Билль

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Билль (англ. bill; от среднев. лат. libellus) — слово, означавшее первоначально рукопись, грамоту и получившее впоследствии в английском юридическом языке весьма разнообразное значение: под ним стали понимать разные бумаги, относящиеся к администрации, торговле, судопроизводству и т. п. Главным образом под Б. разумеют предложение об издании нового закона или постановления, вносимое в одну из палат, или же, в наиболее обширном смысле — сам закон или постановление.

Также заёмные письма называются меновыми Б. — В. of exchange, купчие на движимые имущества, по совершении которых, по английскому праву, право собственности тотчас же переходит на покупателя — B. of sale, фактура и росписи отправляемых товаров — В. of lading; обвинительный акт — В. of indictment; судебная жалоба — В. of complaint, судебный протокол — В. of chancery. Когда большое жюри признает, что известное уголовное обвинение подлежит разбору ассизов, то издаёт об этом так называемый true В., в противном случае оно признает обвинение неосновательным (Not found). В прежнем английском судопроизводстве, в тех случаях, когда судья, излагая дело присяжным неправильно, по ошибке или с умыслом неправильно применял или толковал закон, сторонам предоставлялось право требовать от него приложения своей печати к так называемому В. of exception, последствием чего является перенос дела в высшее судебное установление. Мидльсекским Б. (В. of Middlesex) называли приказ суда королевской скамьи (Court of the King’s Bench) шерифу Мидльсекского графства, не входившего в состав округов Вестминстерских судов, о приводе в определённый срок обвиняемого для разбора дела в Вестминстер.





История парламентских биллей

История Б. связана с развитием парламента, а главным образом палаты общин. До воцарения Ланкастерского дома палата общин сравнительно с палатою лордов занимала низшее положение и её влияние на государственное управление было весьма незначительно. Первоначально, как города так и мелкие землевладельцы (country gentry) смотрели на право представительства, как на тяжелую обязанность, нередко покупали грамоты, увольнявшие от присылки депутатов, а иногда брали с последних залоги в обеспечение явки. С другой стороны общины заранее соглашались на то, что королю угодно будет приказать по совещании с великими и мудрыми особами его совета. Такое положение дел не могло не принижать значения нижней палаты и давало королям возможность нередко нарушать народные права. Так, Эдуард III раз даже сам назначил депутатов, а в 1347 году все налоги были вотированы одними лордами.

С вступлением на престол Ланкастеров значение нижней палаты возрастает, она получает право законодательного почина. Ранние общины излагали свои желания законодательных реформ в особых прошениях (петициях), утверждение, изменение или совершенное устранение которых вполне зависело от короля. Обыкновенно, если король предполагал отказать в таком ходатайстве, он отвечал формулою: «le Roy s’aviser", то есть что он посоветуется об этом с своим советом. Уже со времён Эдуарда III общины начинают понимать эту формулу вежливого отказа в её буквальном смысле и повторяют свои требования, если они не исполнялись по истечении определённого промежутка времени. Однако, в течение всего этого царствования все заявления общин являются все ещё прошениями, и просительная форма их редакции сохраняется даже после облечения их в законную силу путём королевского утверждения, выраженного формулой: «le Roy le veult" (король этого желает).

Со второго же года царствования Генриха IV общины стали заявлять неудовольствие на то, что король, утверждая представленные ему в форме петиции законодательные проекты, часто изменял их содержание, что вызвало в 1415 году издание постановления, по которому ни один закон не мог быть впредь издаваем без согласия общин, к представляемым последними петициям нельзя было делать каких-либо прибавок или урезок, а следовало лишь или принимать их всецело, либо совсем отвергать. С тех пор заявляемые общинами ходатайства обратились в билли, то есть предлагаемые общинами на утверждение правительственной власти законопроекты, и установилось деление законодательных актов на две категории, именно статуты (statutes) — законы, обусловленные согласием парламента и Риты (writ — грамота, указ) — распоряжения, зависящие от самоличного усмотрения короля, называемые в старину также ассизами (assises) или конституциями (constitutions). Издание и отмена последних предоставлялись королю в тех случаях, когда дело шло не об установлении или отмене нового законодательного начала, а лишь о надлежащем применении или приведении в исполнение существующего закона; в этих пределах воля его получала законодательную силу даже до момента внесения её в палату, но распоряжения эти стояли в зависимости от законодательной власти парламента, могущего парализовать их силу изданием нового закона, в отмену разъясненного королевским постановлением, и потому имели лишь временный характер. Таким образом установилось ясное разграничение между законодательною и исполнительною властью с предоставлением первой парламенту, а второй королю. Это начало так глубоко укоренилось в государственной жизни Англии, что наступившая затем эпоха развития абсолютизма, сделавшая парламент послушным орудием королевских стремлений, не в силах была его поколебать, а все политические и религиозные смуты и перевороты, закончившиеся революцией 1688 года, способствовали лишь окончательному его торжеству.

