Берроуз, Уильям Сьюард

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Уильям Берроуз
William S. Burroughs

Уильям Берроуз (1977 год)
Имя при рождении:

Уильям Сьюард Берроуз II

Псевдонимы:

Уильям Ли

Дата рождения:

5 февраля 1914(1914-02-05)

Место рождения:

Сент-Луис, Миссури, США

Дата смерти:

2 августа 1997(1997-08-02) (83 года)

Место смерти:

Лоуренс, Канзас, США

Гражданство:

США

Род деятельности:

прозаик, эссеист

Годы творчества:

19531997

Направление:

постмодернизм
бит-поколение

Жанр:

научная фантастика
сатира
антиутопия
автобиография

Язык произведений:

англ. 

Дебют:

Джанки (1953)

Награды:

Подпись:

[realitystudio.org/ RealityStudio.org]
[lib.ru/INPROZ/BERROUZ/ Произведения на сайте Lib.ru]

Уи́льям Сью́ард Бе́рроуз (англ. William Seward Burroughs (МФА [ˈbʌroʊz], [ˈbɜroʊz]); 5 февраля 1914 года, Сент-Луис, Миссури, США — 2 августа 1997 года, Лоуренс, Канзас, США) — американский писатель и эссеист. Один из ключевых американских авторов второй половины XX века. Считается важнейшим представителем бит-поколения[1][2] (наряду с Алленом Гинзбергом и Джеком Керуаком). Член Американской академии искусств и литературы (с 1981). Командор французского Ордена Искусств и литературы (1984)[3].

Уильям С. Берроуз родился в состоятельной семье, окончил престижный Гарвардский университет, продолжил образование в Европе, много путешествовал[4]. В 1940-х годах познакомился с будущими членами «внутреннего круга» битников; к этому же времени относятся его первые литературные опыты[5]. Дебютную книгу Берроуз опубликовал в довольно зрелом возрасте — в тридцать девять лет. Начало литературной славе Берроуза положил экспериментальный роман «Голый завтрак», вышедший в 1959 году[⇨]. Авторству писателя принадлежит около двух десятков романов и более десяти сборников малой прозы. Его творчество оказало значительное влияние на современную поп-культуру, в особенности на литературу и музыку[⇨].

После смерти Берроуза в 1997 году интерес к его литературному наследию не ослабевает. Книги Берроуза продолжают переиздаваться, в частности, увидели свет юбилейные издания романов, приуроченные к датам их первой публикации; также были напечатаны дневниковые записи писателя, его обширная переписка с друзьями, сборники интервью. Вышло значительное число литературоведческих работ, посвящённых исследованию как его сочинений, так и творчества в целом. Произведения писателя неоднократно экранизировались — наибольшую известность получил фильм «Обед нагишом» (1991), снятый Дэвидом Кроненбергом по роману «Голый завтрак»[6]. В России переводы книг Берроуза стали появляться с середины 1990-х годов. На данный момент бóльшая часть его произведений доступна на русском языке, однако адекватность некоторых переводов ставится отдельными специалистами под сомнение[~ 1].





Биография

Ранние годы и юность

Уильям С. Берроуз родился 5 февраля 1914 года в городе Сент-Луисе (штат Миссури, США) в семье известных промышленников. Его дед, основатель компании Burroughs Corporation и изобретатель счётной машины, больших денег заработать не сумел и практически ничего не оставил в наследство своей семье. Скончавшись в сорок один год, он так и не стал владельцем сколько-нибудь значительной доли акций организованной им фирмы. То немногое, чем он владел, пришлось продать. Исполнитель завещания посчитал, что придуманная покойным счётная машина — изобретение крайне непрактичное и не сможет принести сколько-нибудь значительного дохода в будущем. Отец писателя, Мортимер Перри Берроуз, был владельцем фабрики по изготовлению стекла[7].

Семья жила в полном достатке. <…> Прямо перед домом — лужайка, на заднем дворе — сад, садок для рыб и окружающий всё это хозяйство высокий деревянный забор. <…> Я посещал начальную школу с будущими примерными гражданами — адвокатами, докторами, бизнесменами этого крупного захолустья на Среднем Западе. <…> В средней школе я ничем особо не выделялся ни в спорте, ни в учёбе и был типичным середнячком. Математика, как и остальные точные науки, была для меня тёмным лесом. Никогда не любил спортивные командные состязания <…> короче, слыл хроническим симулянтом.

— Уильям Берроуз, пролог романа «Джанки»[8]

Берроуз вырос в элитном районе Сент-Луиса, учился в частных среднеобразовательных школах Миссури и Нью-Мексико[4]. С 1920 по 1929 год сменил четыре школы, в конце концов став выпускником «The Taylor School»[9]. Уже в раннем детстве Уильям обнаружил интерес к писательству: «Я хотел быть писателем, потому что писатели богатые и знаменитые»[10]. Свой первый литературный опус, «Автобиографию волка», Берроуз создал в школьном возрасте: «<…> я написал её, прочтя „Биографию гризли [1900, автор Эрнест Сетон-Томпсон]. Там в конце покинутый самкой старый и больной медведь отправляется в долину, где, как он знает, скапливаются ядовитые испарения»[11]. С 1932 по 1936 год Берроуз учится в Гарвардском университете на факультете английской литературы, по окончании которого получает степень бакалавра, написав несколько студенческих работ по этнологии и археологии[4]. Окончив университет, будущий писатель уезжает путешествовать по Европе. С 1936 по 1937 год Берроуз посещает медицинскую школу при Венском университете[9]. В это время он знакомится и вскоре женится на Ильзе Клаппер (Ilse Klapper), женщине еврейского происхождения, с целью помочь ей переехать в США и таким образом спастись от преследований со стороны властей нацистской Германии[12].

Вернувшись в конце 1930-х годов из Вены в США, Берроуз, не имея каких-либо идей о том, чем ему заняться, вновь поступает в Гарвардский университет, где начинает изучать антропологию. В кампусе он живёт в одной комнате со своим старым другом по Сент-Луису Келлсом Элвинсом (Kells Elvins), совместно с которым пишет рассказ «Гаснущий свет сумерек». Этому рассказу было суждено стать пробой пера будущего писателя. Материалом для создания рассказа Берроузу послужило крушение лайнера «Морро Касл», произошедшее в 1935 году. Оригинал тринадцатистраничной рукописи не сохранился — существует только вариант, записанный Берроузом по памяти некоторое время спустя и хранящийся теперь в архиве Аризонского Университета. Сокращённая версия рассказа позднее была включена им в роман «Нова Экспресс» (1964), а в наиболее полном виде он был опубликован в сборнике малой прозы «Интерзона» (1989)[13]. Годом позже, в 1939 году, в Чикаго, Берроуз посещает семинары Альфреда Коржибски по курсу общей семантики, а вернувшись в Нью-Йорк — изучает курс анализа по данной дисциплине. В это же время будущий писатель серьёзно увлекается юношей по имени Джек Андерсон, любовником которого он безуспешно пытается стать. Желая произвести на молодого человека впечатление, Берроуз отрубает себе последнюю фалангу мизинца левой руки (рассказ об этом случае — «Палец», можно найти в сборнике «Интерзона»)[13]. После этого происшествия Берроуз непродолжительное время находился на лечении в психиатрическом госпитале Пейн-Уитни (англ.)[9].

Начало 1940-х, знакомство с Гинзбергом и Керуаком

В 1942 году Берроуз нанялся добровольцем в армию США, однако надолго в ней не задержался. Его быстро утомила муштра военной подготовки — он почувствовал, что роль офицера подошла бы ему больше, а потому принял решение оставить столь неподходящее для себя занятие. Будущий писатель обратился за помощью к матери и та, пользуясь своими связями во врачебной среде, добилась признания сына негодным для военной службы[14]. «Меня призвали в армию, признав, судя по всему, <меня> годным к бессрочной службе без права на повышение. Осознав, что солдатская лямка в скором времени станет удавкой, я незамедлительно отмазался, вытащив на свет б Божий древнее заключение одной родной психушки»[15].

В 1943 году Берроуз знакомится с молодым студентом Колумбийского университета Алленом Гинзбергом, мечтавшим стать адвокатом и защищать права рабочего класса[16], а в феврале 1944 года, на одной из квартирных вечеринок, — с Джеком Керуаком[17]. В гостях у новых друзей Берроуз встретился со своей будущей женой Джоан Воллмер[18]. Как отмечали люди, близко знавшие писателя, Джоан была единственной женщиной, с которой Уильям мог сойтись духовно, поскольку она была ему ровнёй в интеллектуальном плане[19]. Все члены сформировавшейся компании начинают употреблять наркотики и психоделики: Керуак был любителем бензедрина, к этому же веществу пристрастилась и Воллмер, Берроуз начал колоться морфином, Гинзберг предпочитал пейотль[20]. По признанию Берроуза, наркотики («джанк»[~ 2]) он «попробовал главным образом из любопытства», а затем «поплыл по течению, ширяясь, когда только мог затариться»[21].

В конце лета 1944 года в окружении Берроуза разыгралась трагедия. Утром 14 августа студент Колумбийского университета Люсьен Карр и его обожатель Дэвид Каммерер остались наедине в одном из городских парков. После совместного распития алкоголя между ними произошла драка, в ходе которой Карр нанёс Каммереру два удара ножом в грудь. Каммерер потерял сознание, Карр решил, что тот мёртв, и утопил тело в Гудзоне, а через сутки сдался властям. Новость об убийстве потрясла всю компанию — Берроуза, ходившего с Каммерером в одну школу, Керуака, близкого друга Карра, Гинзберга, который учился с последним в одной группе. Карра обвинили в убийстве второй степени (англ.) и приговорили к тюремному заключению с предельным сроком в десять лет[22]. Зимой 1944–45 годов Керуак и Берроуз описали эти события в романе «И бегемоты сварились в своих бассейнах», однако суд своим специальным постановлением запретил публикацию книги вплоть до смерти Карра[22][23]. Берроуз вспоминал позже, что в период между 1943 и 1949 годами он не предпринимал даже попыток написать что-либо[24].

На будущее творчество и многие идеи писателя значительное влияние оказали труды австрийского психоаналитика Вильгельма Райха, в частности, его исследования «оргонической энергии»[25]. Первую «оргонную камеру» Берроуз построил в 1949 году, находясь под впечатлением от работ учёного. Впоследствии он не раз сооружал их снова и, медитируя, проводил внутри каждый день по 15-20 минут[26]. Берроуз считал открытие Райха потрясающим, хотя и оговариваясь, что сам учёный преувеличивает его важность, и добавлял, что, тем не менее, «о важности открытия можно точно судить по тому, сколько усилий власти прилагают к его сокрытию»[27].

Конец 1940-х, переезд в Мексику и убийство жены

В конце 1940 годов в результате приёма галлюциногенов Берроуз испытывал многочисленные трудности и был вынужден пройти курс психоанализа[28]. Из-за пагубного пристрастия также и к алкоголю, Уильям и Джоан часто меняют место жительства: они перемещаются между Техасом, Луизианой и Мексикой, скрываясь от преследований властей США. 21 июня 1947 года у будущего писателя родился сын и его было решено назвать в честь отца. 16 апреля 1949 года Берроуз в письме делится с Алленом Гинзбергом тем обстоятельством, что ему предъявлено обвинение в хранении наркотиков и неминуемо грозит тюремное заключение. 27 мая он впервые упоминает о том, что собирается с семьёй перебраться на юг, а 13 октября отсылает своим корреспондентам письма уже из нового дома в Мехико[29]. На новом месте Уильям экспериментирует с занятием фермерством — на обширных территориях, прилегающих к дому, он выращивает хлопок и марихуану[30]. 13 октября 1949 года Берроуз пишет Гинзбергу: «С хлопком вышло недурно, однако расходы на сбор урожая и технику почти съели доход. Месяца через два подоспеют осенние овощи. Мехико — сказочный город, цены тут — треть от штатовских. Жить бы здесь и не тужить, да и смогу ли обитать ещё где, не представляю…»[31] Джоан тем временем пытается избавиться от пристрастия к бензедрину, который к тому же негде было достать. В этот период она, как и муж, злоупотребляла алкоголем[31]. 6 сентября 1951 года в разгар одной из многочисленных вечеринок Берроуз вдруг объявил гостям, что будет стрелять из пистолета «в стиле Вильгельма Телля». Джоан тотчас поставила себе на голову стакан. Уильям, пребывая в состоянии перманентно-сильного алкогольного опьянения, сделал роковой выстрел и убил её, не попав в цель[32]. Примечательно и ещё одно роковое совпадение: в этот самый вечер Берроуз собирался продать пистолет, из которого застрелил Джоан, — однако покупатель за своим товаром на вечеринку не пришёл[33]. Много лет спустя Берроуз-младший станет утверждать, что всё произошло на его глазах, однако другие свидетели говорят в пользу другой версии: ребёнка в этот момент не было в той комнате[34]. Данное событие станет центральным, по мнению самого писателя, для всей его жизни. В феврале 1985 года он напишет:

Я вынужден с ужасом признать, что если бы не смерть Джоан, я никогда не стал бы писателем, вынужден осознать, до какой степени это событие послужило причиной моего писательства и сформировало его. Я живу с постоянной угрозой одержимости духом, с постоянной необходимостью избежать его, избежать Контроля. Так смерть Джоан связала меня с захватчиком, с Мерзким Духом, и подвела меня к той пожизненной борьбе, из которой у меня нет другого выхода — только писать.

— Уильям Берроуз, предисловие к роману «Пидор»[35]

После трагического происшествия маленького Билли на неопределённое время отправили в Сент-Луис к бабушке с дедушкой, — родителям Берроуза-старшего — Лоре и Мортимеру[36]. В ходе первоначального разбирательства по делу об убийстве жены Берроуз был признан виновным и ему грозило тюремное заключение сроком от восьми до двадцати лет. Однако в ходе нового слушания после поданной адвокатами апелляции суд отпустил его на свободу. История с повторной баллистической экспертизой (в противовес той, что служила основным доказательством вины Берроуза) до сего дня остаётся полной белых пятен: подлинников официальных документов, которые могли бы объяснить, как Берроузу удалось выйти из тюрьмы через две недели пребывания в ней, попросту не сохранилось. До середины ноября 1952 года Берроуз оставался в Мехико, а затем уехал обратно в Соединённые Штаты[37]. В Мексику Берроуз больше никогда не возвращался[38].

В 1951—1953 годах Берроуз активно работал над мини-романом «Пидор»[~ 3][36]. Выбор заглавия романа был для него принципиальным вопросом. 22 апреля 1952 года в письме, адресованном Гинзбергу, он попросил того связаться с Карлом Соломоном (англ.), литературным агентом готовящейся к публикации книги, которую издатели собирались назвать англ. Faggot («Педик»). Сам Берроуз говорил, что ничего не имеет против, когда его называют «пидором» (англ. Queer), однако находил оскорбительным слово англ. Faggot, поясняя, что считает мужчин, называемых словом Queer — сильными, благородными и мужественными, а тех, кого называют Faggot«подскакивающими и приседающими расфуфыренными х**сосами»[~ 4][39].

Ранние 1950-е, начало творчества

С середины 1951 года Уильям пытался прекратить приём наркотиков по «китайскому методу» (отвыкание путём постепенного сокращения доз) и активно работал над своей первой книгой, пересылая готовые главы в письмах Гинзбергу в США. Автобиографичность материала позволяла писателю перескакивать с темы на тему, свободно варьировать их, — по этой причине текст рукописи в дальнейшем был разделён на два произведения — «Пидор» и «Джанки»[40]. Издательство «Ace Books» готовилось выпустить роман «Пидор» в свет, однако его представитель отказался включать в текст книги пространные описания гомосексуального опыта автора, что и послужило главной причиной разделения материала на две отдельные работы: «Я помню, как редактор „Эйс Букс“, который напечатал „Джанки“, сказал мне, что его посадят, если он когда-нибудь опубликует „Гомосека“ [«Пидора»]»[41].

Итак, я написал «Джанки», и мотивация была сравнительно проста: записать как можно точнее и проще весь мой опыт пристрастия к наркотикам. Я надеялся на публикацию, деньги, признание. Когда я начинал писать «Джанки», Керуак опубликовал свой «Городок и город» (англ.). Помню, в то время я сказал ему в письме: когда твою книгу напечатают, деньги и слава тебе обеспечены. Как видите, я в то время ничего не знал о писательском бизнесе.
Побуждение написать «Пидора» было более сложным, и до сих пор оно мне до конца не ясно. Зачем мне захотелось составить такую тщательную хронику тех крайне неприятных и болезненных воспоминаний? Хотя «Джанки» написал я, в «Пидоре», казалось, пишут меня.

— Уильям Берроуз, предисловие к роману «Пидор»[42]

В январе 1953-го, ссылаясь на необходимость неких «исследований», Берроуз убедил своих родителей выступить спонсорами его путешествия по Южной Америке, задуманное им на самом деле исключительно ради поисков быстрорастущей лианы «Яхе (Айяуаска)», из которой жители бассейна Амазонки готовят психотропное вещество[43]. Роман в письмах — подробный отчёт об этой экспедиции, несколько лет спустя будет издан отдельной книгой под названием «Письма Яхе» (англ.) (1963). После завершения путешествия писатель переезжает в Марокко, в международную зону Танжéр, посетить которую было его мечтой после прочтения нескольких книг видного американского писателя Пола Боулза[44][45].

В Танжер писатель прибыл за несколько лет до ликвидации международной зоны, которая произошла 23 октября 1956 г. (окончательное её присоединение к Королевству Марокко состоялось 1 января 1957 г.)[46]. «Танжер грязен, узкие улицы его, по которым валяется всякая падаль, похожи на коридоры, дома без окон. Всё это больше походит на тюрьму, чем на город…» — за столетие до Берроуза писал о городе путешественник из России, литератор и переводчик Василий Боткин[47]. Для Берроуза Танжер предстал похожим городом — местом, где «гниют всамделишные политические ссыльные: еврейские беженцы из фашистской Германии, испанские республиканцы, целый набор сторонников режима Виши и прочих коллаборационистов из Франции, фашистские преступники <…> понаехали неудачники без бумаг и денег, не могут двинуться дальше. Танжер — одна большая колония»[48].

В 1950-е город славился тем, что в нём было много легкодоступного героина, который писатель употреблял на тот момент уже более десяти лет, а также обилием геев-проститутов. Однако, как отмечает обозреватель «Частного Корреспондента» Михаил Побирский, дело было не в этом, или не только в этом. По мнению Побирского, «Берроуз подсознательно погружает себя на самое дно самого глубокого из семи адов ада, дабы полностью стереться там <…> сгорая заживо в Танжере, употребляя в огромных количествах героин, казалось бы, уничтожая себя полностью, Берроуз в итоге выходит сухим из воды <…> он выносит из адов этих чудесную совершенно книгу, и не одну»[49].

По мнению Джеймса Грауэрхольца (англ.) — биографа, редактора и литературного душеприказчика Берроуза, именно в Танжере, в период с 1954 по 1957 гг., тот окончательно сформировался как писатель. За работу над разрозненным материалом, созданным в период пребывания в международной зоне, в 1957 приступили друзья автора — Аллен Гинзберг, Джек Керуак и Алан Ансен. Год спустя, в Париже, первый вариант «Интерзоны» (по названию одного из включённых в сборник произведений) был сформирован окончательно. С 1958 по 1959 годы Берроуз безуспешно пытался найти издателя получившейся рукописи. Текст был представлен Лоуренсу Ферлингетти и его издательству City Lights Books (англ.) (к тому моменту уже выпустившему «Вопль» Гинзберга), однако материал был отвергнут. Та же судьба постигла этот текст и в парижском издательстве «Olympia Press» Мориса Жиродиа (англ.), и в издательстве Chicago Review (англ.) Чикагского университета. Владелец последнего, Ирвинг Розенталь (англ. Irving Rosenthal), отказавшись издавать роман целиком, всё же согласился включить некоторые его части в сборник «Большой стол № 1», выпущенный весной 1958 года, — в книгу вошли десять эпизодов «Интерзоны» под придуманным Керуаком названием «Голый завтрак»[50][51][52][53].

Поздние 1950-е и 1960-е, нарезки и «Голый завтрак»

В Танжере произошла знаменательная для дальнейшего творчества Берроуза встреча: на одной из художественных выставок он познакомился с начинающим художником Брайоном Гайсиным. Первое знакомство не сблизило их, а скорее оттолкнуло друг от друга — Берроуз счёл картины Гайсина пустыми, а последний воспринял писателя как «полусумасшедшего наркомана». Размеренная жизнь Гайсина закончилась в 1958 году, когда закрылся недолго просуществовавший ресторан, владельцем которого художник являлся, — он вернулся в Европу, где снова повстречался с Берроузом. Эта вторая встреча стала основой для многолетней дружбы и их творческого сотрудничества[49]. В Париже Гайсин поселился в «Разбитом отеле» (англ.), где к тому времени уже жил Берроуз. Здесь, по счастливой случайности, Гайсин открыл для себя «метод нарезок», изобретённый ещё в 1920-х годах французским поэтом румынского происхождения Тристаном Тцарой. В книге «Twisty Little Passages» (2005) художник писал: «Пока я нарезал холсты для рисунков в комнате 25, я расчертил кипу газет своим резаком и подумал о том, что говорил Берроузу шестью месяцами ранее о необходимости использования техник художников в письме. Я сложил обрезки вместе и начал собирать вместе тексты»[54]. Берроуз говорил, что необходимо взять страницу и резать её вдоль и поперёк, чтобы в итоге получить четыре секции, которые, в дальнейшем, стоит поменять местами: первую с четвёртой и вторую с третьей. Таким образом, по словам писателя, перед вами появится новая страница[55].

Вместе с Берроузом Гайсин продолжил разработку «метода нарезок», что в итоге привело к созданию книг «Minutes to Go» (1960), «The Exterminator» (1960) и «The Third Mind» (1977)[56]. Берроуз говорил, что «нарезки» создают новые связи между изображениями — и вследствие этого линии видимого расширяются. Помимо прочего, писатель был уверен, что нарезки содержат закодированные послания, имеющие значение для разрезающего или даже обеспечивающие феномен случая. Он писал: «Метод нарезок способен наводнить масс-медиа иллюзиями»[57]. Джозефина Хендин (англ. Josephine Hendin) добавляет также, что Берроуз сразу же отметил важность открытия «метода нарезок» — и вместе с Гайсином они с головой окунулись в эксперименты, разрезая издания The Saturday Evening Post (англ.), Time magazine, тексты Рембо и Шекспира[58]. Некоторыми исследователями творчества Берроуза Гайсину отводится одна из ключевых ролей по значимости влияния на писателя[59].

В октябре 1957-го года Гинзберг со своим любовником Питером Орловски переезжает в Париж[60]. Год спустя к ним присоединяется Берроуз, переживающий последствия лечения апоморфином от наркозависимости[61]. Много лет спустя, отвечая Д. Одье на вопрос о данном препарате, Берроуз скажет: «Это [открытие апоморфина] поворотный пункт между жизнью и смертью. Без апоморфина я бы не излечился[~ 5]. Не написал бы „Голый завтрак“»[62]. Берроуз утверждал:

Апоморфин действует на затылочные доли мозга, регулирует обмен веществ и нормализует кровообращение таким образом, что ферментная система наркомании разрушается за четыре-пять дней. Когда затылочные доли отрегулируются, приём апоморфина можно прекратить и возобновить только в случае рецидива. (Ради удовольствия апоморфин никто принимать не станет. Не было отмечено ни одного случая привыкания к апоморфину.)

— Уильям Берроуз, «Письменное показание: заявление по поводу Болезни»[63]

Говоря об использовании апоморфина в излечении наркомании, Берроуз отмечал отсутствие крупных исследований действия препарата фармацевтическими компаниями и указывал на теоретическую возможность синтетического получения вещества в пятьдесят раз сильнее апоморфина и избавления от тошноты как основного побочного эффекта лекарства. Основываясь на собственном опыте, писатель делал оговорку, признавая единственный рецидив, случившийся с ним спустя два года после первого курса лечения апоморфином, — второй же курс полностью устранил пристрастие к тяжёлым наркотикам и оказался самым эффективным из множества испробованных им методов[~ 6][63]. В современной фармацевтике апоморфин применяется, в основном, как отхаркивающее, рвотное средство и средство для лечения алкоголизма.

