. Лицо его всё более и более оживлялось. Только когда убивали или ранили людей, он морщился и, отворачиваясь от убитого, сердито кричал на людей, как всегда, мешкавших поднять раненого или тело. Солдаты, большею частью красивые молодцы (как и всегда в батарейной роте, на две головы выше своего офицера и вдвое шире его), все, как дети в затруднительном положении, смотрели на своего командира, и то выражение, которое было на его лице, неизменно отражалось на их лицах.
Вследствие этого страшного гула, шума, потребности внимания и деятельности Тушин не испытывал ни малейшего неприятного чувства страха, и мысль, что его могут убить или больно ранить, не приходила ему в голову. Напротив, ему становилось всё веселее и веселее. Ему казалось, что уже очень давно, едва ли не вчера, была та минута, когда он увидел неприятеля и сделал первый выстрел, и что клочок поля, на котором он стоял, был ему давно знакомым, родственным местом. Несмотря на то, что он всё помнил, всё соображал, всё делал, что мог делать самый лучший офицер в его положении, он находился в состоянии, похожем на лихорадочный бред или на состояние пьяного человека.
Из за оглушающих со всех сторон звуков своих орудий, из за свиста и ударов снарядов неприятелей, из за вида вспотевшей, раскрасневшейся, торопящейся около орудий прислуги, из за вида крови людей и лошадей, из за вида дымков неприятеля на той стороне (после которых всякий раз прилетало ядро и било в землю, в человека, в орудие или в лошадь), из за вида этих предметов у него в голове установился свой фантастический мир, который составлял его наслаждение в эту минуту. Неприятельские пушки в его воображении были не пушки, а трубки, из которых редкими клубами выпускал дым невидимый курильщик.
– Вишь, пыхнул опять, – проговорил Тушин шопотом про себя, в то время как с горы выскакивал клуб дыма и влево полосой относился ветром, – теперь мячик жди – отсылать назад.
– Что прикажете, ваше благородие? – спросил фейерверкер, близко стоявший около него и слышавший, что он бормотал что то.
– Ничего, гранату… – отвечал он.
«Ну ка, наша Матвевна», говорил он про себя. Матвевной представлялась в его воображении большая крайняя, старинного литья пушка. Муравьями представлялись ему французы около своих орудий. Красавец и пьяница первый номер второго орудия в его мире был дядя ; Тушин чаще других смотрел на него и радовался на каждое его движение. Звук то замиравшей, то опять усиливавшейся ружейной перестрелки под горою представлялся ему чьим то дыханием. Он прислушивался к затиханью и разгоранью этих звуков.
– Ишь, задышала опять, задышала, – говорил он про себя.
Сам он представлялся себе огромного роста, мощным мужчиной, который обеими руками швыряет французам ядра.
– Ну, Матвевна, матушка, не выдавай! – говорил он, отходя от орудия, как над его головой раздался чуждый, незнакомый голос:
– Капитан Тушин! Капитан!
Тушин испуганно оглянулся. Это был тот штаб офицер, который выгнал его из Грунта. Он запыхавшимся голосом кричал ему:
– Что вы, с ума сошли. Вам два раза приказано отступать, а вы…
«Ну, за что они меня?…» думал про себя Тушин, со страхом глядя на начальника.