В течение XVIII столетия значение английского парламента всё более и более увеличивается, причём главная руководящая роль переходит на сторону нижней палаты. Параллельно этому усиливается законодательная деятельность парламента, доказательством чего служит возрастающее количество датированных им законоположений. Так, в царствование Вильгельма III и Марии II (1688—1702) было вотировано 783 статута; в царствование Анны (1702—1714) — 949; Георга (1714—1727) — 758; Георга II (1727—1760) — 2791; Георга III (1760—1820) — 14800; Георга IV (18201830) — 3223; Вильгельма IV (1830—1837) — 1862.К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 5352 дня]

Билли частные (private В.) или общественные (public В.).

Билли бывают двух родов: частные (private В.) или общественные (public В.). Первые являются законодательными актами, относящимися к юридической жизни частных лиц или учреждений и издаваемыми по их о том просьбе, которая представляется той или другой палате одним из её членов. Первым таким частным Б. считают парламентский акт 1266, которым под угрозою духовных и светских наказаний воспрещалось почитать святым или праведником графа Лей честерского, умершего в отлучении от церкви. В старину такого рода Б. рассматривались первоначально палатою в полном составе, причём высказаться за или против данного Б. могли все её члены; затем палата для этой цели стала назначать комиссии, состав которых часто менялся. В XVII ст. частные Б. обсуждались в "открытых комитетах:, то есть таких, в которых могли участвовать по своему усмотрению все члены как нижней, так и верхней палаты. В 1839 этот открытый комитет был заменен выборным, а в 1855 доступ в него был закрыт всем тем, которые были заинтересованы в проведении данного билля и наконец число его членов было ограничено четырьмя, причём голосу председателя давался перевес в случае разделения голосов поровну. Многочисленность этих частных Б. (в нынешнем веке парламентом было вотировано около 20000) заставила парламент отказаться от обсуждения известных их категорий, предоставив административным органам право издавать в известных случаях свои по этим предметам распоряжения, из которых одни должны были быть утверждаемы парламентом, другие получали обязательную силу, если в продолжение определённого срока не были им отменены. С 1868 стали различать два вида частных Б.: местные и личные. Все представленные парламенту частные Б. распределяются обыкновенно поровну между обеими палатами, причём однако в палату общин поступают непременно те из них, которые имеют отношение к раскладке и взиманию налогов, в палату же лордов — все Б., касающиеся восстановления чести. Публичными биллями (public bills) называются те, которые имеют в виду общественные нужды целого народа и касаются вопросов общего законодательства и государственного управления. Инициатива подобных Б. принадлежит обеим палатам и каждому из их членов. Король, имеющий право издавать указы по предметам, относящимся к предоставленной ему исполнительной власти, должен обращаться к парламенту всякий раз, когда он предполагает изменить писанный закон или обычай, установить наказуемость какого-либо преступного деяния или наложить на граждан какую-либо повинность. Это право законодательного почина представитель верховной власти осуществляет путём указания в тронной речи, произносимой или прочитываемой при открытии каждой парламентской сессии, на те законопроекты, которые предполагается подвергнуть обсуждению парламента, или же посредством сообщения этих законопроектов в особых посланиях, адресованных в течение сессии той или другой, или же обеим вместе палатам. Министрам, как членам нижней палаты, также принадлежит право представления своих проектов хотя бы последние и не были намечены в тронной речи. Отдельные члены той или другой палаты на практике редко непосредственно пользуются правом инициативы в виду того, что если министерство одобряет их предположение, то лучшим средством проведения его является предоставление внесения соответствующего билля самому министерству, если же последнее не одобряет его, то достижение цели возможно лишь в том случае, когда палата готова низвергнуть министерство. Если Б., предложенный одним из членов палаты не оспаривается министерством. но и не поддерживается им, то он обсуждается палатой по средам, причём в эти дни заседание обязательно закрывается в шесть часов и заранее назначены на каждый из них подлежащие обсуждению билли, почему билль, недатированный в день обсуждения, откладывается до следующего дня, то есть в сущности до следующей сессии. Каждая из палат возбуждает законодательные вопросы, или постановляя, что относящийся к какому либо предмету Б. должен быть представлен на её обсуждение, или принимая вотированную ею резолюцию и определяя, что ей должна быть дана законная сила, или же уполномочивая председателя комитетов внести Б., представление которого было ему поручено комитетом. Чаще всего однако составлению законопроекта предшествует особое исследование, возбуждаемое то правительством, назначающим для этого королевскую комиссию, то одною из палат или же обеими вместе, сообща избирающими для этой цели смешанную комиссию. Пэры, не входящие в состав членов палаты лордов, могут присутствовать в подобных заседаниях, но без права голоса, точно также как и члены палаты общин — на заседаниях назначаемых ею комиссий. Допущение посторонних лиц при выслушивании показаний свидетелей зависит от усмотрения комиссии, но совещания её обязательно должны происходить при закрытых