В это время Гинзберг, Керуак и Ансен помогали перерабатывать и оформлять разрозненные материалы Берроуза и к 1958 году они вместе закончили подготовку чернового варианта «Голого завтрака». Рукопись в этом же году была предложена для публикации Морису Жиродиа, однако тот ответил отказом. Писатель был вынужден обратиться в Сан-Франциско к Лоуренсу Ферлингетти и его «City Lights». Оливер Харрис (англ.), соавтор книги «Письма Уильяма Берроуза», отмечает, что хотя писатель и пошёл на уступки, согласившись вычеркнуть из текста так называемые «грязные» моменты, Ферлингетти, тем не менее, всё равно отклонил предложение выступить издателем «Голого завтрака». Только некоторое время спустя, когда значительный отрывок книги был опубликован «Chicago Review», интерес к рукописи проявил ранее отказавшийся от неё Жиродиа[29]. Здесь же, в Париже, завязалось ещё одно важное знакомство — Гайсин представил Берроузу режиссёра Энтони Белча (англ.). Втроём они начали совместную работу над рядом кинопроектов по мотивам творчества Берроуза[64]. В это же время Берроуз, оставаясь в Париже, начал перерабатывать многочисленные дневниковые записи и зарисовки, сделанные им во время своих путешествий по Европе и Соединённым Штатам. Итогом работы стали три романа — «Мягкая машина», «Билет, который лопнул» и «Нова Экспресс», объединённых в трилогию «Нова»[65]. В определённой степени «Трилогия Нова» повлияла не только на становление «метода нарезок» в литературе, но и в значительной мере способствовала развитию жанра киберпанк[66][67][68]. Роман был издан во Франции «Olympia Press» в 1959 году, однако попал в список книг, запрещённых к изданию на территории США по причине обильного использования обсценной лексики, наличия сцен с изображением педофилии и убийств детей[69][70]. Примечательно также то, что и во Франции не обошлось без скандала — дело дошло до того, что видным литераторам пришлось написать открытое письмо правительству страны с оправданием действий Жиродиа по выпуску книги в свет[71]. В 1960 году писатель перебирается в Лондон, где продолжает работать над новыми произведениями. Он оставил Англию только год спустя, решив провести лето в любимом Танжере. Во время этой поездки он знакомится с Тимоти Лири, с которым завязывается дружба. В дальнейшем Берроуз неоднократно посещал Лири в Соединённом Королевстве[61].

Летом 1961 года писатель решает исправить пробелы в общении с сыном и приглашает его в Танжер, где тогда проживает вместе со своим любовником Иэном Соммервилем. Здесь Билли попробовал один из любимых препаратов отца — киф[72]. Общение, впрочем, получилось малопродуктивным: отец с сыном так и не смогли узнать друг друга лучше. В статье «Деревья принимали форму ветра» (1984) Берроуз-старший писал: «Наше общение в Танжере получилось натянутым и пустым. <…> Напряжение и отсутствие понимания. <…> мы так и не стали близки. Помню, как ложился спать и слушал, как Билли играет в соседней комнате на гитаре. И чувствовал, как накатывает грусть»[73].

Брайон Гайсин, комментируя складывающуюся в Соединённых Штатах ситуацию вокруг творчества Берроуза, сделал важное замечание: «Берроуз очень вовремя вылез с темой героина и гомосексуальности, когда цензурная машина США наконец-то была снесена кучкой умных молодых адвокатов, работающих на „Гроув Пресс“ в Нью-Йорке, которые набрали кучу материала для того, чтобы завести судебные дела во всех пятидесяти штатах Америки. И они выиграли»[74].

В 1962 году издательство «Гроув Пресс» выиграло «дело против цензуры» в суде города Чикаго. В августе того же года Берроуз принял участие в писательской конференции в Эдинбурге (англ. Edinburgh Writers’ Conference), организованной авангардистским издателем Джоном Калдером (англ.), на которой представил доклад о «методе нарезок» и произнёс речь против моральной цензуры. Присутствовавший на конференции нидерландский литератор Герард Реве писал: «Редко мне приходилось слышать, чтобы так понятно и беспощадно был объяснён лживый характер моральной цензуры и так убедительно доказано, что государство приговаривает только те сексуальные раздражители, вызываемые сочинениями, которые оно само использовать не может»[75]. В ходе конференции в защиту «Голого завтрака» высказались Норман Мейлер и Александр Трокки (англ.). Россет решил заказать в типографии ещё несколько тысяч экземпляров романа и приступил к его продаже на территории США. В течение года книга была доступна в книжных магазинах по всей территории страны, однако не утихавшие гражданские выступления к 1963 году привели к аресту крупной партии книг бостонской полицией[76]. Слушание дела по роману Берроуза «Голый завтрак» было начато 12 января 1965 года[77]. Дело рассматривал судья Юджин Хадсон (англ. Eugene Hudson)[78]. В основу стратегии защиты была положена мысль о том, что произведение имеет неоспоримую социальную значимость[79]. В число экспертов, приглашённых для оценки книги, вошли Гинзберг, Мейлер и Чиарди[80]. Сам автор на слушаниях не присутствовал. Отвечая на закономерный журналистский вопрос об этом обстоятельстве, Берроуз ответил, что процесс для него представал в виде фарса. Писатель комментировал: «Защита доказывала, будто „Голый завтрак“ имеет огромное общественное значение, однако, по-моему, это к делу не относится и не затрагивает основного вопроса о праве цензуры в целом, о праве государства осуществлять какую бы то ни было цензуру»[81].

В суде Гинзберг выступал больше часа, анализируя структуру романа, его темы и литературные достоинства. Каждый элемент книги он отделял от другого и демонстрировал, насколько тот является важным компонентом творческого метода в целом[70]. Мейлер, в свою очередь, сравнивал произведение Берроуза с романами «В поисках утраченного времени» Марселя Пруста и «Улисс» Джеймса Джойса, делая упор на то, что «Голый завтрак» по праву стоит с ними в одном ряду[82]. 7 июля 1966 года Верховный суд Массачусетса (англ.) постановил, что согласно «тесту Миллера» текст романа «Голый завтрак» «не является непристойным». С издателя были сняты все обвинения и произведение могло отныне свободно продаваться на территории США[70]. Год спустя, в 1967-м, Берроуз, по настоятельному совету Гайсина, решил вернуться к традиционной форме повествования и эссеистике — он начал работать над текстами, которые позже составят книгу «Дикие мальчики» (1971, рус. перевод 2000)[83].

1970-е и 1980-е

В 1970-х Берроуз прислушался к совету Гинзберга и вернулся в Нью-Йорк, где занялся преподаванием креативного письма (англ.) в Сити-колледже [84]. В учебном заведении писатель проработал совсем недолго, не найдя для себя ничего интересного в профессии лектора[85]. В эссе «Читательское мастерство» Берроуз критически оценивает этот свой опыт: «Преподавая писательское мастерство, я начал сомневаться, можно ли вообще научить писать. Это всё равно, что учить видеть сны»[86]. Гинзберг беспокоился о том, чтобы ни одна из прочитанных Берроузом лекций не пропала, и отправил для помощи писателю литературного секретаря, молодого человека по имени Джеймс Грауэрхольц[87]. Литературный секретарь стал любовником писателя, затем его менеджером, а впоследствии — биографом и распорядителем литературного наследия. С момента знакомства и до самой смерти Берроуза Грауэрхольц оставался его самым преданным и близким другом[88].

По рекомендации и при содействии Грауэрхольца Берроуз занялся публичными чтениями, выступая в различных университетах Соединённых Штатов. Также при помощи своего секретаря писатель стал вести ежемесячную колонку в популярном журнале «Crawdaddy!», посвящённом музыке. Работая в этом издании, писатель познакомился с Джимми Пейджем и рядом других исполнителей[89]. Новые знакомства позволили Берроузу сблизиться с артистическими нью-йоркскими кругами и его представителями — Энди Уорхолом, Лу Ридом и Патти Смит[90]. Берроуз увлёкся современным искусством и сотрудничал с такими художниками, как Джордж Кондо и Девид Бредшоу (англ.). Больше всего писателя увлекло искусство гравировки[91]. Это увлечение станет серьёзным новшеством в жизни писателя: начиная с 1995 года визуальному искусству Берроуз посвятит все последние годы жизни, практически перестав писать[92].

В 1976 году, во время завтрака в компании близких друзей, у его сына Билли началось обильное кровотечение. Вскоре ему поставили диагноз — «цирроз печени». Некоторое время после этого он жил неподалёку от Университета Наропы и старался быть поближе к Colorado General Hospital в Денвере — на тот момент одной из двух больниц в США, где он мог рассчитывать на пересадку печени. Включённый в список кандидатов на операцию, к 1977 году он всё-таки получил новый орган[93]. В последние годы жизни сына Берроуз часто его навещал, пытаясь восполнить упущенное в прошлом общение. Однако наиболее близок к Билли был друг семьи Аллен Гинзберг, который ухаживал за ним до самой смерти[94]. 3 марта 1981 года Берроуз-младший скончался. Тело было кремировано в городе Боулдер, штат Колорадо и там же захоронен его прах[93].

В начале 1980-х по рекомендации Гинзберга Берроуз был избран членом Американской академии искусств и литературы. Торжественная церемония посвящения проходила в Нью-Йорке. Четыре года спустя, в ходе парижских чтений, французский министр культуры присвоил писателю высшую степень Ордена Искусств и литературы — командора. С того времени на всех формальных мероприятиях Берроуз носил знак ордена, прикреплённый к одежде[3]. В феврале 1984 года первый биограф писателя, Тед Морган (англ.), начал работать над книгой, посвящённой жизни Берроуза, — «Literary Outlaw: The Life and Times of William S. Burroughs», которая увидела свет в 1988-м. Параллельно с этим сам писатель продолжает активно выступать с чтениями в Нью-Йорке, Сан-Франциско, Лос-Анджелесе, Лондоне и Париже. Также Берроуз активно участвовал в кампании по рекламе документального фильма о себе режиссёра Говарда Брукнера[95]. Берроуз переезжает в Лондон, где начинает работу над первой частью своей последней крупной трилогии — «Города красной ночи» (1981, рус. перевод 2003), получившей весьма сдержанные отзывы в прессе. Вскоре вышло продолжение романа — его вторая часть «Пространство мёртвых дорог» (1983, рус. перевод 2004)[95]. Автор утверждал: «Пока я писал «Пространство мёртвых дорог», я чувствовал, что нахожусь в духовном контакте с покойным английским писателем Дентоном Уэлшем (англ.), и смоделировал героя романа, Кима Карсона, напрямую с него. Целые разделы были продиктованы мне, будто дух стучал по столешнице»[96].

В 1984-м году произошёл интересный случай. «Архивариусом бит-поколения» Биллом Морганом (англ.) среди бумаг Аллена Гинзберга, отданных на хранение в библиотеку Батлера (англ.) при Колумбийском университете, был обнаружен вариант рукописи «Интерзоны» в редакции Берроуза, Керуака и Ансена 1958 года, на четверть века преданный забвению. Гинзберг предложил отправить текст Берроузу в Канзас, откуда автор мог бы наблюдать за процессом новой редактуры[97]. Итогом их совместной работы стала публикация полного текста романа с дополнительными материалами, ранее неопубликованными или опубликованными частично в составе более крупных работ Берроуза. Составление текста заняло пять лет, публикатором «Интерзоны» выступило американское издательство Viking Press (англ.), выпустившее книгу в 1989 году.

В 1985-м писатель совершил последнее путешествие в Танжер, где он активно сотрудничал с Дэвидом Кроненбергом, обсуждая с ним возможности экранизации «Голого завтрака». В ходе поездки, организованной продюсером проекта Джереми Томасом, Кроненберг принял окончательное решение взяться за киновоплощение «Голого завтрака»[98]. Берроуз, не принимавший непосредственного участия в написании сценария, работу Кроненберга одобрил. Писатель положительно отнёсся к тому, что в сценарии использованы фрагменты других его книг (в частности, «Дезинсектора»), а также драматические факты личной жизни (убийство жены)[99]. Кроненберг объяснял отступления от текста романа тем, что перенести «Голый завтрак» на киноплёнку дословно невозможно, поскольку подобная экранизация «обошлась бы в 400 миллионов долларов и была бы запрещена во всех странах мира»[100]. На главную роль режиссёр утвердил Питера Уэллера, давнего поклонника романа «Голый завтрак». Актёр не раздумывая взялся за возможность сыграть в экранизации «великой книги о контроле, зависимости и власти», как он сам её для себя определил[100]. Из-за вспыхнувшего в августе 1990 года вооружённого конфликта в Персидском заливе вместо запланированного Танжера съёмки фильма проходили в павильонах Торонто[99]. Тем не менее, Берроуз остался доволен готовой картиной — по его словам, Дэвид Кроненберг «сделал всё очень хорошо» и «фильм получился»[6].

Весной 1986 года умирает близкий друг Берроуза Брайон Гайсин. Писатель крайне тяжело переносит потерю и винит себя в том, что не оказался в нужный момент рядом. Единственным утешением для Берроуза стала публикация ограниченным тиражом книги «Кот внутри» (1986, рус. перевод 1999), всецело посвящённой кошкам, которых он страстно любил. Издание было снабжено восемью иллюстрациями Гайсина[95]. О своей глубокой привязанности к животным писатель говорил в начале книги: «Пятнадцать лет назад мне приснилось, что на удочку с крючком я поймал белую кошку. По какой-то причине я не собирался бросить её назад, но она, жалобно мяукая, об меня потёрлась. С тех пор как я взял себе Руски [один из любимых питомцев Берроуза], кошачьи сны приходят яркие и частые. <…> В последние годы я стал преданным кошатником»[101]. Осенью этого же года Берроуз завершает трилогию, написав роман «Западные земли» (1987, русск. перевод 2005). Одна из глав в книге была проиллюстрирована художником Китом Харингом, находящегося под сильным влиянием изобразительных работ Берроуза. Год спустя Берроуз и Харинг также создали графическую книгу «Apocalypse» (рус. Апокалипсис, 1988)[102].

1990-е и смерть

Опубликовав произведение «Моё образование: книга снов» (1995, рус. перевод 2002) — своеобразную коллекцию записанных в различные периоды жизни сновидений, — писатель вернулся к форме автобиографии. Данная работа станет последней крупной прижизненной книгой Берроуза. Автор объяснял название, описывая приснившийся ему в 1959 году сон:

Аэропорт. Точно школьная пьеса, старательно передающая призрачную атмосферу. На сцене — один конторский стол, за ним серая женщина с холодным восковым лицом межгалактического бюрократа. Она одета в сине-голубую форму. Издалека — шум аэропорта, размытый, невнятный, затем вдруг — громкий и ясный. «Рейс шестьдесят девять откладывается…» Помехи… затихают вдали… «Рейс…» По одну сторону стола стоят трое мужчин, радостно ухмыляясь от того, что им предстоит отправиться в свои места назначения. Когда я у стола называю себя, женщина произносит: «Вы ещё не получили своего образования».

— Уильям Берроуз, «Моё образование: Книга снов» (1995)[103]

В 1990-е Берроуз редко покидал Лоуренс, штат Канзас, где он поселился в 1981 году[104]. После «Книги снов» писатель больше не взялся ни за одно крупное произведение, переключившись на студийные записи аудиокниг. В период с 1995 по 1996 он записывает две аудиокниги — «Голый завтрак» и «Джанки». Начиная с лета 1996 года писатель всё больше времени проводит со своими близкими друзьями. В этом же году большим событием стала выставка в Лос-Анджелесском музее искусства (англ.), посвящённая последним тридцати пяти годам изобразительного искусства, связанного с творчеством писателя (начиная с их совместных работ с Гайсином), которую курировал также один из друзей Берроуза. Художник остался очень доволен выставкой. После неё состоялось ещё несколько публичных мероприятий, связанных с творчеством автора[105].

Писатель создал несколько сценариев для театральных постановок и снялся в эпизодической роли в фильме Гаса Ван Сента «Аптечный ковбой»[106]. В 1993 году рассказ «Торчковое рождество» (англ. The Junky’s Christmas из сборника «Интерзона») был экранизирован и вышел в прокат под одноимённым названием (в рус. переводе «Рождество наркомана» / «Рождество торчка»). Режиссёрами короткометражного чёрно-белого мультфильма, созданного в технике пластилиновой анимации, выступили Ник Донкин (англ. Nick Donkin) и Мелоди Мак-Даниел (англ.), а продюсером — Фрэнсис Форд Коппола. В мультфильме звучит голос Берроуза, исполняющего роль закадрового рассказчика[107]. В 1997 году из-за болезни сердца писатель стал регулярно носить с собой нитроглицериновые таблетки. При этом Берроуз никогда не предпринимал попыток самоубийства. В начале апреля Гинзберг позвонил своему другу и сообщил, что у него обнаружили неоперабельный рак печени, и жить ему осталось от силы месяцев пять. На самом деле оставалось гораздо меньше — пятого апреля поэт скончался. Реакция Берроуза на смерть Аллена Гинзберга была философской. Писатель смирился с тем, что все, кого он хорошо знал и любил, умерли (жена — в 1951, Керуак — в 1969, сын — в 1981, Гайсин — в 1986, Лири — в 1996). Из-за артрита он не мог больше печатать на машинке и в последние месяцы жизни писал от руки — это были исключительно дневниковые записи, изданные отдельной книгой уже после его смерти[105]. В последние годы жизни Берроуза о писателе заботился его близкий друг Джеймс Грауэрхольц[2].

Уильям Сьюард Берроуз скончался 2 августа 1997 года в возрасте 83 лет от последствий перенесённого им днём ранее инфаркта миокарда[108]. Писатель похоронен рядом с членами своей семьи на кладбище Bellofontaine в Сент-Луисе[109].

Творчество

Основные темы и ключевые идеи

Критики выделяют три основные темы в творчестве Берроуза — наркотическую зависимость, контроль (в широком смысле слова) и гомосексуальность[110].

Испытавший огромное количество проблем с законом по причине употребления наркотиков, писатель часто обращался к данной теме во множестве своих художественных работ, но и не меньшее внимание уделено в публицистических текстах. Д. Одье приводит эссе «Антиджанк», иллюстрируя мнение автора:

Наркотическая зависимость — это болезнь, и полиции она касается не более чем туберкулёз или отравление радием. Американский департамент по борьбе с наркотиками существует только за счёт отношения к наркомании как к преступлению и настаивает на наказании зависимых, а не на лечении. <...>
Когда я в 1920-х учился в средней школе, никаких других наркотиков, кроме алкоголя, не существовало. <...> В 1920—30-х героин доставался легче. Продавали его толкачи, большую часть их клиентуры составляли кидалы, воры, сутенёры и шлюхи — дно общества. <...> Но когда Американский департамент по борьбе с наркотиками яростно принялся арестовывать в массовом порядке и осуждать на непропорционально долгие сроки всех, кто хранил наркотики <...> выросло новое поколение толкачей и потребителей, обратившее взор на молодёжь[111].

В данном срезе выделяется важнейшая сторона отношения Берроуза к наркозависимости — критицизм современных методов лечения пагубной привычки, применяемых в Соединённых Штатах Америки. Писатель находил используемые препараты опасными и упирал на их крайне низкую эффективность[112]. Писатель цитировал Д. Дента по книге «Пагубные пристрастия и их лечение»: «Апоморфин лишён успокаивающего, наркотического эффекта и не вызывает привыкания. Это метаболический регулятор, надобность в котором отпадает, как только выполнена его работа»[113]. Курс же лечения от наркомании в Лексингтоне, штат Кентукки, представлял собой десятидневный отказ от наркотика с замещением последнего метадоном — что, по уверению Берроуза, вело к стопроцентному рецидиву, о чём прекрасно были осведомлены и сами врачи. Писатель говорил: «Глава исследовательского отдела Лексингтонского центра — доктор Избелл. Доктор Дент, основатель Английского общества по исследованию природы зависимости, так и не сумел заинтересовать его в лечении апоморфином, посредством которого сам вот уже сорок лет успешно избавляет людей от зависимости»[114].

Впрочем, Берроуз не ограничивался одной только критикой методов лечения, а рассматривал вопрос шире, на уровне всего государства. Все попытки Берроуза привлечь общественное внимание к действительно работающим методам лечения не привели ни к какому результату; автор видел основную причину для этого в политике США, направленной на извлечение прибылей из обилия наркозависимых («наркотрафик даёт работу тысячам агентам <…> фармацевтические компании кровно заинтересованы в существовании болезней. Препараты, способные болезни искоренить, для них „опасны“»)[115]. Берроуз был убеждён, что политика Департамента по борьбе с наркотиками направлена на распространение наркотиков, а сама зависимость есть «отличное средство государственного диктата, его не раскрыть путём легализации, потому что власти будут сдерживать её всеми силами»[116]. Писатель отстаивал позицию, согласно которой антинаркотические кампании в прессе только способствуют увеличению количества наркоманов, резко порицал репрессивные меры (тюремные заключения) по отношению к зависимым, считал необходимым развивать научные исследования ЛСД, делая уточнение: «запомните, достигаемое посредством химии обретается и без неё; наркотики не нужны для достижения высот, они нужны лишь в качестве ускорителя на определённых этапах учёбы»[117].

Сами Соединённые Штаты Америки У. Берроуз называл не иначе как «кошмаром», считая, что ответственные за внутреннюю и внешнюю политику страны люди исключительно «глупы и злонамеренны»; писатель считал США рассадником таких зол, как «наркотики, истерия, расизм, косная религиозная мораль, протестантская капиталистическая этика и назойливая миссионерская политика», и был уверен в том, что среди современных ему политиков не существует и одного, способного признать дефектность системы. Он демонизировал администрацию Ричарда Никсона, считая, что та стремится монополизировать частную жизнь граждан страны:

Мы разрушаем понятие частной жизни, которую рьяно пытается монополизировать администрация Никсона. Не станет частной жизни — не станет стыда, и мы вернемся в райские кущи, где Бог не пасет нас, словно штатный сыскарь с магнитофоном. Книги и фильмы откровенного содержания — первый шаг в верном направлении. Стыд и страх — это оружие в лапах Никсона, средство политического контроля. Поэтому власти и стараются сохранить понятие частной жизни.[118]

— Уильям Берроуз, (авторская пунктуация сохранена)

Единственной угрозой властям писатель видел молодёжь и считал, что студенческие беспорядки «нужно устраивать почаще, и чтобы насилия было побольше»[118]. Себя писатель причислял к элитистам: «Я убеждён, что управлять должны способные к управлению. <…> Политика — единственная сфера, где тупость и невежество бесстыдно выставляется как условия, необходимые для получения должности»[119].

Идея о контроле напрямую коррелирует с темой наркомании. Так, Берроуз дал разъяснения данной связи в эссе «Письменное показание: заявление по поводу Болезни», которое он написал в качестве предисловия к «Голому завтраку» для разъяснения его сути и позиции автора в отношении наркотиков: «Роман вообще о вирусе наркозависимости. В нём раскрывается природа вируса и то, как его можно сдержать. Я вовсе не за джанк и никогда за него не был. Напротив, я призываю: люди, слезайте вы с поезда джанка, он несётся по откосу в три мили длиной прямиком в кучу дурмана»[120]. Подобно Олдосу Хаксли и Джорджу Оруэллу, писатель рассматривает механизмы контроля общества; в романе «Нова Экспресс», к примеру, банда Нова, главные преступники, используют наркотические средства для управления планетой Земля[121]. На основании личного опыта писатель выделял три принципа «монополии джанка»: 1. Никогда ничего не давать даром; 2. Никогда не давать больше, чем следует дать (всегда держать покупателя голодным и всегда заставлять его ждать); 3. При первой же возможности забирать всё назад. Берроуз категорично утверждал: «Джанк — это идеальный продукт… абсюлютный товар. В торговых переговорах нет необходимости. Клиент приползёт по сточной канаве и будет умолять купить… Торговец джанком не продаёт свой товар потребителю, он продаёт потребителя своему товару. Он унижает и упрощает клиента. Он платит своим служащим джанком»[63].

К идее контроля у Берроуза вплотную примыкает сила, которую писатель вкладывал в слово. В самых общих чертах свои соображения на этот счёт Берроуз выразил в 1973 году, написав: «Письменное слово — это некий вирус, породивший слово устное <…> Я развиваю теорию о том, что в электронной революции вирус — это миниатюрный набор слов и образов. Такие наборы подобно инфекции могут передаваться <…>»[122]. Он говорил: «Внушения — это слова. Убеждения — слова. Приказы — слова. Ни одно известное контролирующее устройство не может работать без слов, и любое контролирующее устройство, которое попытается это сделать <…> вскоре натолкнётся на границы контроля»[123]. Освобождением от насаждаемого словами контроля Берроуз считал использование «нарезок» — при помощи данной техники он показывал, как современная поп-культура манипулирует сознанием людей. Произведения Берроуза, по утверждению автора, лишённые идеологии и нарратива, освобождают сознание читателя от рабства массовой культуры[124]. В эссе «Электронная революция», объясняя использование магнитофонных записей в противодействии диктатуре слова, Берроуз выдвинул три аргумента в доказательство того, как нарезки могут стать оружием в руках революции: распространение слухов[~ 7], дискредитация оппонентов[~ 8] и наступательное оружие для эскалации гражданских конфликтов[~ 9][118]. Экспериментам с аудиозаписями автор посвятил несколько публицистических статей, которые в определённой степени можно отнести к подтеме «слова» в разрезе идее о контроле; так, в работе «Невидимое поколение» Берроуз писал:

то что мы видим в значительной степени определяется тем что мы слышим это утверждение можно проверить с помощью простого эксперимента отключите дорожку вашего телевизора и замените её произвольной звуковой дорожкой предварительно записанной на ваш магнитофон уличные шумы музыка разговор записи других телепередач вы обнаружите что произвольная звуковая дорожка кажется уместной и даже определяет вашу интерпретацию кинодорожки на экране люди бегут за автобусом на пиккадили под звуковую дорожку пулемётного огня напоминает петроград 1917 года можно продлить эксперимент использовав записанные материал более или менее соответствующий кинодорожке <…>[125]

— Уильям Берроуз, (авторская пунктуация сохранена)

Также писатель видел тесную связь между контролем и сексуальностью — разнообразные общественные табу, связанные с данным аспектом жизни человека, Берроуз воспринимал в качестве проявления контроля над общественным сознанием. В частности, отношения между полами автор рассматривал в весьма радикальном ключе, полагая, что мужчины с женщинами должны контактировать гораздо реже: «если допустить, что появятся матки в колбах, то от женщин вообще ничего не нужно будет»[118]. Берроуз полагал, что институт семьи есть одно из принципиальных препятствий на пути прогресса по причине в первую очередь того, что детей воспитывают женщины. Вторым аргументом писатель соглашался с доводами ряда психоаналитиков (Берроуз активно интересовался различными теориями развития[126]), считавших, что неврозы родителей передаются детям[~ 10]. Он говорил: «Весь человеческий род изначально искалечен семьёй. Более того, нации и страны — лишь расширенная форма семьи»[118]. Берроуз полагал, что даже заменять данный социальный институт нет особой необходимости в силу его совершенной бесполезности; так, в частности, одним из решением вопроса писатель предлагал экстракорпоральное оплодотворение[118].

В отличие от контроля, у гомосексуальности, по мнению Берроуза, никакой связи с наркотической зависимостью нет. Отвечая на подобный вопрос Одье, писатель утверждал: «Все организмы — и человеческие, и животные — поддаются действию наркотиков, так что связи между наркотиками и гомосексуальностью или гетеросексуальностью, похоже, нет»[127]. Темы, связанные с гомосексуальностью, встречаются во множестве работ писателя, однако развёрнуто находят отражение больше в эссеистике. Так, в работе «Сексуальная обработка» Берроуз отмечал: «Предполагается, что гомосексуалиста можно обработать так, что он начнёт сексуально реагировать на женщину — или на старый ботинок, если уж на то пошло. На самом деле и гомо-, и гетеросексуального испытуемых обработали так, что они сексуально реагировали на старый ботинок; так можно сэкономить кучу денег. Кто вправе устанавливать сексуальные догматы и навязывать их другим?<…>3 декабря 1973 года Американская психиатрическая ассоциация установила, что гомосексуальность больше не будет считаться психическим отклонением. Ну что, раз они не в состоянии справиться с таким количеством психбольных, исключить гомосексуалистов из этой категории — казалось бы, шаг в верном направлении»[128].

С острой критикой писатель обращался к вопросу цензуры, утверждая, что её необходимо изничтожить любым доступным способом. Берроуз комментировал свои соображения, говоря, что «грязные» книги, по его сведениям, ни разу не спровоцировали никого на преступление серьёзнее, чем мастурбация. В противовес же этому автор приводил свидетельства тому, как информация, почерпнутая из сводок новостей в газетах (в частности, о покушениях и убийствах), приводила к случаям подражания «героям» выпусков и являлась первопричиной насилия. Одним из иллюстрирующих примеров Берроуз выдвигал исполнителя покушения на Р. Дучке, замыслившим совершить нападение, по убеждению писателя, прочитав статью об убийстве Мартина Лютера Кинга[118].

Одной из самых увлекательных идей для Берроуза была так называемая энигма 23, для которой британский учёный Ричард Докинз предложил понятие «мема» (или «мима», от англ. Meme) и определил в качестве «мысли или понятия, передаваемого одним человеком другому как вирус»[129]. Вера в «энигму 23» основывается на положении, что все события и происшествия в жизни напрямую связаны с числом 23 и его всевозможными модификациями. Рассказывая о том, с чего всё началось, Берроуз упоминал, что в 1960-х в Танжере знал некого капитана Кларка, который однажды хвастливо заявил, что выходит в море без инцидентов уже на протяжении двадцати трёх лет; в этот же день корабль Кларка разбился, погубив всю команду и капитана. Тем вечером, когда Берроуз размышлял над иронией произошедшего, по радио передали сообщение о крушении самолета во Флориде — пилота звали капитан Кларк, а рейс носил номер двадцать три[129].

О себе Берроуз говорил: «Я писатель, автор. А также — священник, как и все настоящие авторы», считал себя человеком верующим, глубоко набожным. При этом, однако, он питал отвращение к евангельскому протестантизму библейского пояса, называя его мёртвым, задыхающимся под спудом невежества, глупости и плохо скрываемого фанатизма и порочной ненависти. Также Берроуз не разделял идей светского гуманизма и полагал, что Бог не всемогущ, а «нуждается в помощи, прямо сейчас»[130].

Стилистические особенности

Стиль письма У. Берроуза с момента начала творчества («Джанки», 1953) до времени создания ключевых работ («Голый завтрак», 1959, «Трилогия Нова», первая половина 1960-х) неустанно менялся и претерпевал существенные изменения.

Так, в первом своём произведении автор демонстрирует традиционный повествовательный стиль и, отмечает Грауэрхольц, даже некую присущую ему лаконичность, однако уже через шесть лет в «Голом завтраке» Берроуз предстанет новатором, создав произведение, подавляющим большинством критиков рассматриваемое в качестве бессюжетного, по стилистике — «скомканного»[131][132][133]. Редактор писателя отмечает, что подобная стилистическая трансформация датирована промежутком между 1954 и 1957 годами, однако восстановить точную последовательность событий представляется невозможным; он поясняет: «Многие из сочинений 1950-х фрагментарны по своей природе; некоторые страницы, начинавшиеся как письма Гинзбергу, так и не были отправлены. Берроуз их перепечатал и соединил с другими материалами. Отправленные письма также содержали большие куски текста, находящиеся в состоянии проработки. Потому-то и не видно границ между „письмами“, „дневниками“ и „сочинениями“, по крайней мере в рукописях, относящихся к упомянутому периоду»[134].

Сборник рассказов «Интерзона» в данном контексте дополняет общую картину, весьма разнородным по содержанию и методам повествования материалом демонстрируя ранний этап развития нелинейно-нарративного (англ.) стиля, который будет присущ всем последующим работам Берроуза[133]. Следующим важнейшим поворотным пунктом в развитии Берроуза-писателя стал, разумеется, «метод нарезок», за год до написания «Голого завтрака» с головой захвативший писателя. Гайсин комментирует здесь: «Уильям экспериментировал со своим чрезвычайно изменчивым материалом, своими собственными неповторимыми текстами, которых он подверг жестоким и беспощадным „разрезкам“, он всегда был самым упорным. Ничто никогда не обескураживало его…»[135] «Нарезки», впрочем, не всегда оставались неизменными в письме Берроуза. Данная техника проявляет себя совершенно по-разному, скажем, в ранних экспериментах в «Трилогии Нова» и поздней трилогии[136].

Влияние на популярную культуру

Множество произведений Берроуза оказали определённое влияние на его современников и поздних почитателей творчества. Значительное количество романов писателя разошлось на цитаты. Особое место во влиянии Берроуза на современную культуру отводится «Голому завтраку» как наиболее скандальному и известному произведению.

Так, дань уважения произведению отдавал Гинзберг, упоминая «Голый завтрак» в предисловии к своей поэме «Вопль», одному из ключевых битнических произведений. Также он посвятил ему стихотворение, вошедшее в книгу «Бутерброды реальности»[137]. По названию ключевой локации, в которой разворачивается действие произведения, в 1979 году постпанк-группа Joy Division записала песню «Interzone» для своего дебютного альбома «Unknown Pleasures»[138]; это же название было перенято британским журналом о научной фантастике[139]. Некоторые особо примечательно описанные мелкие детали сюжета также привлекли внимание — к примеру, американская джаз-фьюжн группа Steely Dan была названа в честь дилдо, появившегося на страницах «Голого завтрака»[140].

Отдельное внимание поклонников творчества Берроуза привлёк один из ключевых героев романа, антагонист по имени доктор Бенвей, красочно изображённый писателем в качестве садиста и преступника. Так, построк-группа Tortoise выпустила композицию «Benway» на своём альбоме 2001 года «Standards (англ.)». Sonic Youth записали нойз-композицию «Dr. Benway’s House», которая вошла на LP Берроуза «Dead City Radio» (англ.)[141]. Помимо Бенвея, впрочем, и другие герои книги впоследствии стали названиями — существует инди-рок-группа Clem Snide (англ.)[142].

Само название произведения стало расхожим термином. Так, существует группа Naked Lunch (англ.), а музыкальный коллектив Snowbread выпустил одноимённую песню на своём альбоме 2006 года «Age of Reptiles»[143]. В фильмах и книгах упоминание произведения «Голый завтрак» также встречается достаточно часто. В романе Стефена Чбоски (англ.) «The Perks of Being a Wallflower» главный герой, Чарли, читает «Голый завтрак» по совету своего учителя Билла[144]. В произведении Стивена Фрая «Лжец (англ.)» у главного героя был найден экземпляр «Голого завтрака»[145].

Примечательно влияние и другой работы Берроуза — «Трилогии Нова». В число особых заслуг последней входят, в частности, сильный толчок к развитию жанра киберпанк и громадное влияние на творчество одного из самых его примечательных авторов — Уильяма Гибсона[146][66][67]. «Нарезки» Берроуза-Гайсина (нашедшие основной выход в трилогии) в значительной мере повлияли, как ни удивительно, на музыку. Ими активно пользовались участники английской музыкальной индастриал-группы Throbbing Gristle, метод сильно повлиял на творчество американского композиторa Эрла Брауна (англ.), австралийского музыканта Янa Хартли (англ. Ian Hartley) и экспериментального музыканта Дженезиса Пи-Орриджа[147][148][149][150]. По данной технике писал тексты для альбома Radiohead «Kid A» Том Йорк — он клал написанные на бумаге отдельные строки в шляпу, доставая их в случайном порядке и составляя таким образом текст[151]. Техника «нарезок» оказала существенное влияние на творчество таких музыкантов, как Дэвид Боуи и Пол Маккартни[152]. Вышеупомянутая техника также повлияла на появление важного для электроники, техно и индастриала понятия семплирования[153][154][155].

Ряд музыкальных коллективов заимствовал свои названия из работ Берроуза, к примеру — английская психоделическая рок-группа Soft Machine (названа в честь одноимённого романа[156]), нидерландский акустический дуэт The Ticket That Exploded (англ.) (назван в честь одноимённого романа) и американский трип-хоп исполнитель DJ Spooky (англ.), выступающий под псевдонимом «That Subliminal Kid» — в честь одного из членов Банды, «Подсознательного Малыша»[157]. В композиции «Lust for Life» американский рок-исполнитель Игги Поп использовал строчку из романа «Билет, который лопнул» — «That’s like hypnotizing chickens»[158]. Широко используемый сейчас термин «хеви-метал», к слову, был впервые использован Берроузом в романе «Нова Экспресс»[159][160].

Роман «Дикие мальчики» вдохновил группу Duran Duran на написание одноимённой (англ.) песни[161]. Одежда, причёска и макияж популярного образа Дэвида Боуи «Зигги Стардаст» были точно воссозданы по описанию, приведённому в «Диких мальчиках»[162]. Из комбинации названия вышеупомянутой книги и «Мягкой машины» появилось название группы «The Soft Boys (англ.)»[163].

Патти Смит называла Берроуза, оказавшего на неё большое влияние и бывшего её близким другом, «отцом хеви-метала»[164][165]. Идеи Берроуза об «обществе контроля» оказали гигантское влияние на философа Жиля Делёза, впоследствии развивавшего данную теорию[166]. По собственному признанию художника Майка Келли, он аналогично испытывал сильное влияние работ Берроуза[167]. Последнего также рассматривают в качестве ключевого вдохновителя творчества современной поэтессы и новеллиста Кэти Акер, известного британского писателя Джеймса Балларда и кинорежиссёра Дэвида Кроненберга[168][169][170].

Библиография на русском языке

Перу Берроуза принадлежат девятнадцать романов и более десяти сборников короткой прозы. Все его основные труды переведены на русский язык. Первые книги Берроуза, написанные до 1959 года, представляют собой документальную прозу — три романа предстают в виде автобиографии писателя и созданы в традиционной повествовательной форме, ещё до появления фирменного нелинейно-нарративного (англ.) стиля письма, который станет основой творчества автора позднее.

Романы и повести

Год издания Название на русском языке Оригинальное название Год издания на русском
1945[~ 11] И бегемоты сварились в своих бассейнах[~ 12] And the Hippos Were Boiled in Their Tanks 2010
1953 Джанки Junkie 1997
1953[~ 13] Пидор Queer 2002
1959 Голый завтрак Naked Lunch 1994
1961 Мягкая машина The Soft Machine 1999
1962 Билет, который лопнул The Ticket That Exploded 1998
1963 Письма Яхе[~ 14] The Yage Letters 2001
1964 Нова Экспресс Nova Express 1998
1969 Последние слова Голландца Шульца[~ 15] The Last Words of Dutch Schultz 2004
1971 Дикие мальчики The Wild Boys 2000
1973 Порт святых Port of Saints 2003
1979 Блэйдраннер: фильм Blade Runner (a movie) 2004
1981 Города красной ночи Cities of the Red Night 2003
1983 Пространство мёртвых дорог The Place of Dead Roads 2004
1986 Кот внутри The Cat Inside 1999
1987 Западные земли The Western Lands 2005
1991 Призрачный шанс Ghost of Chance 1999
1995 Моё образование: книга снов My Education: A Book of Dreams 2002

Рассказы, эссе, интервью, письма

Год издания Название на русском языке Оригинальное название Год издания на русском
1969 Интервью с Уильямом Берроузом[~ 16] The Job: Interviews with William S. Burroughs 2011
1973 Дезинсектор! Exterminator! 2001
1974 Книга дыхааания The Book of Breething 2004
1979 Здесь Ах Пуч Ah Pook is Here 2002
1982 Сауна Синки Sinki’s Sauna 2002
1984 Руски Ruski 2002
1985 Счётная машина The Adding Machine: Collected Essays 2008
1989 Интерзона Interzone 2010
1989 Аллея торнадо Tornado Alley 2002
1993 Письма Уильяма Берроуза[~ 17] The Letters of William S. Burroughs : 1945—1959 2011

Фильмография

Год Название на русском языке Оригинальное название Участие Жанр Режиссёр
1963 Башням — открыть огонь Towers Open Fire актёр короткометражка Энтони Белч (англ.)
1966 Нарезки The Cut-Ups актёр короткометражка Энтони Бэлч
1966 Чаппаква (англ.) Chappaqua актёр драма Конрад Рукс
1966 Уильям покупает попугая William Buys a Parrot актёр короткометражка Энтони Бэлч
1967 Призраки в номере 9 Ghosts at Number 9 актёр короткометражка Энтони Бэлч
1972 Билл и Тони Bill and Tony актёр короткометражка Энтони Бэлч
1978 Thot-Fal’N актёр короткометражка Энтони Бэлч
1981 Energy and How to Get It актёр короткометражка Роберт Франк
1982 The Discipline of D.E. автор сценария короткометражка Гас Ван Сент
1983 Захват Тигровой горы Taking Tiger Mountain фильм по книге «Блейдраннер»
1983 Пиратская запись Pirate Tape актёр короткометражка
1984 It Don’t Pay to Be an Honest Citizen актёр Якоб Буркхардт
1984 Декодер Decoder актёр ужасы Муша
1989 Смерч Twister актёр комедия Майкл Альмерейда
1989 Ищейки с Бродвея Bloodhounds of Broadway актёр драма Говард Брукнер
1989 Аптечный ковбой Drugstore Cowboy актёр драма Гас Ван Сент
1990 The Black Rider автор сценария драма Роберт Уилсон
1991 Обед нагишом Naked Lunch фильм по роману «Голый завтрак» драма, фильм-биография Дэвид Кроненберг
1991 Благодарственная молитва Thanksgiving Prayer автор текста, актёр короткометражка Гас Ван Сент
1993 Рождество наркомана (англ.) The Junky’s Christmas автор текста, закадровый рассказчик короткометражка Ник Донкин
Мелоди Мак-Даниел (англ.)
1994 Здесь Ах Пуч Ah Pook Is Here автор текста, закадровый рассказчик короткометражка Филипп Хант
1998 Книга жизни The Book of Live голос по радио фэнтези Хэл Хартли
2001 Последние слова Голландца Шульца The Last Words of Dutch Schultz автор сценария драма Джеррит Ван Дейк (англ.)
2008 The Japanese Sandman автор сценария короткометражка Эд Бур

Напишите отзыв о статье "Берроуз, Уильям Сьюард"

Комментарии

  1. См., напр., дискуссию вокруг выполненного Виктором Коганом перевода «Голого завтрака»: Калашникова, Елена. По-русски с любовью: Беседы с переводчиками. — Новое литературное обозрение, 2008. — С. 136, 250, 262—263. — 608 с. — ISBN 978-5-86793-612-9.
  2. В соответствии с глоссарием, приведённым Берроузом в конце романа «Джанки» (1953): Джанк — общее название для опиума и его производных: морфий, героин, дилаудид, пантопон, кодеин, дионин, юкодол, диоксин, диосан, демерол, долофин, палфиум, нарфин, омнапон, метадон.
  3. Под этим названием роман был впервые опубликован по-русски (перевод Максима Немцова, см. «Митин журнал» № 60, 2002, стр. 115—171). Также выходил под названием «Гомосек» в составе сборника ранней прозы Берроуза (перевод Дениса Борисова, издательство «АСТ», 2003).
  4. В своём исследовании гомосексуальной субкультуры Нью-Йорка 1890—1940 годов Джордж Чонси отметил лексический сдвиг на рубеже веков в слэнге геев: «Мужчины, полагавшие себя отличающимися от прочих скорее на основании своего гомосексуального интереса, нежели женоподобного полового статуса, обычно называли себя „пидорами“ [queer]… Многие пидоры расценивали термины „педик“ [faggot] и „гомик“ [fairy] как более уничижительные, но обычно употребляли их исключительно в отношении мужчин, которые вели себя не подобающим мужчине образом». — Chauncey, Geeorge. Gay New York: the making of the gay male world, 1890-1940. — Flamingo, 1995. — 478 p. — ISBN 9780006550013. Впоследствии эта игра слов выразилась в Квир-теории.
  5. В предисловии к „Голому завтраку“ У. Берроуз писал, что курс лечения позволил ему избавиться от зависимости и не допустить рецидива на протяжении двух лет, однако затем в течение двух месяцев он возобновил приём джанка. Повторный курс лечения апоморфином окончательно избавил его от зависимости.
  6. Включая резкое и постепенное снижение дозы, приём кортизона, антигистаминов, транквилизаторов, лечение сном, толсеролом, резерпином.
  7. «Если десять операторов в час пик воспроизведут тщательно подготовленную магнитофонную запись, то её содержание распространится очень быстро. Люди не поймут, откуда им стала известна информация, но они её услышат — это факт».
  8. «Запишите речь Уоллеса, вклейте в запись запинки кашель шмыгание икание фырканье крики боли страха рыдания апоплексическое захлёбывание плач шумное глотание слюней чавканье идиотские звуки совокупления и животных и воспроизведите это на улицах в подземках на парковках или политических митингах» (авторская пунктуация сохранена).
  9. «Воспроизведите полицейские свистки — и полиция явится, воспроизведите звуки стрельбы — и они достанут оружие».
  10. Такого мнения, к примеру, придерживались английские психоаналитики Д. Винникотт и Х. Кохут — подробнее см. Немировский, Карлос. Винникот и Кохут: Новые перспективы в психоанализе, психотерапии и психиатрии: Интерсубъективность и сложные психические расстройства. — М.: Когито-Центр, 2010. — 217 с. — ISBN 978-5-89353-321-1.
  11. Написан в 1945, опубликован в 2008.
  12. Совместно с Джеком Керуаком.
  13. Написан в 1953, опубликован в 1985.
  14. Совместно с Алленом Гинзбергом.
  15. Роман об известном гангстере Голландце Шульце, написанный в форме киносценария.
  16. Книга составлена Даниэлем Одье на основе различных интервью, взятых им у Берроуза в конце 1960-х.
  17. Составитель Оливер Харрис.