дверях. Комиссия вправе допрашивать в качестве свидетелей членов другой палаты лишь с разрешения последней. После достаточного исследования подлежащего обсуждению вопроса председатель комиссии изготовляет свой доклад и ряд предполагаемых резолюций, которые раздаются всем членам. Последние обсуждают и вотируют сначала каждую из них в отдельности, а затем всю их совокупность, после чего задача комиссии считается исполненною и она сама собой упраздняется. Всякий билль может быть представлен той или другой палате, хотя Б. касающиеся налогов поступают непременно в нижнюю палату, билли же, относящиеся до привилегий или порядка производства той или другой палаты, рассматриваются первоначально той из них, которая в том заинтересована. Что касается самого порядка обсуждения и голосования билля, то необходимо заметить, что производство это в общих чертах одинаково в обеих палатах. Оно заключается в следующем: один из членов палаты общин сообщает последней, что он намерен в определённый день обратиться к ней с ходатайством о разрешении ему внести Б.; это ходатайство (Motion) излагается устно, и если оно уважено, Б. вносится в палату, которая, распорядившись о напечатании его, назначает день первого чтения, после которого обсуждается и вотируется принципиальный вопрос о принятии Б. или устранения его в целости, не входя в рассмотрение отдельных его частей и положений, и, в случае принятая его в общих чертах, назначается день второго чтения. В этот день обсуждаются отдельные части и подробности билля, что предварительно поручается особой комиссии, а затем в более важных случаях ещё и «комитету» (comitee), в который превращается палата в полном своём составе, председательствует же вместо спикера, принимающего участие в прениях и голосовании особое, состоящее на жаловании и юридически образованное лицо (chairmen). Рассмотренный комитетом билль со всеми сделанными в нём изменениями и дополнениями (amendements) снова поступает на обсуждение палаты. Если последняя находит нужным внести в редактированный комитетом Б. значительные изменения или дополнения, то возвращает его в комитет; если же она соглашается с его редакцией или вводить лишь незначительные изменения или дополнения, то распоряжается о переописании билля большим шрифтом на пергаменте (engrossed) и назначает день третьего чтения, после которого, если Б. принят большинством палаты, он вносится клерком в палату лордов. Вотированные же после третьего чтения дополнения переписываются на отдельном листе пергамента (rider), который приобщается к первому. Палата лордов немедленно заслушивает его в первом чтении, но не обсуждает до тех пор, пока кто-нибудь из лордов в одну из двенадцати ближайших сессий не предложит назначения второго чтения. Если в означенный срок этого не последует, то Б. устраняется. После второго чтения палата предписывает рассмотрение Б. в комитете лордов, а затем он снова возвращается в палату и вотируется после третьего чтения. Если верхней палатой вводятся в принятый палатою общин текст билля какие либо изменения, то таковые сообщаются последней и вотируются ею каждое в отдельности. Если изменения приняты, то Б. возвращается в палату лордов, в противном случае назначается комиссия, на обязанность которой возлагается выяснить мотивы отказа от принятия всех или некоторых изменений. Если после сего верхняя палата, обсудив представление нижней, отказывается от своих изменений, то Б. поступает на утверждение короля, в случае же разноглася между палатами он считается провалившимся (dropped). Королевское утверждение, придающее Б. законную силу, сообщается лично или письменно с приложением большой королевской печати. Письменная форма утверждена была в первый раз применена Генрихом VIII к Б осуждавшему королеву Екатерину. Словесное утверждение даётся королём в заседании верхней палаты, куда приглашаются и члены палаты общин в котором прочитывается Б., утверждённый королевским решением, выражаемым древними норманном и французскими формулами, различными, смотря по содержанию данного Б. Так, публичный Б. утверждается словами: «Le roye (la reine) ie veult» (король или королева этого желает), частный Б. — «Soit fait comme il est desire» (да будет сделано, как этого желают), Б. устанавливающий какие-либо налоги и повинности (Money В.) — «Le roye (la reine) remercie ses loyals snjets, accepte leur benevolence et ainsi le venit» (король или королева благодарит своих верных подданных, принимает их добровольное приношение и желает того). Вежливой формулой отказа в утверждении осталась по прежнему «le roye s’aYisera». Правом не утверждения Б. особенно часто пользовалась королева Елисавета, устранившая однажды 48 Б. в одну сессию, впоследствии (1792) его осуществлял Вильгельм III по отношению к Б. о трёхлетнем сроке парламента, который, однако, был им утверждён в 1794 году. В большинстве случаев правительство стремится к достижению своих целей путём обеспечения себе большинства голосов в обеих палатах в обыкновенно устраняет не одобряемые им Б., добившись неблагоприятного для них голосования верхней палаты. Для вносимых министрами Б. по важнейшим вопросам обыкновенно заранее испрашивается высочайшее утверждение. Отдельные Б. называются обыкновенно по предмету, составляющему их содержание. Некоторые из них приобрели особенную известность в истории, благодаря той важной роли, которую они играли в религиозной и политической жизни народа. К числу последних, между прочим, принадлежат: Б. шести статей, Б. тридцати девяти статей, Б. прав и Б. реформы.