Использованные источники

  1. Lee, Robert. The Beat Generation Writers. — Pluto Press, 1996. — P. 95. — ISBN 9780745306612.
  2. 1 2 Johnson, 2006, p. 7.
  3. 1 2 Burroughs, Grauerholz, Silverberg, 2000, pp. 410—1.
  4. 1 2 3 Onofrio, 2001, Burroughs, William Seward..
  5. Morgan, 1997, pp. 2—12.
  6. 1 2 Берроуз, «Блейдраннер», 2004, Мозг Эйнштейна засолен в Канзасе.
  7. Hibbard, Burroughs, 1999, p. 90.
  8. Берроуз, 2004, с. 10—1.
  9. 1 2 3 Hibbard, Burroughs, 1999, p. xvii..
  10. Берроуз, 2008, с. 9.
  11. Берроуз, 2008, с. 9—10.
  12. Hemmer, 2007, p. 163.
  13. 1 2 Берроуз, 2010, с. 15.
  14. Burroughs, Grauerholz, Silverberg, 2000, p. 10.
  15. Берроуз, 2004, с. 14.
  16. Morgan, 1997, p. 2.
  17. Morgan, 1997, p. 12.
  18. Morgan, 1997, p. 9.
  19. Johnson, 2006, p. 11.
  20. Charters, Ann; Charters, Samuel Barclay. Brother-Souls: John Clellon Holmes, Jack Kerouac, and the Beat Generation. — Univ. Press of Mississippi, 2010. — P. 35. — 441 p. — ISBN 9781604735796.
  21. Берроуз, 2004, с. 15.
  22. 1 2 Берроуз, Уильям; Керуак, Джек. Джеймс В. Грауэрхольц, Послесловие // И бегемоты сварились в своих бассейнах. — М.: АСТ, Астрель, 2010. — 222 с. — 2500 экз. — ISBN 978-5-17-065459-8.
  23. Hemmer, 2007, p. x..
  24. Берроуз, 2008, с. 22.
  25. Hobbs, Stuart. The End of the American Avant Garde: American Social Experience Series. — NYU Press, 2000. — P. 79. — ISBN 9780814735398.
  26. Берроуз, 2008, с. 265—8.
  27. Одье, 2011, с. 167.
  28. Burroughs, Grauerholz, Silverberg, 2000, pp. 12—3.
  29. 1 2 Харрис, 2011.
  30. Seed, David. [books.google.com/books?id=-FFFA9sJmoIC&pg=PA387&dq=William+S.+Burroughs+Junior&hl=ru&ei=1sZQTta6BomCOtaC8cIC&sa=X&oi=book_result&ct=result&resnum=1&ved=0CCkQ6AEwADge#v=onepage&q&f=false A Companion to Twentieth-Century United States Fiction]. — John Wiley and Sons, 2009. — P. 387. — 592 p. — ISBN 9781405146913.
  31. 1 2 Харрис, 2011, с. 101.
  32. [www.biography.com/articles/William-Burroughs-9232376 William Burroughs Biography] (англ.). Bio. True Story. biography.com. Проверено 15 июля 2013. [www.webcitation.org/64t2M5rhc Архивировано из первоисточника 22 января 2012].
  33. Johnson, 2006, p. 148.
  34. [www.lawrence.com/news/2006/sep/24/interview_james_grauerholz/ Interview with James Grauerholz] (англ.). lawrence.com (24.09.2006). Проверено 15 июля 2013. [www.webcitation.org/64t2NaPtC Архивировано из первоисточника 22 января 2012].
  35. Берроуз, 2002, с. 123.
  36. 1 2 Берроуз, 2006, Предисловие (Энн Чартерс).
  37. Grauerholz, James. [old.lawrence.com/burroughs/deathofjoan-full.pdf The Death of Joan Vollmer Burroughs: What Really Happened?] (англ.) (PDF). Fifth Congress of the Americas at Universidad de las Americas (18.10.2001). [www.webcitation.org/64t2OSK2W Архивировано из первоисточника 22 января 2012].
  38. Ross, John. El Monstruo: dread and redemption in Mexico City. — Nation Books, 2009. — P. 9. — ISBN 9781568584249.
  39. Рассел, Джейми. [kolonna.mitin.com/archive/mj60/rassel-1.shtml «Пидор» Берроуза: вопреки парадигме] // «Митин журнал» / Перевод с англ. М. Немцова. — 2002. — № 60. — С. 174.
  40. Харрис, 2011, 1951.
  41. Берроуз, 2008, с. 23.
  42. Берроуз, 2002, с. 119.
  43. Burroughs, Grauerholz, Silverberg, 2000, p. 44.
  44. McGuinness, Justin. Интернациональная зона // Morocco, 4th. — Footprint Travel Guides, 2003. — P. 175. — 560 p. — ISBN 9781903471630.
  45. [johnnytim.com/temaj/fakty/writer/berrous/mat.html Берроуз Уильям] (рус.). johnnytim.com. Проверено 17 декабря 2010. [www.webcitation.org/64t2OuZpX Архивировано из первоисточника 22 января 2012].
  46. [www.lentalife.ru/marokko/ Марокко]. Страны мира. lentalife.ru. Проверено 17 декабря 2010. [www.webcitation.org/610hGjQDY Архивировано из первоисточника 17 августа 2011].
  47. [www.geo-cafe.ru/Morocco/Articles/morocco9.php Вдовий город у Геркулесовых столпов]. Географическое кафе. geo-cafe.ru. Проверено 17 декабря 2010. [www.webcitation.org/610hHd7dP Архивировано из первоисточника 17 августа 2011].
  48. Берроуз, Уильям. Интернациональная зона // Интерзона = Interzone. — АСТ, Астрель, 2010. — С. 82—99. — 288 с. — (Авторский сборник). — ISBN 978-5-271-27775-7.
  49. 1 2 Побирский, Михаил. [www.chaskor.ru/article/poslednij_amerikanskij_pisatel_14860 Нарк? И педик?]. Частный корреспондент. chaskor.ru (5-02-2010). Проверено 17 декабря 2010. [www.webcitation.org/64t2QzFIL Архивировано из первоисточника 22 января 2012].
  50. Wylie Agency, Inc. [humanities.uchicago.edu/orgs/review/60th/14burroughsindex.shtml 12:1 Spring 1958] (англ.). Chicago Review. Проверено 22 декабря 2010. [www.webcitation.org/610hJKt2u Архивировано из первоисточника 17 августа 2011].
  51. Harris,Oliver C. G. & MacFadyen, Ian. Naked lunch @ 50: anniversary essays. — SIU Press, 2009. — P. 18. — 283 p. — ISBN 9780809329151.
  52. University of Virginia. [www2.lib.virginia.edu/exhibits/sixties/beatsny.html The beats: new york'60s] (англ.). lib.virginia.edu (16-12-2009). Проверено 23 декабря 2010. [www.webcitation.org/610hKFfHF Архивировано из первоисточника 17 августа 2011].
  53. [www.maggs.com/title/MO45542.asp Big Table. #1-5 (all published)] (англ.). Maggs. Rare Books. maggs.com. Проверено 31 декабря 2010. [www.webcitation.org/610hL3iUb Архивировано из первоисточника 17 августа 2011].
  54. Nick Montfort. Twisty Little Passages: An Approach to Interactive Fiction. — MIT Press, 2005. — P. 69. — 302 p. — ISBN 9780262633185.
  55. William S. Burroughs. [www.a.parsons.edu/~geigd983/blog/wp-content/uploads/2010/02/1673-The-CutUp-Method-of-Brion-Gysin.pdf The Cut-up Method of Brion Gysin] (англ.) (PDF)(недоступная ссылка — история). parsons.edu. Проверено 14 ноября 2010.
  56. Берроуз, 2008, с. 27.
  57. Pallanck, Laura. [www.emusician.com/remixmag/artists_interviews/musicians/remix_william_burroughs/ William S. Burroughs] (англ.). Electronic Musician. emusitian.com (01-03-2005). Проверено 15 ноября 2010. [www.webcitation.org/64uxWRWnB Архивировано из первоисточника 24 января 2012].
  58. Hendin, Josephine. A concise companion to postwar American literature and culture. — Wiley-Blackwell, 2004. — P. 85. — 430 p. — ISBN 9781405121804.
  59. Weiss, Jason. Steve Lacy: conversations. — Duke University Press, 2006. — P. 233.
  60. Hemmer, 2007, p. 377.
  61. 1 2 Hibbard, Burroughs, 1999, p. xix..
  62. Одье, 2011, с. 201.
  63. 1 2 3 Берроуз, Уильям. Письменное показание: заявление по поводу Болезни // Голый завтрак. — М., 2010. — 286 с. — ISBN 978-5-403-02437-2.
  64. Wollen, Peter. Paris Hollywood: writings on film. — Verso, 2002. — P. 25—7. — 314 p. — ISBN 9781859846711.
  65. Murthy, Timothy S. Wising up marks:the amodern William Burroughs. — University of California Press, 1997. — ISBN 9780520209510.
  66. 1 2 McCaffery, Larry. Storming the reality studio: a casebook of cyberpunk and postmodern science fiction. — 1991. — P. 19. — 387 p. — ISBN 9780822311683.
  67. 1 2 Skerl, Jennie; Lydenberg, Robin. William S. Burroughs at the front: critical reception, 1959-1989. — 1991. — 274 p. — ISBN 9780809315857.
  68. [tvtropes.org/pmwiki/pmwiki.php/Main/WilliamSBurroughs William S Burroughs] (англ.). Television Tropes & Idioms. tvtropes.org. Проверено 4 ноября 2010. [www.webcitation.org/64t7O5uiv Архивировано из первоисточника 22 января 2012].
  69. Woodard, Rob. [www.guardian.co.uk/books/booksblog/2009/apr/16/naked-lunch-william-burroughs Naked Lunch is still fresh] (англ.). The Guardian. guardian.co.uk (16.04.2009). Проверено 8 июля 2011. [www.webcitation.org/64t7XzORI Архивировано из первоисточника 22 января 2012].
  70. 1 2 3 [www.beatdom.com/?p=720 Naked Lunch at Fifty] (англ.). beatdom.com (11.01.2010). Проверено 8 июля 2011. [www.webcitation.org/64t7ZpK24 Архивировано из первоисточника 22 января 2012].
  71. Харрис, 2011, 1959.
  72. Берроуз, 2006, с. 180.
  73. Берроуз, 2006, с. 316—7.
  74. Гайсин, Уилсон, 2007, с. 229.
  75. Реве, Герард. Письмо из Эдинбурга // По дороге к концу = Op weg naar het einde / Пер. с нидерл. Светланы Захаровой; под ред. Ольги Гришиной.. — Тверь: Kolonna publications, Митин журнал, 2006. — С. 48. — 360 с. — (Vasa Iniquitatis). — 1000 экз. — ISBN 5-98144-086-4.
  76. Burroughs, Ulin, 2009, p. 241.
  77. [www.fakel.org/page.php?id=35&ratings=1 Победоносный обед. Эксперты против цензоров]. Журнал «Fакел». Проверено 10 июля 2010. [www.webcitation.org/64t7akKIc Архивировано из первоисточника 22 января 2012].
  78. Shuler, Brandon. [www.associatedcontent.com/article/796545/the_censorship_trials_of_the_beat_generation_pg11.html?cat=37 The Censorship Trials of the Beat Generation] (англ.). Associated Content. associatedcontent.com (25.06.2008). Проверено 11 июля 2011. [www.webcitation.org/64t7bX702 Архивировано из первоисточника 22 января 2012].
  79. Hafferkamp, Jack. [www.libidomag.com/nakedbrunch/archive/unbanning05.html Naked Brunch: Un-Banning Books]. Libido. The Journal of Sex and Sensibility. libidomag.com. Проверено 11 июля 2011. [www.webcitation.org/64t7cSuPY Архивировано из первоисточника 22 января 2012].
  80. Birmingham, Jed. [realitystudio.org/bibliographic-bunker/john-ciardi-from-doodle-soup-to-naked-lunch-and-back-again/ John Ciardi: From Doodle Soup to Naked Lunch and Back Again] (англ.). Reality Studio — William S. Burroughs Community. realitystudio.com (09.06.2008). Проверено 11 июля 2011. [www.webcitation.org/64t7dKkeb Архивировано из первоисточника 22 января 2012].
  81. Одье, 2011, с. 93.
  82. Маньковская, Н. Б. [www.i-u.ru/biblio/archive/mankovskaja_estetika_na/12.aspx Эксперимент в творчестве битников]. Эстетика на переломе культурных традиций. i-u.ru. Проверено 11 июля 2011. [www.webcitation.org/64t7eGiDD Архивировано из первоисточника 22 января 2012].
  83. Берроуз, 2008, с. 30.
  84. Hibbard, Burroughs, 1999, p. xx..
  85. [www.egs.edu/library/william-burroughs/biography/ William Burroughs – Biography] (англ.). The European Graduate School. egs.edu. Проверено 20 сентября 2011. [www.webcitation.org/64t7fmqPV Архивировано из первоисточника 22 января 2012].
  86. Берроуз, 2008, с. 68.
  87. Geiger, John. Nothing is true – everything is permitted: the life of Brion Gysin. — The Disinformation Company, 2005. — P. 252—3. — 336 p. — ISBN 9781932857122.
  88. Dittman, 2007, p. 88.
  89. Caleff, Scott. Led Zeppelin and philosophy: all will be revealed. — Open Court Publishing, 2009. — P. 95. — 311 p. — ISBN 9780812696721.
  90. Polsky, Richard. twenty-four to much is not enough // I sold Andy Warhol (too soon). — Other Press, LLC, 2009. — 268 p. — ISBN 9781590513378.
  91. [www.usfcam.usf.edu/gs/artists/burroughs_william/burroughs.html William Burroughs] (англ.). University of South Florida. usfcam.usf.edu. Проверено 20 сентября 2011. [www.webcitation.org/64t7gMCMp Архивировано из первоисточника 22 января 2012].
  92. Burroughs, Ulin, 2009, pp. 293—4.
  93. 1 2 Dittman, 2007, pp. 88—9.
  94. Burroughs, Ohle, 2006, p. 209.
  95. 1 2 3 Burroughs, Grauerholz, Silverberg, 2000, pp. 410—2.
  96. Берроуз, 2004, с. 283.
  97. Берроуз, 2010, с. 24.
  98. Меренков, Сергей. [www.cult-cinema.ru/reviews/n/naked_lunch Naked Lunch / Обед Нагишом (1991)]. cult-cinema.ru (20.08.2006). Проверено 17 июля 2011. [www.webcitation.org/64t7hpa6Z Архивировано из первоисточника 22 января 2012].
  99. 1 2 Берроуз, «Блейдраннер», 2004, Сны о полётах.
  100. 1 2 Salem, Rob. [www.davidcronenberg.de/filmthreatcronen.html Naked Lunch] (англ.) // Film Threat. — 1992. — No. 2. — P. 30—35.
  101. Берроуз, Уильям. Внутренний кот. — М.: АСТ, 2010. — С. 6-7. — ISBN 978-5-271-32432-1.
  102. Kolossa, Alexandra. Keith Haring, 1958-1990: a life for art. — Tashen, 2004. — P. 85. — 94 p. — ISBN 9783822831458.
  103. Берроуз, Уильям. Моё образование: Книга снов. — Глагол, 2002. — 300 с. — ISBN 5-94381-057-9.
  104. Josephson, Isaak. [www.rollingstone.com/culture/news/william-s-burroughs-dead-at-83-19970805 William S. Burroughs Dead At 83] (англ.). Rolling Stone Magazine. rollingstone.com. Проверено 20 сентября 2011. [www.webcitation.org/64t7l4oZw Архивировано из первоисточника 22 января 2012].
  105. 1 2 Burroughs, Grauerholz, Silverberg, 2000, p. 526—7.
  106. [articles.latimes.com/1997/aug/03/news/mn-19070/2 Beat Icon William S. Burroughs Dies at 83] (англ.). Los Angeles Times. latimes.com (03.08.1997). Проверено 20 сентября 2011. [www.webcitation.org/64t7mHxIX Архивировано из первоисточника 22 января 2012].
  107. [www.imdb.com/title/tt0125812/ The Junky's Christmas (1993)] (англ.). The Internet Movie Database. imdb.com. Проверено 6 января 2011. [www.webcitation.org/610hhJlUK Архивировано из первоисточника 17 августа 2011].
  108. Severo, Richard. [www.nytimes.com/1997/08/03/nyregion/william-s-burroughs-dies-at-83-member-of-the-beat-generation-wrote-naked-lunch.html?sec=&spon=&pagewanted=all William S. Burroughs Dies at 83; Member of the Beat Generation Wrote 'Naked Lunch'] (англ.) (03.08.1997). Проверено 20 сентября 2011. [www.webcitation.org/64t7mqVb8 Архивировано из первоисточника 22 января 2012].
  109. Dittman, 2007, pp. 90.
  110. Hibbard, Burroughs, 1999, p. 95.
  111. Одье, 2011, с. 201—2.
  112. Burroughs, William; Ulin, David. Naked Lunch. — Grove Press, 2009. — P. 204. — ISBN 9780802119261.
  113. Уильям Берроуз. Координатные точки // Нова Экспресс = Nova Express. — АСТ, АСТ Москва, 2010. — 224 с. — 2000 экз. — ISBN 978-5-403-03414-2.
  114. Одье, 2011, с. 204—5.
  115. Одье, 2011, с. 215—9.
  116. Одье, 2011, с. 185.
  117. Одье, 2011, с. 189.
  118. 1 2 3 4 5 6 7 Одье, 2011.
  119. Берроуз, 2008, Столетний план..
  120. Харрис, 2011, с. 559.
  121. Christensen, Ole; Christensen, Khadija Laghrida. Approximation theory: from Taylor polynomials to wavelets. — Birkhäuser, 2004. — P. 81. — ISBN 9780817636005.
  122. Одье, 2011, От Эдема к Уотергейту..
  123. Берроуз, 2008, с. 192.
  124. Куроптев Юрий. [www.proarte.ru/ru/programm/art-jurnal/reviews?id=484 Нарезки]. Pro Arte. proarte.ru. Проверено 18 ноября 2010. [www.webcitation.org/64t7nQP5q Архивировано из первоисточника 22 января 2012].
  125. Одье, 2011, с. 222.
  126. Берроуз, 2008, О Фрейде и бессознательном..
  127. Одье, 2011, с. 165—6.
  128. Берроуз, 2008, с. 144—5.
  129. 1 2 Cook, Monte. The Skeptic's Guide to Conspiracies: From the Knights Templar to the JFK Assassination: Uncovering the [Real] Truth Behind the World's Most Controversial Conspiracy Theories. — Adams Media, 2009. — P. 272—3. — ISBN 9781605501130.
  130. Burroughs, William; Grauerholz, James. Last Words: The Final Journals of William S. Burroughs. — Grove Press, 2001. — P. 158—9. — ISBN 9780802137784.
  131. Jameson, Fredric. The ideologies of theory: essays 1971–1986. The syntax of history. — Routledge, 1988. — P. 10. — 230 p. — ISBN 9780415006576.
  132. Cook, Bruce. The beat generation. — Scribner, 1971. — P. 183. — 248 p.
  133. 1 2 Берроуз, 2010, с. 8.
  134. Берроуз, 2010, с. 12.
  135. Гайсин, Уилсон, 2007, с. 187.
  136. Lydenberg, Robin. Word cultures: radical theory and practice in William S. Burroughs' fiction. — University of Illinois Press, 1987. — P. 177. — ISBN 9780252014130.
  137. Вопль // Антология поэзии битников / Г. Андреева. — 1-е изд. — Ультра.Культура, 2004. — 784 с. — (Поэзия). — 3000 экз. — ISBN 5-98042-072-X.
  138. [realitystudio.org/biography/william-s-burroughs-and-joy-division/ William S. Burroughs and Joy Division] (англ.). Reality Studio — A William S. Burroughs Community. realitystudio.com (29.05.2008). Проверено 11 июля 2011. [www.webcitation.org/64t7ounvN Архивировано из первоисточника 22 января 2012].
  139. [ttapress.com/interzone/ TTA Press — Interzone: Science Fiction & Fantasy] (англ.). ttapress.com. Проверено 11 июля 2011. [www.webcitation.org/64t7q2Tck Архивировано из первоисточника 22 января 2012].
  140. Fogel, Pete. [www.steelydan.com/faq.html FAQ] (англ.). Officialy Steely Dan. Проверено 11 июля 2011. [www.webcitation.org/64t7qffjJ Архивировано из первоисточника 22 января 2012].
  141. [www.sonicyouth.com/mustang/sy/song423.html Dr. Benway’s House] (англ.). sonicyouth.com. Проверено 11 июля 2011. [www.webcitation.org/64t7rTvQr Архивировано из первоисточника 22 января 2012].
  142. [www.answers.com/topic/clem-snide-2 Clem Snide] (англ.). answers.com. Проверено 11 июля 2011. [www.webcitation.org/64t7rzUM2 Архивировано из первоисточника 22 января 2012].
  143. Rizzo, Sean. [www.sputnikmusic.com/review/44447/Showbread-Age-of-Reptiles/ Showbread — Age of Reptiles] (англ.) (08.07.2011). Проверено 11 июля 2011. [www.webcitation.org/64t7szM8d Архивировано из первоисточника 22 января 2012].
  144. Chbosky, Stephen. [www.freewebs.com/ohparasi/charlie.htm The perks of being a wallflower] (англ.). freewebs.com. Проверено 11 июля 2011. [www.webcitation.org/64t7txnQR Архивировано из первоисточника 22 января 2012].
  145. Clarke, Roger. [www.independent.co.uk/life-style/books-the-bottom-line-1241375.html Books: The bottom line] (англ.). The Independent. independent.co.uk (27.09.1997). Проверено 11 июля 2011. [www.webcitation.org/64t7uT3t2 Архивировано из первоисточника 22 января 2012].
  146. Dittman, 2007, p. 96.
  147. Jonsson, Darrel. [www.praguepost.com/night-and-day/stage/6180-into-the-esoteric.html Into the esoteric] (англ.). The Prague Post. praguepost.com (27-10-2010). Проверено 18 ноября 2010. [www.webcitation.org/64t7vrrdP Архивировано из первоисточника 22 января 2012].
  148. Coulthart, John. [www.arthurmag.com/2007/12/05/willima-burroughs-onled-zeppelin/ William Burroughs on... Led Zeppelin!] (англ.). Arthur Magazine. arthurmag.com. Проверено 18 ноября 2010. [www.webcitation.org/64t7xidVB Архивировано из первоисточника 22 января 2012].
  149. Priest, Gail. Experimental Music: Audio Explorations in Australia. — UNSW Press, 2009. — P. 45. — 192 p. — ISBN 9781921410079.
  150. Wessang, Adeline. [www.noblahblah.org/?tag=genesis-p-orridge Genesis P-Orridge] (англ.). No Blah Blah. noblahblah.org (21-09-2009). Проверено 15 ноября 2010. [www.webcitation.org/64t7yJj5v Архивировано из первоисточника 22 января 2012].
  151. [www.outsideleft.com/main.php?updateID=983 Cut It Up] (англ.). outsideleft.com. Проверено 15 ноября 2010. [www.webcitation.org/64t7yvUHn Архивировано из первоисточника 22 января 2012].
  152. Shepherd, John. Continuum encyclopedia of popular music of the world. — Continuum International Publishing Group, 2003. — P. 156. — ISBN 9780826463210.
  153. [www.pbs.org/independentlens/copyright-criminals/sampling.html Sampling: An Overview] (англ.). Independent Lens. Проверено 24 ноября 2010. [www.webcitation.org/64t80GVWZ Архивировано из первоисточника 22 января 2012].
  154. Rocco, John M.; Rocco, Brian. The Nirvana companion: two decades of commentary : a chronicle of the end of punk. — Schirmer Books, 1998. — 273 с. — ISBN 9780028649306.
  155. McLeod, Kembrew. [www.vh1.com/artists/news/400010/19980622/laswell_bill.jhtml Laswell And Burroughs Just A Pair Of Cut-Ups] (англ.). VH1. vh1.com (22-07-1998). Проверено 25 ноября 2010. [www.webcitation.org/64t80tjRz Архивировано из первоисточника 22 января 2012].
  156. Graham Bennett. Soft machine: out-bloody-rageous. — 2005. — P. 326. — 415 p. — ISBN 9780946719846.
  157. Christopher, Roy. Follow for Now: Interviews with Friends and Heroes. — 2007. — P. 235. — 374 p. — ISBN 9780977697700.
  158. [www.songfacts.com/detail.php?id=5218 Lust for Life by Iggy Pop] (англ.). songfacts.com. Проверено 23 августа 2010. [www.webcitation.org/64t81ztoL Архивировано из первоисточника 22 января 2012].
  159. Melhuish, Martin. Bachman-Turner Overdrive: rock is my life, this is my song : the authorized biography. — 1976. — P. 4. — 178 p. — ISBN 9780846701040.
  160. [slovari.yandex.ru/%D1%83%D0%B8%D0%BB%D1%8C%D1%8F%D0%BC%20%D0%B1%D0%B5%D1%80%D1%80%D0%BE%D1%83%D0%B7/%D0%94%D0%B6%D0%B0%D0%B7,%20%D1%80%D0%BE%D0%BA-%20%D0%B8%20%D0%BF%D0%BE%D0%BF-%D0%BC%D1%83%D0%B7%D1%8B%D0%BA%D0%B0/%D0%A5%D1%8D%D0%B2%D0%B8-%D0%BC%D0%B5%D1%82%D0%BB/ Хэви-метл]. Краткий энциклопедический словарь джаза, рок- и поп-музыки. slovari.yandex.ru. Проверено 23 августа 2010. [www.webcitation.org/64t837Baj Архивировано из первоисточника 22 января 2012].
  161. [www.vh1.com/shows/events/eighties/johntaylor.jhtml Q&A with John Taylor] (англ.). VH1.com. vh1.com. Проверено 23 сентября 2011. [www.webcitation.org/64t847oFU Архивировано из первоисточника 22 января 2012].
  162. Sandford, Christopher. Bowie: Loving The Alien. — Da Capo Press, 2003.
  163. Lewis, Diane. [www.thecrimson.com/article/2001/4/20/hitchcock-soft-boys-still-rock-hard/ Hitchcock, Soft Boys Still Rock Hard] (англ.). The Harvard Crimson. Проверено 23 сентября 2011. [www.webcitation.org/64t84vJfG Архивировано из первоисточника 22 января 2012].
  164. Hibbard, Burroughs, 1999, p. x..
  165. Thompson, Dave. Dancing Barefoot: The Patti Smith Story. — Chicago Review Press, 2011. — P. 173. — ISBN 9781569763254.
  166. Linstead, Alison; Rhodes, Carl. Bits of organization. — Copenhagen Business School Press DK, 2009. — P. 141. — ISBN 9789147089987.
  167. Phillips, Glenn. California video: artists and histories. — Getty Publications, 2008. — P. 126. — ISBN 9780892369225.
  168. Sholder, Amy. Lust for life: on the writings of Kathy Acker. — Verso, 2006. — P. 4. — ISBN 9781844670666.
  169. Gasiorek, Andrzej. J.G. Ballard. — Manchester University Press, 2005. — P. 3. — ISBN 9780719070532.
  170. Jonas, Alexis. Christianity's Dangerous Idea. — AuthorHouse, 2010. — P. 391. — ISBN 9781452006116.