См.также

Напишите отзыв о статье "Билль"

Литература


Отрывок, характеризующий Билль

– Неприятель отбит на левом и поражен на правом фланге. Ежели вы плохо видели, милостивый государь, то не позволяйте себе говорить того, чего вы не знаете. Извольте ехать к генералу Барклаю и передать ему назавтра мое непременное намерение атаковать неприятеля, – строго сказал Кутузов. Все молчали, и слышно было одно тяжелое дыхание запыхавшегося старого генерала. – Отбиты везде, за что я благодарю бога и наше храброе войско. Неприятель побежден, и завтра погоним его из священной земли русской, – сказал Кутузов, крестясь; и вдруг всхлипнул от наступивших слез. Вольцоген, пожав плечами и скривив губы, молча отошел к стороне, удивляясь uber diese Eingenommenheit des alten Herrn. [на это самодурство старого господина. (нем.) ]
– Да, вот он, мой герой, – сказал Кутузов к полному красивому черноволосому генералу, который в это время входил на курган. Это был Раевский, проведший весь день на главном пункте Бородинского поля.
Раевский доносил, что войска твердо стоят на своих местах и что французы не смеют атаковать более. Выслушав его, Кутузов по французски сказал:
– Vous ne pensez donc pas comme lesautres que nous sommes obliges de nous retirer? [Вы, стало быть, не думаете, как другие, что мы должны отступить?]
– Au contraire, votre altesse, dans les affaires indecises c'est loujours le plus opiniatre qui reste victorieux, – отвечал Раевский, – et mon opinion… [Напротив, ваша светлость, в нерешительных делах остается победителем тот, кто упрямее, и мое мнение…]
– Кайсаров! – крикнул Кутузов своего адъютанта. – Садись пиши приказ на завтрашний день. А ты, – обратился он к другому, – поезжай по линии и объяви, что завтра мы атакуем.
Пока шел разговор с Раевским и диктовался приказ, Вольцоген вернулся от Барклая и доложил, что генерал Барклай де Толли желал бы иметь письменное подтверждение того приказа, который отдавал фельдмаршал.
Кутузов, не глядя на Вольцогена, приказал написать этот приказ, который, весьма основательно, для избежания личной ответственности, желал иметь бывший главнокомандующий.
И по неопределимой, таинственной связи, поддерживающей во всей армии одно и то же настроение, называемое духом армии и составляющее главный нерв войны, слова Кутузова, его приказ к сражению на завтрашний день, передались одновременно во все концы войска.
Далеко не самые слова, не самый приказ передавались в последней цепи этой связи. Даже ничего не было похожего в тех рассказах, которые передавали друг другу на разных концах армии, на то, что сказал Кутузов; но смысл его слов сообщился повсюду, потому что то, что сказал Кутузов, вытекало не из хитрых соображений, а из чувства, которое лежало в душе главнокомандующего, так же как и в душе каждого русского человека.
И узнав то, что назавтра мы атакуем неприятеля, из высших сфер армии услыхав подтверждение того, чему они хотели верить, измученные, колеблющиеся люди утешались и ободрялись.