Литература

  • Берроуз-мл., Уильям. От винта: Роман. — М.: Эксмо, 2006. — 320 с. — ISBN 5-699-19560-2.
  • Берроуз, Уильям. Джеймс Грауэрхольц. Вступительное слово редактора // Интерзона = Interzone. — АСТ, Астрель, 2010. — 288 с. — (Альтернатива). — ISBN 978-5-271-27776-4.
  • Берроуз, Уильям. Джанки. Письма Яхе. Гомосек. — АСТ, 2004. — 381 с. — (Классическая и современная проза). — ISBN 5-17-021618-1.
  • Берроуз, Уильям. Счетная машина = The Adding Machine. — Митин Журнал, Kolonna Publications, 2008. — 320 с. — ISBN 978-5-98144-116-5.
  • Берроуз, Уильям. Блэйдраннер = Blade Runner / Перевод Д. Волчека. — Тверь: Kolonna publications, Митин журнал, 2004. — 272 с. — 1000 экз. — ISBN 5-98144-024-4.
  • Берроуз, Уильям. [kolonna.mitin.com/archive.php?address=kolonna.mitin.com/archive/mj60/buroughs-1.shtml Пидор] = Queer // Митин журнал, № 60 / Пер. М. Немцова под ред. Д. Волчека. — Kolonna publications, 2002. — С. 115—171.
  • Одье, Даниэль. Интервью с Уильямом Берроузом. — АСТ, 2011. — 315 с. — ISBN 978-5-17-066765-9.
  • Харрис, Оливер. Письма Уильяма Берроуза. — М.: АСТ, Астрель, 2011. — 572 с. — 2500 экз. — ISBN 978-5-17-071233-5.
  • Гайсин, Брайон; Уилсон, Терри. Здесь, чтобы уйти. — АСТ, 2007. — 352 с. — ISBN 5-93827-085-5.
  • Hibbard, Allen; Burroughs, William. Conversations with William S. Burroughs. — Univ. Press of Mississippi, 1999. — 234 p. — ISBN 9781578061839.
  • Onofrio, Jan. Missouri Biographical Dictionary. — North American Book Dist LLC, 2001. — 364 p. — ISBN 9780403095988.
  • Hemmer, Kurt. Encyclopedia of beat literature. — Infobase Publishing, 2007. — 401 p. — ISBN 9780816042975.
  • Burroughs, William; Ulin, David. Naked Lunch. — Grove Press, 2009. — 320 p. — ISBN 9780802119261.
  • Burroughs, William Seward Jr.; Ohle, David. Cursed From Birth: The Short, Unhappy Life of William S. Burroughs JR. — Grove Press, 2006. — 210 p. — ISBN 1-933368-38-1.
  • Burroughs, William; Grauerholz, James; Silverberg, Ira. Word virus: the William S. Burroughs reader. — Grove Press, 2000. — 576 p. — ISBN 9780802136947.
  • Morgan, Bill. The beat generation in New York. — City Lights Books, 1997. — 166 p. — ISBN 9780872863255.
  • Dittman, Michael. Masterpieces of Beat literature. — Greenwood Publishing Group, 2007. — 121 p.
  • Johnson, Rob. The lost years of William S. Burroughs. — Texas A&M University Press, 2006. — 200 p. — ISBN 9781585445479.

Ссылки

Отрывок, характеризующий Берроуз, Уильям Сьюард

– Что ж вы не начинаете, Михаил Ларионович? – поспешно обратился император Александр к Кутузову, в то же время учтиво взглянув на императора Франца.
– Я поджидаю, ваше величество, – отвечал Кутузов, почтительно наклоняясь вперед.
Император пригнул ухо, слегка нахмурясь и показывая, что он не расслышал.
– Поджидаю, ваше величество, – повторил Кутузов (князь Андрей заметил, что у Кутузова неестественно дрогнула верхняя губа, в то время как он говорил это поджидаю ). – Не все колонны еще собрались, ваше величество.
Государь расслышал, но ответ этот, видимо, не понравился ему; он пожал сутуловатыми плечами, взглянул на Новосильцева, стоявшего подле, как будто взглядом этим жалуясь на Кутузова.
– Ведь мы не на Царицыном лугу, Михаил Ларионович, где не начинают парада, пока не придут все полки, – сказал государь, снова взглянув в глаза императору Францу, как бы приглашая его, если не принять участие, то прислушаться к тому, что он говорит; но император Франц, продолжая оглядываться, не слушал.
– Потому и не начинаю, государь, – сказал звучным голосом Кутузов, как бы предупреждая возможность не быть расслышанным, и в лице его еще раз что то дрогнуло. – Потому и не начинаю, государь, что мы не на параде и не на Царицыном лугу, – выговорил он ясно и отчетливо.
В свите государя на всех лицах, мгновенно переглянувшихся друг с другом, выразился ропот и упрек. «Как он ни стар, он не должен бы, никак не должен бы говорить этак», выразили эти лица.
Государь пристально и внимательно посмотрел в глаза Кутузову, ожидая, не скажет ли он еще чего. Но Кутузов, с своей стороны, почтительно нагнув голову, тоже, казалось, ожидал. Молчание продолжалось около минуты.
– Впрочем, если прикажете, ваше величество, – сказал Кутузов, поднимая голову и снова изменяя тон на прежний тон тупого, нерассуждающего, но повинующегося генерала.
Он тронул лошадь и, подозвав к себе начальника колонны Милорадовича, передал ему приказание к наступлению.
Войско опять зашевелилось, и два батальона Новгородского полка и батальон Апшеронского полка тронулись вперед мимо государя.
В то время как проходил этот Апшеронский батальон, румяный Милорадович, без шинели, в мундире и орденах и со шляпой с огромным султаном, надетой набекрень и с поля, марш марш выскакал вперед и, молодецки салютуя, осадил лошадь перед государем.
– С Богом, генерал, – сказал ему государь.
– Ma foi, sire, nous ferons ce que qui sera dans notre possibilite, sire, [Право, ваше величество, мы сделаем, что будет нам возможно сделать, ваше величество,] – отвечал он весело, тем не менее вызывая насмешливую улыбку у господ свиты государя своим дурным французским выговором.
Милорадович круто повернул свою лошадь и стал несколько позади государя. Апшеронцы, возбуждаемые присутствием государя, молодецким, бойким шагом отбивая ногу, проходили мимо императоров и их свиты.
– Ребята! – крикнул громким, самоуверенным и веселым голосом Милорадович, видимо, до такой степени возбужденный звуками стрельбы, ожиданием сражения и видом молодцов апшеронцев, еще своих суворовских товарищей, бойко проходивших мимо императоров, что забыл о присутствии государя. – Ребята, вам не первую деревню брать! – крикнул он.
– Рады стараться! – прокричали солдаты.
Лошадь государя шарахнулась от неожиданного крика. Лошадь эта, носившая государя еще на смотрах в России, здесь, на Аустерлицком поле, несла своего седока, выдерживая его рассеянные удары левой ногой, настораживала уши от звуков выстрелов, точно так же, как она делала это на Марсовом поле, не понимая значения ни этих слышавшихся выстрелов, ни соседства вороного жеребца императора Франца, ни всего того, что говорил, думал, чувствовал в этот день тот, кто ехал на ней.
Государь с улыбкой обратился к одному из своих приближенных, указывая на молодцов апшеронцев, и что то сказал ему.


Кутузов, сопутствуемый своими адъютантами, поехал шагом за карабинерами.
Проехав с полверсты в хвосте колонны, он остановился у одинокого заброшенного дома (вероятно, бывшего трактира) подле разветвления двух дорог. Обе дороги спускались под гору, и по обеим шли войска.
Туман начинал расходиться, и неопределенно, верстах в двух расстояния, виднелись уже неприятельские войска на противоположных возвышенностях. Налево внизу стрельба становилась слышнее. Кутузов остановился, разговаривая с австрийским генералом. Князь Андрей, стоя несколько позади, вглядывался в них и, желая попросить зрительную трубу у адъютанта, обратился к нему.
– Посмотрите, посмотрите, – говорил этот адъютант, глядя не на дальнее войско, а вниз по горе перед собой. – Это французы!
Два генерала и адъютанты стали хвататься за трубу, вырывая ее один у другого. Все лица вдруг изменились, и на всех выразился ужас. Французов предполагали за две версты от нас, а они явились вдруг, неожиданно перед нами.
– Это неприятель?… Нет!… Да, смотрите, он… наверное… Что ж это? – послышались голоса.
Князь Андрей простым глазом увидал внизу направо поднимавшуюся навстречу апшеронцам густую колонну французов, не дальше пятисот шагов от того места, где стоял Кутузов.
«Вот она, наступила решительная минута! Дошло до меня дело», подумал князь Андрей, и ударив лошадь, подъехал к Кутузову. «Надо остановить апшеронцев, – закричал он, – ваше высокопревосходительство!» Но в тот же миг всё застлалось дымом, раздалась близкая стрельба, и наивно испуганный голос в двух шагах от князя Андрея закричал: «ну, братцы, шабаш!» И как будто голос этот был команда. По этому голосу всё бросилось бежать.
Смешанные, всё увеличивающиеся толпы бежали назад к тому месту, где пять минут тому назад войска проходили мимо императоров. Не только трудно было остановить эту толпу, но невозможно было самим не податься назад вместе с толпой.
Болконский только старался не отставать от нее и оглядывался, недоумевая и не в силах понять того, что делалось перед ним. Несвицкий с озлобленным видом, красный и на себя не похожий, кричал Кутузову, что ежели он не уедет сейчас, он будет взят в плен наверное. Кутузов стоял на том же месте и, не отвечая, доставал платок. Из щеки его текла кровь. Князь Андрей протеснился до него.
– Вы ранены? – спросил он, едва удерживая дрожание нижней челюсти.
– Раны не здесь, а вот где! – сказал Кутузов, прижимая платок к раненой щеке и указывая на бегущих. – Остановите их! – крикнул он и в то же время, вероятно убедясь, что невозможно было их остановить, ударил лошадь и поехал вправо.
Вновь нахлынувшая толпа бегущих захватила его с собой и повлекла назад.
Войска бежали такой густой толпой, что, раз попавши в середину толпы, трудно было из нее выбраться. Кто кричал: «Пошел! что замешкался?» Кто тут же, оборачиваясь, стрелял в воздух; кто бил лошадь, на которой ехал сам Кутузов. С величайшим усилием выбравшись из потока толпы влево, Кутузов со свитой, уменьшенной более чем вдвое, поехал на звуки близких орудийных выстрелов. Выбравшись из толпы бегущих, князь Андрей, стараясь не отставать от Кутузова, увидал на спуске горы, в дыму, еще стрелявшую русскую батарею и подбегающих к ней французов. Повыше стояла русская пехота, не двигаясь ни вперед на помощь батарее, ни назад по одному направлению с бегущими. Генерал верхом отделился от этой пехоты и подъехал к Кутузову. Из свиты Кутузова осталось только четыре человека. Все были бледны и молча переглядывались.
– Остановите этих мерзавцев! – задыхаясь, проговорил Кутузов полковому командиру, указывая на бегущих; но в то же мгновение, как будто в наказание за эти слова, как рой птичек, со свистом пролетели пули по полку и свите Кутузова.
Французы атаковали батарею и, увидав Кутузова, выстрелили по нем. С этим залпом полковой командир схватился за ногу; упало несколько солдат, и подпрапорщик, стоявший с знаменем, выпустил его из рук; знамя зашаталось и упало, задержавшись на ружьях соседних солдат.
Солдаты без команды стали стрелять.
– Ооох! – с выражением отчаяния промычал Кутузов и оглянулся. – Болконский, – прошептал он дрожащим от сознания своего старческого бессилия голосом. – Болконский, – прошептал он, указывая на расстроенный батальон и на неприятеля, – что ж это?
Но прежде чем он договорил эти слова, князь Андрей, чувствуя слезы стыда и злобы, подступавшие ему к горлу, уже соскакивал с лошади и бежал к знамени.
– Ребята, вперед! – крикнул он детски пронзительно.
«Вот оно!» думал князь Андрей, схватив древко знамени и с наслаждением слыша свист пуль, очевидно, направленных именно против него. Несколько солдат упало.
– Ура! – закричал князь Андрей, едва удерживая в руках тяжелое знамя, и побежал вперед с несомненной уверенностью, что весь батальон побежит за ним.
Действительно, он пробежал один только несколько шагов. Тронулся один, другой солдат, и весь батальон с криком «ура!» побежал вперед и обогнал его. Унтер офицер батальона, подбежав, взял колебавшееся от тяжести в руках князя Андрея знамя, но тотчас же был убит. Князь Андрей опять схватил знамя и, волоча его за древко, бежал с батальоном. Впереди себя он видел наших артиллеристов, из которых одни дрались, другие бросали пушки и бежали к нему навстречу; он видел и французских пехотных солдат, которые хватали артиллерийских лошадей и поворачивали пушки. Князь Андрей с батальоном уже был в 20 ти шагах от орудий. Он слышал над собою неперестававший свист пуль, и беспрестанно справа и слева от него охали и падали солдаты. Но он не смотрел на них; он вглядывался только в то, что происходило впереди его – на батарее. Он ясно видел уже одну фигуру рыжего артиллериста с сбитым на бок кивером, тянущего с одной стороны банник, тогда как французский солдат тянул банник к себе за другую сторону. Князь Андрей видел уже ясно растерянное и вместе озлобленное выражение лиц этих двух людей, видимо, не понимавших того, что они делали.
«Что они делают? – думал князь Андрей, глядя на них: – зачем не бежит рыжий артиллерист, когда у него нет оружия? Зачем не колет его француз? Не успеет добежать, как француз вспомнит о ружье и заколет его».
Действительно, другой француз, с ружьем на перевес подбежал к борющимся, и участь рыжего артиллериста, всё еще не понимавшего того, что ожидает его, и с торжеством выдернувшего банник, должна была решиться. Но князь Андрей не видал, чем это кончилось. Как бы со всего размаха крепкой палкой кто то из ближайших солдат, как ему показалось, ударил его в голову. Немного это больно было, а главное, неприятно, потому что боль эта развлекала его и мешала ему видеть то, на что он смотрел.
«Что это? я падаю? у меня ноги подкашиваются», подумал он и упал на спину. Он раскрыл глаза, надеясь увидать, чем кончилась борьба французов с артиллеристами, и желая знать, убит или нет рыжий артиллерист, взяты или спасены пушки. Но он ничего не видал. Над ним не было ничего уже, кроме неба – высокого неба, не ясного, но всё таки неизмеримо высокого, с тихо ползущими по нем серыми облаками. «Как тихо, спокойно и торжественно, совсем не так, как я бежал, – подумал князь Андрей, – не так, как мы бежали, кричали и дрались; совсем не так, как с озлобленными и испуганными лицами тащили друг у друга банник француз и артиллерист, – совсем не так ползут облака по этому высокому бесконечному небу. Как же я не видал прежде этого высокого неба? И как я счастлив, я, что узнал его наконец. Да! всё пустое, всё обман, кроме этого бесконечного неба. Ничего, ничего нет, кроме его. Но и того даже нет, ничего нет, кроме тишины, успокоения. И слава Богу!…»


На правом фланге у Багратиона в 9 ть часов дело еще не начиналось. Не желая согласиться на требование Долгорукова начинать дело и желая отклонить от себя ответственность, князь Багратион предложил Долгорукову послать спросить о том главнокомандующего. Багратион знал, что, по расстоянию почти 10 ти верст, отделявшему один фланг от другого, ежели не убьют того, кого пошлют (что было очень вероятно), и ежели он даже и найдет главнокомандующего, что было весьма трудно, посланный не успеет вернуться раньше вечера.
Багратион оглянул свою свиту своими большими, ничего невыражающими, невыспавшимися глазами, и невольно замиравшее от волнения и надежды детское лицо Ростова первое бросилось ему в глаза. Он послал его.
– А ежели я встречу его величество прежде, чем главнокомандующего, ваше сиятельство? – сказал Ростов, держа руку у козырька.
– Можете передать его величеству, – поспешно перебивая Багратиона, сказал Долгоруков.
Сменившись из цепи, Ростов успел соснуть несколько часов перед утром и чувствовал себя веселым, смелым, решительным, с тою упругостью движений, уверенностью в свое счастие и в том расположении духа, в котором всё кажется легко, весело и возможно.
Все желания его исполнялись в это утро; давалось генеральное сражение, он участвовал в нем; мало того, он был ординарцем при храбрейшем генерале; мало того, он ехал с поручением к Кутузову, а может быть, и к самому государю. Утро было ясное, лошадь под ним была добрая. На душе его было радостно и счастливо. Получив приказание, он пустил лошадь и поскакал вдоль по линии. Сначала он ехал по линии Багратионовых войск, еще не вступавших в дело и стоявших неподвижно; потом он въехал в пространство, занимаемое кавалерией Уварова и здесь заметил уже передвижения и признаки приготовлений к делу; проехав кавалерию Уварова, он уже ясно услыхал звуки пушечной и орудийной стрельбы впереди себя. Стрельба всё усиливалась.
В свежем, утреннем воздухе раздавались уже, не как прежде в неравные промежутки, по два, по три выстрела и потом один или два орудийных выстрела, а по скатам гор, впереди Працена, слышались перекаты ружейной пальбы, перебиваемой такими частыми выстрелами из орудий, что иногда несколько пушечных выстрелов уже не отделялись друг от друга, а сливались в один общий гул.
Видно было, как по скатам дымки ружей как будто бегали, догоняя друг друга, и как дымы орудий клубились, расплывались и сливались одни с другими. Видны были, по блеску штыков между дымом, двигавшиеся массы пехоты и узкие полосы артиллерии с зелеными ящиками.
Ростов на пригорке остановил на минуту лошадь, чтобы рассмотреть то, что делалось; но как он ни напрягал внимание, он ничего не мог ни понять, ни разобрать из того, что делалось: двигались там в дыму какие то люди, двигались и спереди и сзади какие то холсты войск; но зачем? кто? куда? нельзя было понять. Вид этот и звуки эти не только не возбуждали в нем какого нибудь унылого или робкого чувства, но, напротив, придавали ему энергии и решительности.
«Ну, еще, еще наддай!» – обращался он мысленно к этим звукам и опять пускался скакать по линии, всё дальше и дальше проникая в область войск, уже вступивших в дело.
«Уж как это там будет, не знаю, а всё будет хорошо!» думал Ростов.
Проехав какие то австрийские войска, Ростов заметил, что следующая за тем часть линии (это была гвардия) уже вступила в дело.
«Тем лучше! посмотрю вблизи», подумал он.
Он поехал почти по передней линии. Несколько всадников скакали по направлению к нему. Это были наши лейб уланы, которые расстроенными рядами возвращались из атаки. Ростов миновал их, заметил невольно одного из них в крови и поскакал дальше.
«Мне до этого дела нет!» подумал он. Не успел он проехать нескольких сот шагов после этого, как влево от него, наперерез ему, показалась на всем протяжении поля огромная масса кавалеристов на вороных лошадях, в белых блестящих мундирах, которые рысью шли прямо на него. Ростов пустил лошадь во весь скок, для того чтоб уехать с дороги от этих кавалеристов, и он бы уехал от них, ежели бы они шли всё тем же аллюром, но они всё прибавляли хода, так что некоторые лошади уже скакали. Ростову всё слышнее и слышнее становился их топот и бряцание их оружия и виднее становились их лошади, фигуры и даже лица. Это были наши кавалергарды, шедшие в атаку на французскую кавалерию, подвигавшуюся им навстречу.
Кавалергарды скакали, но еще удерживая лошадей. Ростов уже видел их лица и услышал команду: «марш, марш!» произнесенную офицером, выпустившим во весь мах свою кровную лошадь. Ростов, опасаясь быть раздавленным или завлеченным в атаку на французов, скакал вдоль фронта, что было мочи у его лошади, и всё таки не успел миновать их.
Крайний кавалергард, огромный ростом рябой мужчина, злобно нахмурился, увидав перед собой Ростова, с которым он неминуемо должен был столкнуться. Этот кавалергард непременно сбил бы с ног Ростова с его Бедуином (Ростов сам себе казался таким маленьким и слабеньким в сравнении с этими громадными людьми и лошадьми), ежели бы он не догадался взмахнуть нагайкой в глаза кавалергардовой лошади. Вороная, тяжелая, пятивершковая лошадь шарахнулась, приложив уши; но рябой кавалергард всадил ей с размаху в бока огромные шпоры, и лошадь, взмахнув хвостом и вытянув шею, понеслась еще быстрее. Едва кавалергарды миновали Ростова, как он услыхал их крик: «Ура!» и оглянувшись увидал, что передние ряды их смешивались с чужими, вероятно французскими, кавалеристами в красных эполетах. Дальше нельзя было ничего видеть, потому что тотчас же после этого откуда то стали стрелять пушки, и всё застлалось дымом.
В ту минуту как кавалергарды, миновав его, скрылись в дыму, Ростов колебался, скакать ли ему за ними или ехать туда, куда ему нужно было. Это была та блестящая атака кавалергардов, которой удивлялись сами французы. Ростову страшно было слышать потом, что из всей этой массы огромных красавцев людей, из всех этих блестящих, на тысячных лошадях, богачей юношей, офицеров и юнкеров, проскакавших мимо его, после атаки осталось только осьмнадцать человек.
«Что мне завидовать, мое не уйдет, и я сейчас, может быть, увижу государя!» подумал Ростов и поскакал дальше.
Поровнявшись с гвардейской пехотой, он заметил, что чрез нее и около нее летали ядры, не столько потому, что он слышал звук ядер, сколько потому, что на лицах солдат он увидал беспокойство и на лицах офицеров – неестественную, воинственную торжественность.
Проезжая позади одной из линий пехотных гвардейских полков, он услыхал голос, назвавший его по имени.
– Ростов!
– Что? – откликнулся он, не узнавая Бориса.
– Каково? в первую линию попали! Наш полк в атаку ходил! – сказал Борис, улыбаясь той счастливой улыбкой, которая бывает у молодых людей, в первый раз побывавших в огне.
Ростов остановился.
– Вот как! – сказал он. – Ну что?
– Отбили! – оживленно сказал Борис, сделавшийся болтливым. – Ты можешь себе представить?
И Борис стал рассказывать, каким образом гвардия, ставши на место и увидав перед собой войска, приняла их за австрийцев и вдруг по ядрам, пущенным из этих войск, узнала, что она в первой линии, и неожиданно должна была вступить в дело. Ростов, не дослушав Бориса, тронул свою лошадь.
– Ты куда? – спросил Борис.
– К его величеству с поручением.
– Вот он! – сказал Борис, которому послышалось, что Ростову нужно было его высочество, вместо его величества.
И он указал ему на великого князя, который в ста шагах от них, в каске и в кавалергардском колете, с своими поднятыми плечами и нахмуренными бровями, что то кричал австрийскому белому и бледному офицеру.
– Да ведь это великий князь, а мне к главнокомандующему или к государю, – сказал Ростов и тронул было лошадь.
– Граф, граф! – кричал Берг, такой же оживленный, как и Борис, подбегая с другой стороны, – граф, я в правую руку ранен (говорил он, показывая кисть руки, окровавленную, обвязанную носовым платком) и остался во фронте. Граф, держу шпагу в левой руке: в нашей породе фон Бергов, граф, все были рыцари.
Берг еще что то говорил, но Ростов, не дослушав его, уже поехал дальше.
Проехав гвардию и пустой промежуток, Ростов, для того чтобы не попасть опять в первую линию, как он попал под атаку кавалергардов, поехал по линии резервов, далеко объезжая то место, где слышалась самая жаркая стрельба и канонада. Вдруг впереди себя и позади наших войск, в таком месте, где он никак не мог предполагать неприятеля, он услыхал близкую ружейную стрельбу.
«Что это может быть? – подумал Ростов. – Неприятель в тылу наших войск? Не может быть, – подумал Ростов, и ужас страха за себя и за исход всего сражения вдруг нашел на него. – Что бы это ни было, однако, – подумал он, – теперь уже нечего объезжать. Я должен искать главнокомандующего здесь, и ежели всё погибло, то и мое дело погибнуть со всеми вместе».
Дурное предчувствие, нашедшее вдруг на Ростова, подтверждалось всё более и более, чем дальше он въезжал в занятое толпами разнородных войск пространство, находящееся за деревнею Працом.
– Что такое? Что такое? По ком стреляют? Кто стреляет? – спрашивал Ростов, ровняясь с русскими и австрийскими солдатами, бежавшими перемешанными толпами наперерез его дороги.
– А чорт их знает? Всех побил! Пропадай всё! – отвечали ему по русски, по немецки и по чешски толпы бегущих и непонимавших точно так же, как и он, того, что тут делалось.
– Бей немцев! – кричал один.
– А чорт их дери, – изменников.
– Zum Henker diese Ruesen… [К чорту этих русских…] – что то ворчал немец.
Несколько раненых шли по дороге. Ругательства, крики, стоны сливались в один общий гул. Стрельба затихла и, как потом узнал Ростов, стреляли друг в друга русские и австрийские солдаты.
«Боже мой! что ж это такое? – думал Ростов. – И здесь, где всякую минуту государь может увидать их… Но нет, это, верно, только несколько мерзавцев. Это пройдет, это не то, это не может быть, – думал он. – Только поскорее, поскорее проехать их!»
Мысль о поражении и бегстве не могла притти в голову Ростову. Хотя он и видел французские орудия и войска именно на Праценской горе, на той самой, где ему велено было отыскивать главнокомандующего, он не мог и не хотел верить этому.