Полк князя Андрея был в резервах, которые до второго часа стояли позади Семеновского в бездействии, под сильным огнем артиллерии. Во втором часу полк, потерявший уже более двухсот человек, был двинут вперед на стоптанное овсяное поле, на тот промежуток между Семеновским и курганной батареей, на котором в этот день были побиты тысячи людей и на который во втором часу дня был направлен усиленно сосредоточенный огонь из нескольких сот неприятельских орудий.
Не сходя с этого места и не выпустив ни одного заряда, полк потерял здесь еще третью часть своих людей. Спереди и в особенности с правой стороны, в нерасходившемся дыму, бубухали пушки и из таинственной области дыма, застилавшей всю местность впереди, не переставая, с шипящим быстрым свистом, вылетали ядра и медлительно свистевшие гранаты. Иногда, как бы давая отдых, проходило четверть часа, во время которых все ядра и гранаты перелетали, но иногда в продолжение минуты несколько человек вырывало из полка, и беспрестанно оттаскивали убитых и уносили раненых.
С каждым новым ударом все меньше и меньше случайностей жизни оставалось для тех, которые еще не были убиты. Полк стоял в батальонных колоннах на расстоянии трехсот шагов, но, несмотря на то, все люди полка находились под влиянием одного и того же настроения. Все люди полка одинаково были молчаливы и мрачны. Редко слышался между рядами говор, но говор этот замолкал всякий раз, как слышался попавший удар и крик: «Носилки!» Большую часть времени люди полка по приказанию начальства сидели на земле. Кто, сняв кивер, старательно распускал и опять собирал сборки; кто сухой глиной, распорошив ее в ладонях, начищал штык; кто разминал ремень и перетягивал пряжку перевязи; кто старательно расправлял и перегибал по новому подвертки и переобувался. Некоторые строили домики из калмыжек пашни или плели плетеночки из соломы жнивья. Все казались вполне погружены в эти занятия. Когда ранило и убивало людей, когда тянулись носилки, когда наши возвращались назад, когда виднелись сквозь дым большие массы неприятелей, никто не обращал никакого внимания на эти обстоятельства. Когда же вперед проезжала артиллерия, кавалерия, виднелись движения нашей пехоты, одобрительные замечания слышались со всех сторон. Но самое большое внимание заслуживали события совершенно посторонние, не имевшие никакого отношения к сражению. Как будто внимание этих нравственно измученных людей отдыхало на этих обычных, житейских событиях. Батарея артиллерии прошла пред фронтом полка. В одном из артиллерийских ящиков пристяжная заступила постромку. «Эй, пристяжную то!.. Выправь! Упадет… Эх, не видят!.. – по всему полку одинаково кричали из рядов. В другой раз общее внимание обратила небольшая коричневая собачонка с твердо поднятым хвостом, которая, бог знает откуда взявшись, озабоченной рысцой выбежала перед ряды и вдруг от близко ударившего ядра взвизгнула и, поджав хвост, бросилась в сторону. По всему полку раздалось гоготанье и взвизги. Но развлечения такого рода продолжались минуты, а люди уже более восьми часов стояли без еды и без дела под непроходящим ужасом смерти, и бледные и нахмуренные лица все более бледнели и хмурились.