Около деревни Праца Ростову велено было искать Кутузова и государя. Но здесь не только не было их, но не было ни одного начальника, а были разнородные толпы расстроенных войск.
Он погонял уставшую уже лошадь, чтобы скорее проехать эти толпы, но чем дальше он подвигался, тем толпы становились расстроеннее. По большой дороге, на которую он выехал, толпились коляски, экипажи всех сортов, русские и австрийские солдаты, всех родов войск, раненые и нераненые. Всё это гудело и смешанно копошилось под мрачный звук летавших ядер с французских батарей, поставленных на Праценских высотах.
– Где государь? где Кутузов? – спрашивал Ростов у всех, кого мог остановить, и ни от кого не мог получить ответа.
Наконец, ухватив за воротник солдата, он заставил его ответить себе.
– Э! брат! Уж давно все там, вперед удрали! – сказал Ростову солдат, смеясь чему то и вырываясь.
Оставив этого солдата, который, очевидно, был пьян, Ростов остановил лошадь денщика или берейтора важного лица и стал расспрашивать его. Денщик объявил Ростову, что государя с час тому назад провезли во весь дух в карете по этой самой дороге, и что государь опасно ранен.
– Не может быть, – сказал Ростов, – верно, другой кто.
– Сам я видел, – сказал денщик с самоуверенной усмешкой. – Уж мне то пора знать государя: кажется, сколько раз в Петербурге вот так то видал. Бледный, пребледный в карете сидит. Четверню вороных как припустит, батюшки мои, мимо нас прогремел: пора, кажется, и царских лошадей и Илью Иваныча знать; кажется, с другим как с царем Илья кучер не ездит.
Ростов пустил его лошадь и хотел ехать дальше. Шедший мимо раненый офицер обратился к нему.
– Да вам кого нужно? – спросил офицер. – Главнокомандующего? Так убит ядром, в грудь убит при нашем полку.
– Не убит, ранен, – поправил другой офицер.
– Да кто? Кутузов? – спросил Ростов.
– Не Кутузов, а как бишь его, – ну, да всё одно, живых не много осталось. Вон туда ступайте, вон к той деревне, там всё начальство собралось, – сказал этот офицер, указывая на деревню Гостиерадек, и прошел мимо.
Ростов ехал шагом, не зная, зачем и к кому он теперь поедет. Государь ранен, сражение проиграно. Нельзя было не верить этому теперь. Ростов ехал по тому направлению, которое ему указали и по которому виднелись вдалеке башня и церковь. Куда ему было торопиться? Что ему было теперь говорить государю или Кутузову, ежели бы даже они и были живы и не ранены?
– Этой дорогой, ваше благородие, поезжайте, а тут прямо убьют, – закричал ему солдат. – Тут убьют!
– О! что говоришь! сказал другой. – Куда он поедет? Тут ближе.
Ростов задумался и поехал именно по тому направлению, где ему говорили, что убьют.
«Теперь всё равно: уж ежели государь ранен, неужели мне беречь себя?» думал он. Он въехал в то пространство, на котором более всего погибло людей, бегущих с Працена. Французы еще не занимали этого места, а русские, те, которые были живы или ранены, давно оставили его. На поле, как копны на хорошей пашне, лежало человек десять, пятнадцать убитых, раненых на каждой десятине места. Раненые сползались по два, по три вместе, и слышались неприятные, иногда притворные, как казалось Ростову, их крики и стоны. Ростов пустил лошадь рысью, чтобы не видать всех этих страдающих людей, и ему стало страшно. Он боялся не за свою жизнь, а за то мужество, которое ему нужно было и которое, он знал, не выдержит вида этих несчастных.
Французы, переставшие стрелять по этому, усеянному мертвыми и ранеными, полю, потому что уже никого на нем живого не было, увидав едущего по нем адъютанта, навели на него орудие и бросили несколько ядер. Чувство этих свистящих, страшных звуков и окружающие мертвецы слились для Ростова в одно впечатление ужаса и сожаления к себе. Ему вспомнилось последнее письмо матери. «Что бы она почувствовала, – подумал он, – коль бы она видела меня теперь здесь, на этом поле и с направленными на меня орудиями».
В деревне Гостиерадеке были хотя и спутанные, но в большем порядке русские войска, шедшие прочь с поля сражения. Сюда уже не доставали французские ядра, и звуки стрельбы казались далекими. Здесь все уже ясно видели и говорили, что сражение проиграно. К кому ни обращался Ростов, никто не мог сказать ему, ни где был государь, ни где был Кутузов. Одни говорили, что слух о ране государя справедлив, другие говорили, что нет, и объясняли этот ложный распространившийся слух тем, что, действительно, в карете государя проскакал назад с поля сражения бледный и испуганный обер гофмаршал граф Толстой, выехавший с другими в свите императора на поле сражения. Один офицер сказал Ростову, что за деревней, налево, он видел кого то из высшего начальства, и Ростов поехал туда, уже не надеясь найти кого нибудь, но для того только, чтобы перед самим собою очистить свою совесть. Проехав версты три и миновав последние русские войска, около огорода, окопанного канавой, Ростов увидал двух стоявших против канавы всадников. Один, с белым султаном на шляпе, показался почему то знакомым Ростову; другой, незнакомый всадник, на прекрасной рыжей лошади (лошадь эта показалась знакомою Ростову) подъехал к канаве, толкнул лошадь шпорами и, выпустив поводья, легко перепрыгнул через канаву огорода. Только земля осыпалась с насыпи от задних копыт лошади. Круто повернув лошадь, он опять назад перепрыгнул канаву и почтительно обратился к всаднику с белым султаном, очевидно, предлагая ему сделать то же. Всадник, которого фигура показалась знакома Ростову и почему то невольно приковала к себе его внимание, сделал отрицательный жест головой и рукой, и по этому жесту Ростов мгновенно узнал своего оплакиваемого, обожаемого государя.
«Но это не мог быть он, один посреди этого пустого поля», подумал Ростов. В это время Александр повернул голову, и Ростов увидал так живо врезавшиеся в его памяти любимые черты. Государь был бледен, щеки его впали и глаза ввалились; но тем больше прелести, кротости было в его чертах. Ростов был счастлив, убедившись в том, что слух о ране государя был несправедлив. Он был счастлив, что видел его. Он знал, что мог, даже должен был прямо обратиться к нему и передать то, что приказано было ему передать от Долгорукова.
Но как влюбленный юноша дрожит и млеет, не смея сказать того, о чем он мечтает ночи, и испуганно оглядывается, ища помощи или возможности отсрочки и бегства, когда наступила желанная минута, и он стоит наедине с ней, так и Ростов теперь, достигнув того, чего он желал больше всего на свете, не знал, как подступить к государю, и ему представлялись тысячи соображений, почему это было неудобно, неприлично и невозможно.
«Как! Я как будто рад случаю воспользоваться тем, что он один и в унынии. Ему неприятно и тяжело может показаться неизвестное лицо в эту минуту печали; потом, что я могу сказать ему теперь, когда при одном взгляде на него у меня замирает сердце и пересыхает во рту?» Ни одна из тех бесчисленных речей, которые он, обращая к государю, слагал в своем воображении, не приходила ему теперь в голову. Те речи большею частию держались совсем при других условиях, те говорились большею частию в минуту побед и торжеств и преимущественно на смертном одре от полученных ран, в то время как государь благодарил его за геройские поступки, и он, умирая, высказывал ему подтвержденную на деле любовь свою.
«Потом, что же я буду спрашивать государя об его приказаниях на правый фланг, когда уже теперь 4 й час вечера, и сражение проиграно? Нет, решительно я не должен подъезжать к нему. Не должен нарушать его задумчивость. Лучше умереть тысячу раз, чем получить от него дурной взгляд, дурное мнение», решил Ростов и с грустью и с отчаянием в сердце поехал прочь, беспрестанно оглядываясь на всё еще стоявшего в том же положении нерешительности государя.
В то время как Ростов делал эти соображения и печально отъезжал от государя, капитан фон Толь случайно наехал на то же место и, увидав государя, прямо подъехал к нему, предложил ему свои услуги и помог перейти пешком через канаву. Государь, желая отдохнуть и чувствуя себя нездоровым, сел под яблочное дерево, и Толь остановился подле него. Ростов издалека с завистью и раскаянием видел, как фон Толь что то долго и с жаром говорил государю, как государь, видимо, заплакав, закрыл глаза рукой и пожал руку Толю.
«И это я мог бы быть на его месте?» подумал про себя Ростов и, едва удерживая слезы сожаления об участи государя, в совершенном отчаянии поехал дальше, не зная, куда и зачем он теперь едет.
Его отчаяние было тем сильнее, что он чувствовал, что его собственная слабость была причиной его горя.
Он мог бы… не только мог бы, но он должен был подъехать к государю. И это был единственный случай показать государю свою преданность. И он не воспользовался им… «Что я наделал?» подумал он. И он повернул лошадь и поскакал назад к тому месту, где видел императора; но никого уже не было за канавой. Только ехали повозки и экипажи. От одного фурмана Ростов узнал, что Кутузовский штаб находится неподалеку в деревне, куда шли обозы. Ростов поехал за ними.
Впереди его шел берейтор Кутузова, ведя лошадей в попонах. За берейтором ехала повозка, и за повозкой шел старик дворовый, в картузе, полушубке и с кривыми ногами.
– Тит, а Тит! – сказал берейтор.
– Чего? – рассеянно отвечал старик.
– Тит! Ступай молотить.
– Э, дурак, тьфу! – сердито плюнув, сказал старик. Прошло несколько времени молчаливого движения, и повторилась опять та же шутка.
В пятом часу вечера сражение было проиграно на всех пунктах. Более ста орудий находилось уже во власти французов.
Пржебышевский с своим корпусом положил оружие. Другие колонны, растеряв около половины людей, отступали расстроенными, перемешанными толпами.
Остатки войск Ланжерона и Дохтурова, смешавшись, теснились около прудов на плотинах и берегах у деревни Аугеста.
В 6 м часу только у плотины Аугеста еще слышалась жаркая канонада одних французов, выстроивших многочисленные батареи на спуске Праценских высот и бивших по нашим отступающим войскам.
В арьергарде Дохтуров и другие, собирая батальоны, отстреливались от французской кавалерии, преследовавшей наших. Начинало смеркаться. На узкой плотине Аугеста, на которой столько лет мирно сиживал в колпаке старичок мельник с удочками, в то время как внук его, засучив рукава рубашки, перебирал в лейке серебряную трепещущую рыбу; на этой плотине, по которой столько лет мирно проезжали на своих парных возах, нагруженных пшеницей, в мохнатых шапках и синих куртках моравы и, запыленные мукой, с белыми возами уезжали по той же плотине, – на этой узкой плотине теперь между фурами и пушками, под лошадьми и между колес толпились обезображенные страхом смерти люди, давя друг друга, умирая, шагая через умирающих и убивая друг друга для того только, чтобы, пройдя несколько шагов, быть точно. так же убитыми.
Каждые десять секунд, нагнетая воздух, шлепало ядро или разрывалась граната в средине этой густой толпы, убивая и обрызгивая кровью тех, которые стояли близко. Долохов, раненый в руку, пешком с десятком солдат своей роты (он был уже офицер) и его полковой командир, верхом, представляли из себя остатки всего полка. Влекомые толпой, они втеснились во вход к плотине и, сжатые со всех сторон, остановились, потому что впереди упала лошадь под пушкой, и толпа вытаскивала ее. Одно ядро убило кого то сзади их, другое ударилось впереди и забрызгало кровью Долохова. Толпа отчаянно надвинулась, сжалась, тронулась несколько шагов и опять остановилась.
Пройти эти сто шагов, и, наверное, спасен; простоять еще две минуты, и погиб, наверное, думал каждый. Долохов, стоявший в середине толпы, рванулся к краю плотины, сбив с ног двух солдат, и сбежал на скользкий лед, покрывший пруд.
– Сворачивай, – закричал он, подпрыгивая по льду, который трещал под ним, – сворачивай! – кричал он на орудие. – Держит!…
Лед держал его, но гнулся и трещал, и очевидно было, что не только под орудием или толпой народа, но под ним одним он сейчас рухнется. На него смотрели и жались к берегу, не решаясь еще ступить на лед. Командир полка, стоявший верхом у въезда, поднял руку и раскрыл рот, обращаясь к Долохову. Вдруг одно из ядер так низко засвистело над толпой, что все нагнулись. Что то шлепнулось в мокрое, и генерал упал с лошадью в лужу крови. Никто не взглянул на генерала, не подумал поднять его.
– Пошел на лед! пошел по льду! Пошел! вороти! аль не слышишь! Пошел! – вдруг после ядра, попавшего в генерала, послышались бесчисленные голоса, сами не зная, что и зачем кричавшие.
Одно из задних орудий, вступавшее на плотину, своротило на лед. Толпы солдат с плотины стали сбегать на замерзший пруд. Под одним из передних солдат треснул лед, и одна нога ушла в воду; он хотел оправиться и провалился по пояс.
Ближайшие солдаты замялись, орудийный ездовой остановил свою лошадь, но сзади всё еще слышались крики: «Пошел на лед, что стал, пошел! пошел!» И крики ужаса послышались в толпе. Солдаты, окружавшие орудие, махали на лошадей и били их, чтобы они сворачивали и подвигались. Лошади тронулись с берега. Лед, державший пеших, рухнулся огромным куском, и человек сорок, бывших на льду, бросились кто вперед, кто назад, потопляя один другого.
Ядра всё так же равномерно свистели и шлепались на лед, в воду и чаще всего в толпу, покрывавшую плотину, пруды и берег.


На Праценской горе, на том самом месте, где он упал с древком знамени в руках, лежал князь Андрей Болконский, истекая кровью, и, сам не зная того, стонал тихим, жалостным и детским стоном.
К вечеру он перестал стонать и совершенно затих. Он не знал, как долго продолжалось его забытье. Вдруг он опять чувствовал себя живым и страдающим от жгучей и разрывающей что то боли в голове.
«Где оно, это высокое небо, которое я не знал до сих пор и увидал нынче?» было первою его мыслью. «И страдания этого я не знал также, – подумал он. – Да, я ничего, ничего не знал до сих пор. Но где я?»
Он стал прислушиваться и услыхал звуки приближающегося топота лошадей и звуки голосов, говоривших по французски. Он раскрыл глаза. Над ним было опять всё то же высокое небо с еще выше поднявшимися плывущими облаками, сквозь которые виднелась синеющая бесконечность. Он не поворачивал головы и не видал тех, которые, судя по звуку копыт и голосов, подъехали к нему и остановились.
Подъехавшие верховые были Наполеон, сопутствуемый двумя адъютантами. Бонапарте, объезжая поле сражения, отдавал последние приказания об усилении батарей стреляющих по плотине Аугеста и рассматривал убитых и раненых, оставшихся на поле сражения.
– De beaux hommes! [Красавцы!] – сказал Наполеон, глядя на убитого русского гренадера, который с уткнутым в землю лицом и почернелым затылком лежал на животе, откинув далеко одну уже закоченевшую руку.
– Les munitions des pieces de position sont epuisees, sire! [Батарейных зарядов больше нет, ваше величество!] – сказал в это время адъютант, приехавший с батарей, стрелявших по Аугесту.
– Faites avancer celles de la reserve, [Велите привезти из резервов,] – сказал Наполеон, и, отъехав несколько шагов, он остановился над князем Андреем, лежавшим навзничь с брошенным подле него древком знамени (знамя уже, как трофей, было взято французами).
– Voila une belle mort, [Вот прекрасная смерть,] – сказал Наполеон, глядя на Болконского.
Князь Андрей понял, что это было сказано о нем, и что говорит это Наполеон. Он слышал, как называли sire того, кто сказал эти слова. Но он слышал эти слова, как бы он слышал жужжание мухи. Он не только не интересовался ими, но он и не заметил, а тотчас же забыл их. Ему жгло голову; он чувствовал, что он исходит кровью, и он видел над собою далекое, высокое и вечное небо. Он знал, что это был Наполеон – его герой, но в эту минуту Наполеон казался ему столь маленьким, ничтожным человеком в сравнении с тем, что происходило теперь между его душой и этим высоким, бесконечным небом с бегущими по нем облаками. Ему было совершенно всё равно в эту минуту, кто бы ни стоял над ним, что бы ни говорил об нем; он рад был только тому, что остановились над ним люди, и желал только, чтоб эти люди помогли ему и возвратили бы его к жизни, которая казалась ему столь прекрасною, потому что он так иначе понимал ее теперь. Он собрал все свои силы, чтобы пошевелиться и произвести какой нибудь звук. Он слабо пошевелил ногою и произвел самого его разжалобивший, слабый, болезненный стон.
– А! он жив, – сказал Наполеон. – Поднять этого молодого человека, ce jeune homme, и свезти на перевязочный пункт!
Сказав это, Наполеон поехал дальше навстречу к маршалу Лану, который, сняв шляпу, улыбаясь и поздравляя с победой, подъезжал к императору.
Князь Андрей не помнил ничего дальше: он потерял сознание от страшной боли, которую причинили ему укладывание на носилки, толчки во время движения и сондирование раны на перевязочном пункте. Он очнулся уже только в конце дня, когда его, соединив с другими русскими ранеными и пленными офицерами, понесли в госпиталь. На этом передвижении он чувствовал себя несколько свежее и мог оглядываться и даже говорить.
Первые слова, которые он услыхал, когда очнулся, – были слова французского конвойного офицера, который поспешно говорил:
– Надо здесь остановиться: император сейчас проедет; ему доставит удовольствие видеть этих пленных господ.
– Нынче так много пленных, чуть не вся русская армия, что ему, вероятно, это наскучило, – сказал другой офицер.
– Ну, однако! Этот, говорят, командир всей гвардии императора Александра, – сказал первый, указывая на раненого русского офицера в белом кавалергардском мундире.
Болконский узнал князя Репнина, которого он встречал в петербургском свете. Рядом с ним стоял другой, 19 летний мальчик, тоже раненый кавалергардский офицер.
Бонапарте, подъехав галопом, остановил лошадь.
– Кто старший? – сказал он, увидав пленных.
Назвали полковника, князя Репнина.
– Вы командир кавалергардского полка императора Александра? – спросил Наполеон.
– Я командовал эскадроном, – отвечал Репнин.
– Ваш полк честно исполнил долг свой, – сказал Наполеон.
– Похвала великого полководца есть лучшая награда cолдату, – сказал Репнин.
– С удовольствием отдаю ее вам, – сказал Наполеон. – Кто этот молодой человек подле вас?
Князь Репнин назвал поручика Сухтелена.
Посмотрев на него, Наполеон сказал, улыбаясь:
– II est venu bien jeune se frotter a nous. [Молод же явился он состязаться с нами.]
– Молодость не мешает быть храбрым, – проговорил обрывающимся голосом Сухтелен.
– Прекрасный ответ, – сказал Наполеон. – Молодой человек, вы далеко пойдете!
Князь Андрей, для полноты трофея пленников выставленный также вперед, на глаза императору, не мог не привлечь его внимания. Наполеон, видимо, вспомнил, что он видел его на поле и, обращаясь к нему, употребил то самое наименование молодого человека – jeune homme, под которым Болконский в первый раз отразился в его памяти.
– Et vous, jeune homme? Ну, а вы, молодой человек? – обратился он к нему, – как вы себя чувствуете, mon brave?
Несмотря на то, что за пять минут перед этим князь Андрей мог сказать несколько слов солдатам, переносившим его, он теперь, прямо устремив свои глаза на Наполеона, молчал… Ему так ничтожны казались в эту минуту все интересы, занимавшие Наполеона, так мелочен казался ему сам герой его, с этим мелким тщеславием и радостью победы, в сравнении с тем высоким, справедливым и добрым небом, которое он видел и понял, – что он не мог отвечать ему.
Да и всё казалось так бесполезно и ничтожно в сравнении с тем строгим и величественным строем мысли, который вызывали в нем ослабление сил от истекшей крови, страдание и близкое ожидание смерти. Глядя в глаза Наполеону, князь Андрей думал о ничтожности величия, о ничтожности жизни, которой никто не мог понять значения, и о еще большем ничтожестве смерти, смысл которой никто не мог понять и объяснить из живущих.
Император, не дождавшись ответа, отвернулся и, отъезжая, обратился к одному из начальников:
– Пусть позаботятся об этих господах и свезут их в мой бивуак; пускай мой доктор Ларрей осмотрит их раны. До свидания, князь Репнин, – и он, тронув лошадь, галопом поехал дальше.
На лице его было сиянье самодовольства и счастия.
Солдаты, принесшие князя Андрея и снявшие с него попавшийся им золотой образок, навешенный на брата княжною Марьею, увидав ласковость, с которою обращался император с пленными, поспешили возвратить образок.
Князь Андрей не видал, кто и как надел его опять, но на груди его сверх мундира вдруг очутился образок на мелкой золотой цепочке.
«Хорошо бы это было, – подумал князь Андрей, взглянув на этот образок, который с таким чувством и благоговением навесила на него сестра, – хорошо бы это было, ежели бы всё было так ясно и просто, как оно кажется княжне Марье. Как хорошо бы было знать, где искать помощи в этой жизни и чего ждать после нее, там, за гробом! Как бы счастлив и спокоен я был, ежели бы мог сказать теперь: Господи, помилуй меня!… Но кому я скажу это! Или сила – неопределенная, непостижимая, к которой я не только не могу обращаться, но которой не могу выразить словами, – великое всё или ничего, – говорил он сам себе, – или это тот Бог, который вот здесь зашит, в этой ладонке, княжной Марьей? Ничего, ничего нет верного, кроме ничтожества всего того, что мне понятно, и величия чего то непонятного, но важнейшего!»
Носилки тронулись. При каждом толчке он опять чувствовал невыносимую боль; лихорадочное состояние усилилось, и он начинал бредить. Те мечтания об отце, жене, сестре и будущем сыне и нежность, которую он испытывал в ночь накануне сражения, фигура маленького, ничтожного Наполеона и над всем этим высокое небо, составляли главное основание его горячечных представлений.
Тихая жизнь и спокойное семейное счастие в Лысых Горах представлялись ему. Он уже наслаждался этим счастием, когда вдруг являлся маленький Напoлеон с своим безучастным, ограниченным и счастливым от несчастия других взглядом, и начинались сомнения, муки, и только небо обещало успокоение. К утру все мечтания смешались и слились в хаос и мрак беспамятства и забвения, которые гораздо вероятнее, по мнению самого Ларрея, доктора Наполеона, должны были разрешиться смертью, чем выздоровлением.
– C'est un sujet nerveux et bilieux, – сказал Ларрей, – il n'en rechappera pas. [Это человек нервный и желчный, он не выздоровеет.]
Князь Андрей, в числе других безнадежных раненых, был сдан на попечение жителей.


В начале 1806 года Николай Ростов вернулся в отпуск. Денисов ехал тоже домой в Воронеж, и Ростов уговорил его ехать с собой до Москвы и остановиться у них в доме. На предпоследней станции, встретив товарища, Денисов выпил с ним три бутылки вина и подъезжая к Москве, несмотря на ухабы дороги, не просыпался, лежа на дне перекладных саней, подле Ростова, который, по мере приближения к Москве, приходил все более и более в нетерпение.
«Скоро ли? Скоро ли? О, эти несносные улицы, лавки, калачи, фонари, извозчики!» думал Ростов, когда уже они записали свои отпуски на заставе и въехали в Москву.
– Денисов, приехали! Спит! – говорил он, всем телом подаваясь вперед, как будто он этим положением надеялся ускорить движение саней. Денисов не откликался.
– Вот он угол перекресток, где Захар извозчик стоит; вот он и Захар, и всё та же лошадь. Вот и лавочка, где пряники покупали. Скоро ли? Ну!
– К какому дому то? – спросил ямщик.
– Да вон на конце, к большому, как ты не видишь! Это наш дом, – говорил Ростов, – ведь это наш дом! Денисов! Денисов! Сейчас приедем.
Денисов поднял голову, откашлялся и ничего не ответил.
– Дмитрий, – обратился Ростов к лакею на облучке. – Ведь это у нас огонь?
– Так точно с и у папеньки в кабинете светится.
– Еще не ложились? А? как ты думаешь? Смотри же не забудь, тотчас достань мне новую венгерку, – прибавил Ростов, ощупывая новые усы. – Ну же пошел, – кричал он ямщику. – Да проснись же, Вася, – обращался он к Денисову, который опять опустил голову. – Да ну же, пошел, три целковых на водку, пошел! – закричал Ростов, когда уже сани были за три дома от подъезда. Ему казалось, что лошади не двигаются. Наконец сани взяли вправо к подъезду; над головой своей Ростов увидал знакомый карниз с отбитой штукатуркой, крыльцо, тротуарный столб. Он на ходу выскочил из саней и побежал в сени. Дом также стоял неподвижно, нерадушно, как будто ему дела не было до того, кто приехал в него. В сенях никого не было. «Боже мой! все ли благополучно?» подумал Ростов, с замиранием сердца останавливаясь на минуту и тотчас пускаясь бежать дальше по сеням и знакомым, покривившимся ступеням. Всё та же дверная ручка замка, за нечистоту которой сердилась графиня, также слабо отворялась. В передней горела одна сальная свеча.
Старик Михайла спал на ларе. Прокофий, выездной лакей, тот, который был так силен, что за задок поднимал карету, сидел и вязал из покромок лапти. Он взглянул на отворившуюся дверь, и равнодушное, сонное выражение его вдруг преобразилось в восторженно испуганное.
– Батюшки, светы! Граф молодой! – вскрикнул он, узнав молодого барина. – Что ж это? Голубчик мой! – И Прокофий, трясясь от волненья, бросился к двери в гостиную, вероятно для того, чтобы объявить, но видно опять раздумал, вернулся назад и припал к плечу молодого барина.
– Здоровы? – спросил Ростов, выдергивая у него свою руку.
– Слава Богу! Всё слава Богу! сейчас только покушали! Дай на себя посмотреть, ваше сиятельство!
– Всё совсем благополучно?
– Слава Богу, слава Богу!
Ростов, забыв совершенно о Денисове, не желая никому дать предупредить себя, скинул шубу и на цыпочках побежал в темную, большую залу. Всё то же, те же ломберные столы, та же люстра в чехле; но кто то уж видел молодого барина, и не успел он добежать до гостиной, как что то стремительно, как буря, вылетело из боковой двери и обняло и стало целовать его. Еще другое, третье такое же существо выскочило из другой, третьей двери; еще объятия, еще поцелуи, еще крики, слезы радости. Он не мог разобрать, где и кто папа, кто Наташа, кто Петя. Все кричали, говорили и целовали его в одно и то же время. Только матери не было в числе их – это он помнил.
– А я то, не знал… Николушка… друг мой!
– Вот он… наш то… Друг мой, Коля… Переменился! Нет свечей! Чаю!
– Да меня то поцелуй!
– Душенька… а меня то.
Соня, Наташа, Петя, Анна Михайловна, Вера, старый граф, обнимали его; и люди и горничные, наполнив комнаты, приговаривали и ахали.
Петя повис на его ногах. – А меня то! – кричал он. Наташа, после того, как она, пригнув его к себе, расцеловала всё его лицо, отскочила от него и держась за полу его венгерки, прыгала как коза всё на одном месте и пронзительно визжала.
Со всех сторон были блестящие слезами радости, любящие глаза, со всех сторон были губы, искавшие поцелуя.
Соня красная, как кумач, тоже держалась за его руку и вся сияла в блаженном взгляде, устремленном в его глаза, которых она ждала. Соне минуло уже 16 лет, и она была очень красива, особенно в эту минуту счастливого, восторженного оживления. Она смотрела на него, не спуская глаз, улыбаясь и задерживая дыхание. Он благодарно взглянул на нее; но всё еще ждал и искал кого то. Старая графиня еще не выходила. И вот послышались шаги в дверях. Шаги такие быстрые, что это не могли быть шаги его матери.
Но это была она в новом, незнакомом еще ему, сшитом без него платье. Все оставили его, и он побежал к ней. Когда они сошлись, она упала на его грудь рыдая. Она не могла поднять лица и только прижимала его к холодным снуркам его венгерки. Денисов, никем не замеченный, войдя в комнату, стоял тут же и, глядя на них, тер себе глаза.
– Василий Денисов, друг вашего сына, – сказал он, рекомендуясь графу, вопросительно смотревшему на него.
– Милости прошу. Знаю, знаю, – сказал граф, целуя и обнимая Денисова. – Николушка писал… Наташа, Вера, вот он Денисов.
Те же счастливые, восторженные лица обратились на мохнатую фигуру Денисова и окружили его.
– Голубчик, Денисов! – визгнула Наташа, не помнившая себя от восторга, подскочила к нему, обняла и поцеловала его. Все смутились поступком Наташи. Денисов тоже покраснел, но улыбнулся и взяв руку Наташи, поцеловал ее.
Денисова отвели в приготовленную для него комнату, а Ростовы все собрались в диванную около Николушки.
Старая графиня, не выпуская его руки, которую она всякую минуту целовала, сидела с ним рядом; остальные, столпившись вокруг них, ловили каждое его движенье, слово, взгляд, и не спускали с него восторженно влюбленных глаз. Брат и сестры спорили и перехватывали места друг у друга поближе к нему, и дрались за то, кому принести ему чай, платок, трубку.
Ростов был очень счастлив любовью, которую ему выказывали; но первая минута его встречи была так блаженна, что теперешнего его счастия ему казалось мало, и он всё ждал чего то еще, и еще, и еще.
На другое утро приезжие спали с дороги до 10 го часа.
В предшествующей комнате валялись сабли, сумки, ташки, раскрытые чемоданы, грязные сапоги. Вычищенные две пары со шпорами были только что поставлены у стенки. Слуги приносили умывальники, горячую воду для бритья и вычищенные платья. Пахло табаком и мужчинами.
– Гей, Г'ишка, т'убку! – крикнул хриплый голос Васьки Денисова. – Ростов, вставай!
Ростов, протирая слипавшиеся глаза, поднял спутанную голову с жаркой подушки.
– А что поздно? – Поздно, 10 й час, – отвечал Наташин голос, и в соседней комнате послышалось шуршанье крахмаленных платьев, шопот и смех девичьих голосов, и в чуть растворенную дверь мелькнуло что то голубое, ленты, черные волоса и веселые лица. Это была Наташа с Соней и Петей, которые пришли наведаться, не встал ли.
– Николенька, вставай! – опять послышался голос Наташи у двери.
– Сейчас!
В это время Петя, в первой комнате, увидав и схватив сабли, и испытывая тот восторг, который испытывают мальчики, при виде воинственного старшего брата, и забыв, что сестрам неприлично видеть раздетых мужчин, отворил дверь.
– Это твоя сабля? – кричал он. Девочки отскочили. Денисов с испуганными глазами спрятал свои мохнатые ноги в одеяло, оглядываясь за помощью на товарища. Дверь пропустила Петю и опять затворилась. За дверью послышался смех.
– Николенька, выходи в халате, – проговорил голос Наташи.
– Это твоя сабля? – спросил Петя, – или это ваша? – с подобострастным уважением обратился он к усатому, черному Денисову.
Ростов поспешно обулся, надел халат и вышел. Наташа надела один сапог с шпорой и влезала в другой. Соня кружилась и только что хотела раздуть платье и присесть, когда он вышел. Обе были в одинаковых, новеньких, голубых платьях – свежие, румяные, веселые. Соня убежала, а Наташа, взяв брата под руку, повела его в диванную, и у них начался разговор. Они не успевали спрашивать друг друга и отвечать на вопросы о тысячах мелочей, которые могли интересовать только их одних. Наташа смеялась при всяком слове, которое он говорил и которое она говорила, не потому, чтобы было смешно то, что они говорили, но потому, что ей было весело и она не в силах была удерживать своей радости, выражавшейся смехом.
– Ах, как хорошо, отлично! – приговаривала она ко всему. Ростов почувствовал, как под влиянием жарких лучей любви, в первый раз через полтора года, на душе его и на лице распускалась та детская улыбка, которою он ни разу не улыбался с тех пор, как выехал из дома.
– Нет, послушай, – сказала она, – ты теперь совсем мужчина? Я ужасно рада, что ты мой брат. – Она тронула его усы. – Мне хочется знать, какие вы мужчины? Такие ли, как мы? Нет?
– Отчего Соня убежала? – спрашивал Ростов.
– Да. Это еще целая история! Как ты будешь говорить с Соней? Ты или вы?
– Как случится, – сказал Ростов.
– Говори ей вы, пожалуйста, я тебе после скажу.
– Да что же?
– Ну я теперь скажу. Ты знаешь, что Соня мой друг, такой друг, что я руку сожгу для нее. Вот посмотри. – Она засучила свой кисейный рукав и показала на своей длинной, худой и нежной ручке под плечом, гораздо выше локтя (в том месте, которое закрыто бывает и бальными платьями) красную метину.
– Это я сожгла, чтобы доказать ей любовь. Просто линейку разожгла на огне, да и прижала.
Сидя в своей прежней классной комнате, на диване с подушечками на ручках, и глядя в эти отчаянно оживленные глаза Наташи, Ростов опять вошел в тот свой семейный, детский мир, который не имел ни для кого никакого смысла, кроме как для него, но который доставлял ему одни из лучших наслаждений в жизни; и сожжение руки линейкой, для показания любви, показалось ему не бесполезно: он понимал и не удивлялся этому.
– Так что же? только? – спросил он.
– Ну так дружны, так дружны! Это что, глупости – линейкой; но мы навсегда друзья. Она кого полюбит, так навсегда; а я этого не понимаю, я забуду сейчас.
– Ну так что же?
– Да, так она любит меня и тебя. – Наташа вдруг покраснела, – ну ты помнишь, перед отъездом… Так она говорит, что ты это всё забудь… Она сказала: я буду любить его всегда, а он пускай будет свободен. Ведь правда, что это отлично, благородно! – Да, да? очень благородно? да? – спрашивала Наташа так серьезно и взволнованно, что видно было, что то, что она говорила теперь, она прежде говорила со слезами.
Ростов задумался.
– Я ни в чем не беру назад своего слова, – сказал он. – И потом, Соня такая прелесть, что какой же дурак станет отказываться от своего счастия?
– Нет, нет, – закричала Наташа. – Мы про это уже с нею говорили. Мы знали, что ты это скажешь. Но это нельзя, потому что, понимаешь, ежели ты так говоришь – считаешь себя связанным словом, то выходит, что она как будто нарочно это сказала. Выходит, что ты всё таки насильно на ней женишься, и выходит совсем не то.
Ростов видел, что всё это было хорошо придумано ими. Соня и вчера поразила его своей красотой. Нынче, увидав ее мельком, она ему показалась еще лучше. Она была прелестная 16 тилетняя девочка, очевидно страстно его любящая (в этом он не сомневался ни на минуту). Отчего же ему было не любить ее теперь, и не жениться даже, думал Ростов, но теперь столько еще других радостей и занятий! «Да, они это прекрасно придумали», подумал он, «надо оставаться свободным».
– Ну и прекрасно, – сказал он, – после поговорим. Ах как я тебе рад! – прибавил он.
– Ну, а что же ты, Борису не изменила? – спросил брат.
– Вот глупости! – смеясь крикнула Наташа. – Ни об нем и ни о ком я не думаю и знать не хочу.
– Вот как! Так ты что же?
– Я? – переспросила Наташа, и счастливая улыбка осветила ее лицо. – Ты видел Duport'a?
– Нет.
– Знаменитого Дюпора, танцовщика не видал? Ну так ты не поймешь. Я вот что такое. – Наташа взяла, округлив руки, свою юбку, как танцуют, отбежала несколько шагов, перевернулась, сделала антраша, побила ножкой об ножку и, став на самые кончики носков, прошла несколько шагов.
– Ведь стою? ведь вот, – говорила она; но не удержалась на цыпочках. – Так вот я что такое! Никогда ни за кого не пойду замуж, а пойду в танцовщицы. Только никому не говори.
Ростов так громко и весело захохотал, что Денисову из своей комнаты стало завидно, и Наташа не могла удержаться, засмеялась с ним вместе. – Нет, ведь хорошо? – всё говорила она.
– Хорошо, за Бориса уже не хочешь выходить замуж?
Наташа вспыхнула. – Я не хочу ни за кого замуж итти. Я ему то же самое скажу, когда увижу.
– Вот как! – сказал Ростов.
– Ну, да, это всё пустяки, – продолжала болтать Наташа. – А что Денисов хороший? – спросила она.
– Хороший.
– Ну и прощай, одевайся. Он страшный, Денисов?
– Отчего страшный? – спросил Nicolas. – Нет. Васька славный.
– Ты его Васькой зовешь – странно. А, что он очень хорош?
– Очень хорош.
– Ну, приходи скорей чай пить. Все вместе.
И Наташа встала на цыпочках и прошлась из комнаты так, как делают танцовщицы, но улыбаясь так, как только улыбаются счастливые 15 летние девочки. Встретившись в гостиной с Соней, Ростов покраснел. Он не знал, как обойтись с ней. Вчера они поцеловались в первую минуту радости свидания, но нынче они чувствовали, что нельзя было этого сделать; он чувствовал, что все, и мать и сестры, смотрели на него вопросительно и от него ожидали, как он поведет себя с нею. Он поцеловал ее руку и назвал ее вы – Соня . Но глаза их, встретившись, сказали друг другу «ты» и нежно поцеловались. Она просила своим взглядом у него прощения за то, что в посольстве Наташи она смела напомнить ему о его обещании и благодарила его за его любовь. Он своим взглядом благодарил ее за предложение свободы и говорил, что так ли, иначе ли, он никогда не перестанет любить ее, потому что нельзя не любить ее.
– Как однако странно, – сказала Вера, выбрав общую минуту молчания, – что Соня с Николенькой теперь встретились на вы и как чужие. – Замечание Веры было справедливо, как и все ее замечания; но как и от большей части ее замечаний всем сделалось неловко, и не только Соня, Николай и Наташа, но и старая графиня, которая боялась этой любви сына к Соне, могущей лишить его блестящей партии, тоже покраснела, как девочка. Денисов, к удивлению Ростова, в новом мундире, напомаженный и надушенный, явился в гостиную таким же щеголем, каким он был в сражениях, и таким любезным с дамами и кавалерами, каким Ростов никак не ожидал его видеть.


Вернувшись в Москву из армии, Николай Ростов был принят домашними как лучший сын, герой и ненаглядный Николушка; родными – как милый, приятный и почтительный молодой человек; знакомыми – как красивый гусарский поручик, ловкий танцор и один из лучших женихов Москвы.
Знакомство у Ростовых была вся Москва; денег в нынешний год у старого графа было достаточно, потому что были перезаложены все имения, и потому Николушка, заведя своего собственного рысака и самые модные рейтузы, особенные, каких ни у кого еще в Москве не было, и сапоги, самые модные, с самыми острыми носками и маленькими серебряными шпорами, проводил время очень весело. Ростов, вернувшись домой, испытал приятное чувство после некоторого промежутка времени примеривания себя к старым условиям жизни. Ему казалось, что он очень возмужал и вырос. Отчаяние за невыдержанный из закона Божьего экзамен, занимание денег у Гаврилы на извозчика, тайные поцелуи с Соней, он про всё это вспоминал, как про ребячество, от которого он неизмеримо был далек теперь. Теперь он – гусарский поручик в серебряном ментике, с солдатским Георгием, готовит своего рысака на бег, вместе с известными охотниками, пожилыми, почтенными. У него знакомая дама на бульваре, к которой он ездит вечером. Он дирижировал мазурку на бале у Архаровых, разговаривал о войне с фельдмаршалом Каменским, бывал в английском клубе, и был на ты с одним сорокалетним полковником, с которым познакомил его Денисов.
Страсть его к государю несколько ослабела в Москве, так как он за это время не видал его. Но он часто рассказывал о государе, о своей любви к нему, давая чувствовать, что он еще не всё рассказывает, что что то еще есть в его чувстве к государю, что не может быть всем понятно; и от всей души разделял общее в то время в Москве чувство обожания к императору Александру Павловичу, которому в Москве в то время было дано наименование ангела во плоти.
В это короткое пребывание Ростова в Москве, до отъезда в армию, он не сблизился, а напротив разошелся с Соней. Она была очень хороша, мила, и, очевидно, страстно влюблена в него; но он был в той поре молодости, когда кажется так много дела, что некогда этим заниматься, и молодой человек боится связываться – дорожит своей свободой, которая ему нужна на многое другое. Когда он думал о Соне в это новое пребывание в Москве, он говорил себе: Э! еще много, много таких будет и есть там, где то, мне еще неизвестных. Еще успею, когда захочу, заняться и любовью, а теперь некогда. Кроме того, ему казалось что то унизительное для своего мужества в женском обществе. Он ездил на балы и в женское общество, притворяясь, что делал это против воли. Бега, английский клуб, кутеж с Денисовым, поездка туда – это было другое дело: это было прилично молодцу гусару.
В начале марта, старый граф Илья Андреич Ростов был озабочен устройством обеда в английском клубе для приема князя Багратиона.
Граф в халате ходил по зале, отдавая приказания клубному эконому и знаменитому Феоктисту, старшему повару английского клуба, о спарже, свежих огурцах, землянике, теленке и рыбе для обеда князя Багратиона. Граф, со дня основания клуба, был его членом и старшиною. Ему было поручено от клуба устройство торжества для Багратиона, потому что редко кто умел так на широкую руку, хлебосольно устроить пир, особенно потому, что редко кто умел и хотел приложить свои деньги, если они понадобятся на устройство пира. Повар и эконом клуба с веселыми лицами слушали приказания графа, потому что они знали, что ни при ком, как при нем, нельзя было лучше поживиться на обеде, который стоил несколько тысяч.
– Так смотри же, гребешков, гребешков в тортю положи, знаешь! – Холодных стало быть три?… – спрашивал повар. Граф задумался. – Нельзя меньше, три… майонез раз, – сказал он, загибая палец…
– Так прикажете стерлядей больших взять? – спросил эконом. – Что ж делать, возьми, коли не уступают. Да, батюшка ты мой, я было и забыл. Ведь надо еще другую антре на стол. Ах, отцы мои! – Он схватился за голову. – Да кто же мне цветы привезет?
– Митинька! А Митинька! Скачи ты, Митинька, в подмосковную, – обратился он к вошедшему на его зов управляющему, – скачи ты в подмосковную и вели ты сейчас нарядить барщину Максимке садовнику. Скажи, чтобы все оранжереи сюда волок, укутывал бы войлоками. Да чтобы мне двести горшков тут к пятнице были.
Отдав еще и еще разные приказания, он вышел было отдохнуть к графинюшке, но вспомнил еще нужное, вернулся сам, вернул повара и эконома и опять стал приказывать. В дверях послышалась легкая, мужская походка, бряцанье шпор, и красивый, румяный, с чернеющимися усиками, видимо отдохнувший и выхолившийся на спокойном житье в Москве, вошел молодой граф.
– Ах, братец мой! Голова кругом идет, – сказал старик, как бы стыдясь, улыбаясь перед сыном. – Хоть вот ты бы помог! Надо ведь еще песенников. Музыка у меня есть, да цыган что ли позвать? Ваша братия военные это любят.
– Право, папенька, я думаю, князь Багратион, когда готовился к Шенграбенскому сражению, меньше хлопотал, чем вы теперь, – сказал сын, улыбаясь.
Старый граф притворился рассерженным. – Да, ты толкуй, ты попробуй!
И граф обратился к повару, который с умным и почтенным лицом, наблюдательно и ласково поглядывал на отца и сына.
– Какова молодежь то, а, Феоктист? – сказал он, – смеется над нашим братом стариками.
– Что ж, ваше сиятельство, им бы только покушать хорошо, а как всё собрать да сервировать , это не их дело.
– Так, так, – закричал граф, и весело схватив сына за обе руки, закричал: – Так вот же что, попался ты мне! Возьми ты сейчас сани парные и ступай ты к Безухову, и скажи, что граф, мол, Илья Андреич прислали просить у вас земляники и ананасов свежих. Больше ни у кого не достанешь. Самого то нет, так ты зайди, княжнам скажи, и оттуда, вот что, поезжай ты на Разгуляй – Ипатка кучер знает – найди ты там Ильюшку цыгана, вот что у графа Орлова тогда плясал, помнишь, в белом казакине, и притащи ты его сюда, ко мне.
– И с цыганками его сюда привести? – спросил Николай смеясь. – Ну, ну!…
В это время неслышными шагами, с деловым, озабоченным и вместе христиански кротким видом, никогда не покидавшим ее, вошла в комнату Анна Михайловна. Несмотря на то, что каждый день Анна Михайловна заставала графа в халате, всякий раз он конфузился при ней и просил извинения за свой костюм.
– Ничего, граф, голубчик, – сказала она, кротко закрывая глаза. – А к Безухому я съезжу, – сказала она. – Пьер приехал, и теперь мы всё достанем, граф, из его оранжерей. Мне и нужно было видеть его. Он мне прислал письмо от Бориса. Слава Богу, Боря теперь при штабе.
Граф обрадовался, что Анна Михайловна брала одну часть его поручений, и велел ей заложить маленькую карету.
– Вы Безухову скажите, чтоб он приезжал. Я его запишу. Что он с женой? – спросил он.
Анна Михайловна завела глаза, и на лице ее выразилась глубокая скорбь…
– Ах, мой друг, он очень несчастлив, – сказала она. – Ежели правда, что мы слышали, это ужасно. И думали ли мы, когда так радовались его счастию! И такая высокая, небесная душа, этот молодой Безухов! Да, я от души жалею его и постараюсь дать ему утешение, которое от меня будет зависеть.
– Да что ж такое? – спросили оба Ростова, старший и младший.
Анна Михайловна глубоко вздохнула: – Долохов, Марьи Ивановны сын, – сказала она таинственным шопотом, – говорят, совсем компрометировал ее. Он его вывел, пригласил к себе в дом в Петербурге, и вот… Она сюда приехала, и этот сорви голова за ней, – сказала Анна Михайловна, желая выразить свое сочувствие Пьеру, но в невольных интонациях и полуулыбкою выказывая сочувствие сорви голове, как она назвала Долохова. – Говорят, сам Пьер совсем убит своим горем.
– Ну, всё таки скажите ему, чтоб он приезжал в клуб, – всё рассеется. Пир горой будет.
На другой день, 3 го марта, во 2 м часу по полудни, 250 человек членов Английского клуба и 50 человек гостей ожидали к обеду дорогого гостя и героя Австрийского похода, князя Багратиона. В первое время по получении известия об Аустерлицком сражении Москва пришла в недоумение. В то время русские так привыкли к победам, что, получив известие о поражении, одни просто не верили, другие искали объяснений такому странному событию в каких нибудь необыкновенных причинах. В Английском клубе, где собиралось всё, что было знатного, имеющего верные сведения и вес, в декабре месяце, когда стали приходить известия, ничего не говорили про войну и про последнее сражение, как будто все сговорились молчать о нем. Люди, дававшие направление разговорам, как то: граф Ростопчин, князь Юрий Владимирович Долгорукий, Валуев, гр. Марков, кн. Вяземский, не показывались в клубе, а собирались по домам, в своих интимных кружках, и москвичи, говорившие с чужих голосов (к которым принадлежал и Илья Андреич Ростов), оставались на короткое время без определенного суждения о деле войны и без руководителей. Москвичи чувствовали, что что то нехорошо и что обсуждать эти дурные вести трудно, и потому лучше молчать. Но через несколько времени, как присяжные выходят из совещательной комнаты, появились и тузы, дававшие мнение в клубе, и всё заговорило ясно и определенно. Были найдены причины тому неимоверному, неслыханному и невозможному событию, что русские были побиты, и все стало ясно, и во всех углах Москвы заговорили одно и то же. Причины эти были: измена австрийцев, дурное продовольствие войска, измена поляка Пшебышевского и француза Ланжерона, неспособность Кутузова, и (потихоньку говорили) молодость и неопытность государя, вверившегося дурным и ничтожным людям. Но войска, русские войска, говорили все, были необыкновенны и делали чудеса храбрости. Солдаты, офицеры, генералы – были герои. Но героем из героев был князь Багратион, прославившийся своим Шенграбенским делом и отступлением от Аустерлица, где он один провел свою колонну нерасстроенною и целый день отбивал вдвое сильнейшего неприятеля. Тому, что Багратион выбран был героем в Москве, содействовало и то, что он не имел связей в Москве, и был чужой. В лице его отдавалась должная честь боевому, простому, без связей и интриг, русскому солдату, еще связанному воспоминаниями Итальянского похода с именем Суворова. Кроме того в воздаянии ему таких почестей лучше всего показывалось нерасположение и неодобрение Кутузову.
– Ежели бы не было Багратиона, il faudrait l'inventer, [надо бы изобрести его.] – сказал шутник Шиншин, пародируя слова Вольтера. Про Кутузова никто не говорил, и некоторые шопотом бранили его, называя придворною вертушкой и старым сатиром. По всей Москве повторялись слова князя Долгорукова: «лепя, лепя и облепишься», утешавшегося в нашем поражении воспоминанием прежних побед, и повторялись слова Ростопчина про то, что французских солдат надо возбуждать к сражениям высокопарными фразами, что с Немцами надо логически рассуждать, убеждая их, что опаснее бежать, чем итти вперед; но что русских солдат надо только удерживать и просить: потише! Со всex сторон слышны были новые и новые рассказы об отдельных примерах мужества, оказанных нашими солдатами и офицерами при Аустерлице. Тот спас знамя, тот убил 5 ть французов, тот один заряжал 5 ть пушек. Говорили и про Берга, кто его не знал, что он, раненый в правую руку, взял шпагу в левую и пошел вперед. Про Болконского ничего не говорили, и только близко знавшие его жалели, что он рано умер, оставив беременную жену и чудака отца.


3 го марта во всех комнатах Английского клуба стоял стон разговаривающих голосов и, как пчелы на весеннем пролете, сновали взад и вперед, сидели, стояли, сходились и расходились, в мундирах, фраках и еще кое кто в пудре и кафтанах, члены и гости клуба. Пудренные, в чулках и башмаках ливрейные лакеи стояли у каждой двери и напряженно старались уловить каждое движение гостей и членов клуба, чтобы предложить свои услуги. Большинство присутствовавших были старые, почтенные люди с широкими, самоуверенными лицами, толстыми пальцами, твердыми движениями и голосами. Этого рода гости и члены сидели по известным, привычным местам и сходились в известных, привычных кружках. Малая часть присутствовавших состояла из случайных гостей – преимущественно молодежи, в числе которой были Денисов, Ростов и Долохов, который был опять семеновским офицером. На лицах молодежи, особенно военной, было выражение того чувства презрительной почтительности к старикам, которое как будто говорит старому поколению: уважать и почитать вас мы готовы, но помните, что всё таки за нами будущность.
Несвицкий был тут же, как старый член клуба. Пьер, по приказанию жены отпустивший волоса, снявший очки и одетый по модному, но с грустным и унылым видом, ходил по залам. Его, как и везде, окружала атмосфера людей, преклонявшихся перед его богатством, и он с привычкой царствования и рассеянной презрительностью обращался с ними.
По годам он бы должен был быть с молодыми, по богатству и связям он был членом кружков старых, почтенных гостей, и потому он переходил от одного кружка к другому.
Старики из самых значительных составляли центр кружков, к которым почтительно приближались даже незнакомые, чтобы послушать известных людей. Большие кружки составлялись около графа Ростопчина, Валуева и Нарышкина. Ростопчин рассказывал про то, как русские были смяты бежавшими австрийцами и должны были штыком прокладывать себе дорогу сквозь беглецов.
Валуев конфиденциально рассказывал, что Уваров был прислан из Петербурга, для того чтобы узнать мнение москвичей об Аустерлице.
В третьем кружке Нарышкин говорил о заседании австрийского военного совета, в котором Суворов закричал петухом в ответ на глупость австрийских генералов. Шиншин, стоявший тут же, хотел пошутить, сказав, что Кутузов, видно, и этому нетрудному искусству – кричать по петушиному – не мог выучиться у Суворова; но старички строго посмотрели на шутника, давая ему тем чувствовать, что здесь и в нынешний день так неприлично было говорить про Кутузова.
Граф Илья Андреич Ростов, озабоченно, торопливо похаживал в своих мягких сапогах из столовой в гостиную, поспешно и совершенно одинаково здороваясь с важными и неважными лицами, которых он всех знал, и изредка отыскивая глазами своего стройного молодца сына, радостно останавливал на нем свой взгляд и подмигивал ему. Молодой Ростов стоял у окна с Долоховым, с которым он недавно познакомился, и знакомством которого он дорожил. Старый граф подошел к ним и пожал руку Долохову.
– Ко мне милости прошу, вот ты с моим молодцом знаком… вместе там, вместе геройствовали… A! Василий Игнатьич… здорово старый, – обратился он к проходившему старичку, но не успел еще договорить приветствия, как всё зашевелилось, и прибежавший лакей, с испуганным лицом, доложил: пожаловали!
Раздались звонки; старшины бросились вперед; разбросанные в разных комнатах гости, как встряхнутая рожь на лопате, столпились в одну кучу и остановились в большой гостиной у дверей залы.
В дверях передней показался Багратион, без шляпы и шпаги, которые он, по клубному обычаю, оставил у швейцара. Он был не в смушковом картузе с нагайкой через плечо, как видел его Ростов в ночь накануне Аустерлицкого сражения, а в новом узком мундире с русскими и иностранными орденами и с георгиевской звездой на левой стороне груди. Он видимо сейчас, перед обедом, подстриг волосы и бакенбарды, что невыгодно изменяло его физиономию. На лице его было что то наивно праздничное, дававшее, в соединении с его твердыми, мужественными чертами, даже несколько комическое выражение его лицу. Беклешов и Федор Петрович Уваров, приехавшие с ним вместе, остановились в дверях, желая, чтобы он, как главный гость, прошел вперед их. Багратион смешался, не желая воспользоваться их учтивостью; произошла остановка в дверях, и наконец Багратион всё таки прошел вперед. Он шел, не зная куда девать руки, застенчиво и неловко, по паркету приемной: ему привычнее и легче было ходить под пулями по вспаханному полю, как он шел перед Курским полком в Шенграбене. Старшины встретили его у первой двери, сказав ему несколько слов о радости видеть столь дорогого гостя, и недождавшись его ответа, как бы завладев им, окружили его и повели в гостиную. В дверях гостиной не было возможности пройти от столпившихся членов и гостей, давивших друг друга и через плечи друг друга старавшихся, как редкого зверя, рассмотреть Багратиона. Граф Илья Андреич, энергичнее всех, смеясь и приговаривая: – пусти, mon cher, пусти, пусти, – протолкал толпу, провел гостей в гостиную и посадил на средний диван. Тузы, почетнейшие члены клуба, обступили вновь прибывших. Граф Илья Андреич, проталкиваясь опять через толпу, вышел из гостиной и с другим старшиной через минуту явился, неся большое серебряное блюдо, которое он поднес князю Багратиону. На блюде лежали сочиненные и напечатанные в честь героя стихи. Багратион, увидав блюдо, испуганно оглянулся, как бы отыскивая помощи. Но во всех глазах было требование того, чтобы он покорился. Чувствуя себя в их власти, Багратион решительно, обеими руками, взял блюдо и сердито, укоризненно посмотрел на графа, подносившего его. Кто то услужливо вынул из рук Багратиона блюдо (а то бы он, казалось, намерен был держать его так до вечера и так итти к столу) и обратил его внимание на стихи. «Ну и прочту», как будто сказал Багратион и устремив усталые глаза на бумагу, стал читать с сосредоточенным и серьезным видом. Сам сочинитель взял стихи и стал читать. Князь Багратион склонил голову и слушал.
«Славь Александра век
И охраняй нам Тита на престоле,
Будь купно страшный вождь и добрый человек,
Рифей в отечестве а Цесарь в бранном поле.
Да счастливый Наполеон,
Познав чрез опыты, каков Багратион,
Не смеет утруждать Алкидов русских боле…»
Но еще он не кончил стихов, как громогласный дворецкий провозгласил: «Кушанье готово!» Дверь отворилась, загремел из столовой польский: «Гром победы раздавайся, веселися храбрый росс», и граф Илья Андреич, сердито посмотрев на автора, продолжавшего читать стихи, раскланялся перед Багратионом. Все встали, чувствуя, что обед был важнее стихов, и опять Багратион впереди всех пошел к столу. На первом месте, между двух Александров – Беклешова и Нарышкина, что тоже имело значение по отношению к имени государя, посадили Багратиона: 300 человек разместились в столовой по чинам и важности, кто поважнее, поближе к чествуемому гостю: так же естественно, как вода разливается туда глубже, где местность ниже.
Перед самым обедом граф Илья Андреич представил князю своего сына. Багратион, узнав его, сказал несколько нескладных, неловких слов, как и все слова, которые он говорил в этот день. Граф Илья Андреич радостно и гордо оглядывал всех в то время, как Багратион говорил с его сыном.
Николай Ростов с Денисовым и новым знакомцем Долоховым сели вместе почти на середине стола. Напротив них сел Пьер рядом с князем Несвицким. Граф Илья Андреич сидел напротив Багратиона с другими старшинами и угащивал князя, олицетворяя в себе московское радушие.
Труды его не пропали даром. Обеды его, постный и скоромный, были великолепны, но совершенно спокоен он всё таки не мог быть до конца обеда. Он подмигивал буфетчику, шопотом приказывал лакеям, и не без волнения ожидал каждого, знакомого ему блюда. Всё было прекрасно. На втором блюде, вместе с исполинской стерлядью (увидав которую, Илья Андреич покраснел от радости и застенчивости), уже лакеи стали хлопать пробками и наливать шампанское. После рыбы, которая произвела некоторое впечатление, граф Илья Андреич переглянулся с другими старшинами. – «Много тостов будет, пора начинать!» – шепнул он и взяв бокал в руки – встал. Все замолкли и ожидали, что он скажет.
– Здоровье государя императора! – крикнул он, и в ту же минуту добрые глаза его увлажились слезами радости и восторга. В ту же минуту заиграли: «Гром победы раздавайся».Все встали с своих мест и закричали ура! и Багратион закричал ура! тем же голосом, каким он кричал на Шенграбенском поле. Восторженный голос молодого Ростова был слышен из за всех 300 голосов. Он чуть не плакал. – Здоровье государя императора, – кричал он, – ура! – Выпив залпом свой бокал, он бросил его на пол. Многие последовали его примеру. И долго продолжались громкие крики. Когда замолкли голоса, лакеи подобрали разбитую посуду, и все стали усаживаться, и улыбаясь своему крику переговариваться. Граф Илья Андреич поднялся опять, взглянул на записочку, лежавшую подле его тарелки и провозгласил тост за здоровье героя нашей последней кампании, князя Петра Ивановича Багратиона и опять голубые глаза графа увлажились слезами. Ура! опять закричали голоса 300 гостей, и вместо музыки послышались певчие, певшие кантату сочинения Павла Ивановича Кутузова.
«Тщетны россам все препоны,
Храбрость есть побед залог,
Есть у нас Багратионы,
Будут все враги у ног» и т.д.
Только что кончили певчие, как последовали новые и новые тосты, при которых всё больше и больше расчувствовался граф Илья Андреич, и еще больше билось посуды, и еще больше кричалось. Пили за здоровье Беклешова, Нарышкина, Уварова, Долгорукова, Апраксина, Валуева, за здоровье старшин, за здоровье распорядителя, за здоровье всех членов клуба, за здоровье всех гостей клуба и наконец отдельно за здоровье учредителя обеда графа Ильи Андреича. При этом тосте граф вынул платок и, закрыв им лицо, совершенно расплакался.


Пьер сидел против Долохова и Николая Ростова. Он много и жадно ел и много пил, как и всегда. Но те, которые его знали коротко, видели, что в нем произошла в нынешний день какая то большая перемена. Он молчал всё время обеда и, щурясь и морщась, глядел кругом себя или остановив глаза, с видом совершенной рассеянности, потирал пальцем переносицу. Лицо его было уныло и мрачно. Он, казалось, не видел и не слышал ничего, происходящего вокруг него, и думал о чем то одном, тяжелом и неразрешенном.
Этот неразрешенный, мучивший его вопрос, были намеки княжны в Москве на близость Долохова к его жене и в нынешнее утро полученное им анонимное письмо, в котором было сказано с той подлой шутливостью, которая свойственна всем анонимным письмам, что он плохо видит сквозь свои очки, и что связь его жены с Долоховым есть тайна только для одного него. Пьер решительно не поверил ни намекам княжны, ни письму, но ему страшно было теперь смотреть на Долохова, сидевшего перед ним. Всякий раз, как нечаянно взгляд его встречался с прекрасными, наглыми глазами Долохова, Пьер чувствовал, как что то ужасное, безобразное поднималось в его душе, и он скорее отворачивался. Невольно вспоминая всё прошедшее своей жены и ее отношения с Долоховым, Пьер видел ясно, что то, что сказано было в письме, могло быть правда, могло по крайней мере казаться правдой, ежели бы это касалось не его жены. Пьер вспоминал невольно, как Долохов, которому было возвращено всё после кампании, вернулся в Петербург и приехал к нему. Пользуясь своими кутежными отношениями дружбы с Пьером, Долохов прямо приехал к нему в дом, и Пьер поместил его и дал ему взаймы денег. Пьер вспоминал, как Элен улыбаясь выражала свое неудовольствие за то, что Долохов живет в их доме, и как Долохов цинически хвалил ему красоту его жены, и как он с того времени до приезда в Москву ни на минуту не разлучался с ними.
«Да, он очень красив, думал Пьер, я знаю его. Для него была бы особенная прелесть в том, чтобы осрамить мое имя и посмеяться надо мной, именно потому, что я хлопотал за него и призрел его, помог ему. Я знаю, я понимаю, какую соль это в его глазах должно бы придавать его обману, ежели бы это была правда. Да, ежели бы это была правда; но я не верю, не имею права и не могу верить». Он вспоминал то выражение, которое принимало лицо Долохова, когда на него находили минуты жестокости, как те, в которые он связывал квартального с медведем и пускал его на воду, или когда он вызывал без всякой причины на дуэль человека, или убивал из пистолета лошадь ямщика. Это выражение часто было на лице Долохова, когда он смотрел на него. «Да, он бретёр, думал Пьер, ему ничего не значит убить человека, ему должно казаться, что все боятся его, ему должно быть приятно это. Он должен думать, что и я боюсь его. И действительно я боюсь его», думал Пьер, и опять при этих мыслях он чувствовал, как что то страшное и безобразное поднималось в его душе. Долохов, Денисов и Ростов сидели теперь против Пьера и казались очень веселы. Ростов весело переговаривался с своими двумя приятелями, из которых один был лихой гусар, другой известный бретёр и повеса, и изредка насмешливо поглядывал на Пьера, который на этом обеде поражал своей сосредоточенной, рассеянной, массивной фигурой. Ростов недоброжелательно смотрел на Пьера, во первых, потому, что Пьер в его гусарских глазах был штатский богач, муж красавицы, вообще баба; во вторых, потому, что Пьер в сосредоточенности и рассеянности своего настроения не узнал Ростова и не ответил на его поклон. Когда стали пить здоровье государя, Пьер задумавшись не встал и не взял бокала.
– Что ж вы? – закричал ему Ростов, восторженно озлобленными глазами глядя на него. – Разве вы не слышите; здоровье государя императора! – Пьер, вздохнув, покорно встал, выпил свой бокал и, дождавшись, когда все сели, с своей доброй улыбкой обратился к Ростову.
– А я вас и не узнал, – сказал он. – Но Ростову было не до этого, он кричал ура!
– Что ж ты не возобновишь знакомство, – сказал Долохов Ростову.
– Бог с ним, дурак, – сказал Ростов.
– Надо лелеять мужей хорошеньких женщин, – сказал Денисов. Пьер не слышал, что они говорили, но знал, что говорят про него. Он покраснел и отвернулся.
– Ну, теперь за здоровье красивых женщин, – сказал Долохов, и с серьезным выражением, но с улыбающимся в углах ртом, с бокалом обратился к Пьеру.
– За здоровье красивых женщин, Петруша, и их любовников, – сказал он.
Пьер, опустив глаза, пил из своего бокала, не глядя на Долохова и не отвечая ему. Лакей, раздававший кантату Кутузова, положил листок Пьеру, как более почетному гостю. Он хотел взять его, но Долохов перегнулся, выхватил листок из его руки и стал читать. Пьер взглянул на Долохова, зрачки его опустились: что то страшное и безобразное, мутившее его во всё время обеда, поднялось и овладело им. Он нагнулся всем тучным телом через стол: – Не смейте брать! – крикнул он.
Услыхав этот крик и увидав, к кому он относился, Несвицкий и сосед с правой стороны испуганно и поспешно обратились к Безухову.
– Полноте, полно, что вы? – шептали испуганные голоса. Долохов посмотрел на Пьера светлыми, веселыми, жестокими глазами, с той же улыбкой, как будто он говорил: «А вот это я люблю». – Не дам, – проговорил он отчетливо.
Бледный, с трясущейся губой, Пьер рванул лист. – Вы… вы… негодяй!.. я вас вызываю, – проговорил он, и двинув стул, встал из за стола. В ту самую секунду, как Пьер сделал это и произнес эти слова, он почувствовал, что вопрос о виновности его жены, мучивший его эти последние сутки, был окончательно и несомненно решен утвердительно. Он ненавидел ее и навсегда был разорван с нею. Несмотря на просьбы Денисова, чтобы Ростов не вмешивался в это дело, Ростов согласился быть секундантом Долохова, и после стола переговорил с Несвицким, секундантом Безухова, об условиях дуэли. Пьер уехал домой, а Ростов с Долоховым и Денисовым до позднего вечера просидели в клубе, слушая цыган и песенников.
– Так до завтра, в Сокольниках, – сказал Долохов, прощаясь с Ростовым на крыльце клуба.
– И ты спокоен? – спросил Ростов…
Долохов остановился. – Вот видишь ли, я тебе в двух словах открою всю тайну дуэли. Ежели ты идешь на дуэль и пишешь завещания да нежные письма родителям, ежели ты думаешь о том, что тебя могут убить, ты – дурак и наверно пропал; а ты иди с твердым намерением его убить, как можно поскорее и повернее, тогда всё исправно. Как мне говаривал наш костромской медвежатник: медведя то, говорит, как не бояться? да как увидишь его, и страх прошел, как бы только не ушел! Ну так то и я. A demain, mon cher! [До завтра, мой милый!]
На другой день, в 8 часов утра, Пьер с Несвицким приехали в Сокольницкий лес и нашли там уже Долохова, Денисова и Ростова. Пьер имел вид человека, занятого какими то соображениями, вовсе не касающимися до предстоящего дела. Осунувшееся лицо его было желто. Он видимо не спал ту ночь. Он рассеянно оглядывался вокруг себя и морщился, как будто от яркого солнца. Два соображения исключительно занимали его: виновность его жены, в которой после бессонной ночи уже не оставалось ни малейшего сомнения, и невинность Долохова, не имевшего никакой причины беречь честь чужого для него человека. «Может быть, я бы то же самое сделал бы на его месте, думал Пьер. Даже наверное я бы сделал то же самое; к чему же эта дуэль, это убийство? Или я убью его, или он попадет мне в голову, в локоть, в коленку. Уйти отсюда, бежать, зарыться куда нибудь», приходило ему в голову. Но именно в те минуты, когда ему приходили такие мысли. он с особенно спокойным и рассеянным видом, внушавшим уважение смотревшим на него, спрашивал: «Скоро ли, и готово ли?»
Когда всё было готово, сабли воткнуты в снег, означая барьер, до которого следовало сходиться, и пистолеты заряжены, Несвицкий подошел к Пьеру.
– Я бы не исполнил своей обязанности, граф, – сказал он робким голосом, – и не оправдал бы того доверия и чести, которые вы мне сделали, выбрав меня своим секундантом, ежели бы я в эту важную минуту, очень важную минуту, не сказал вам всю правду. Я полагаю, что дело это не имеет достаточно причин, и что не стоит того, чтобы за него проливать кровь… Вы были неправы, не совсем правы, вы погорячились…
– Ах да, ужасно глупо… – сказал Пьер.
– Так позвольте мне передать ваше сожаление, и я уверен, что наши противники согласятся принять ваше извинение, – сказал Несвицкий (так же как и другие участники дела и как и все в подобных делах, не веря еще, чтобы дело дошло до действительной дуэли). – Вы знаете, граф, гораздо благороднее сознать свою ошибку, чем довести дело до непоправимого. Обиды ни с одной стороны не было. Позвольте мне переговорить…
– Нет, об чем же говорить! – сказал Пьер, – всё равно… Так готово? – прибавил он. – Вы мне скажите только, как куда ходить, и стрелять куда? – сказал он, неестественно кротко улыбаясь. – Он взял в руки пистолет, стал расспрашивать о способе спуска, так как он до сих пор не держал в руках пистолета, в чем он не хотел сознаваться. – Ах да, вот так, я знаю, я забыл только, – говорил он.
– Никаких извинений, ничего решительно, – говорил Долохов Денисову, который с своей стороны тоже сделал попытку примирения, и тоже подошел к назначенному месту.