Князь Андрей, точно так же как и все люди полка, нахмуренный и бледный, ходил взад и вперед по лугу подле овсяного поля от одной межи до другой, заложив назад руки и опустив голову. Делать и приказывать ему нечего было. Все делалось само собою. Убитых оттаскивали за фронт, раненых относили, ряды смыкались. Ежели отбегали солдаты, то они тотчас же поспешно возвращались. Сначала князь Андрей, считая своею обязанностью возбуждать мужество солдат и показывать им пример, прохаживался по рядам; но потом он убедился, что ему нечему и нечем учить их. Все силы его души, точно так же как и каждого солдата, были бессознательно направлены на то, чтобы удержаться только от созерцания ужаса того положения, в котором они были. Он ходил по лугу, волоча ноги, шаршавя траву и наблюдая пыль, которая покрывала его сапоги; то он шагал большими шагами, стараясь попадать в следы, оставленные косцами по лугу, то он, считая свои шаги, делал расчеты, сколько раз он должен пройти от межи до межи, чтобы сделать версту, то ошмурыгывал цветки полыни, растущие на меже, и растирал эти цветки в ладонях и принюхивался к душисто горькому, крепкому запаху. Изо всей вчерашней работы мысли не оставалось ничего. Он ни о чем не думал. Он прислушивался усталым слухом все к тем же звукам, различая свистенье полетов от гула выстрелов, посматривал на приглядевшиеся лица людей 1 го батальона и ждал. «Вот она… эта опять к нам! – думал он, прислушиваясь к приближавшемуся свисту чего то из закрытой области дыма. – Одна, другая! Еще! Попало… Он остановился и поглядел на ряды. „Нет, перенесло. А вот это попало“. И он опять принимался ходить, стараясь делать большие шаги, чтобы в шестнадцать шагов дойти до межи.
Свист и удар! В пяти шагах от него взрыло сухую землю и скрылось ядро. Невольный холод пробежал по его спине. Он опять поглядел на ряды. Вероятно, вырвало многих; большая толпа собралась у 2 го батальона.
– Господин адъютант, – прокричал он, – прикажите, чтобы не толпились. – Адъютант, исполнив приказание, подходил к князю Андрею. С другой стороны подъехал верхом командир батальона.
– Берегись! – послышался испуганный крик солдата, и, как свистящая на быстром полете, приседающая на землю птичка, в двух шагах от князя Андрея, подле лошади батальонного командира, негромко шлепнулась граната. Лошадь первая, не спрашивая того, хорошо или дурно было высказывать страх, фыркнула, взвилась, чуть не сронив майора, и отскакала в сторону. Ужас лошади сообщился людям.
– Ложись! – крикнул голос адъютанта, прилегшего к земле. Князь Андрей стоял в нерешительности. Граната, как волчок, дымясь, вертелась между ним и лежащим адъютантом, на краю пашни и луга, подле куста полыни.
«Неужели это смерть? – думал князь Андрей, совершенно новым, завистливым взглядом глядя на траву, на полынь и на струйку дыма, вьющуюся от вертящегося черного мячика. – Я не могу, я не хочу умереть, я люблю жизнь, люблю эту траву, землю, воздух… – Он думал это и вместе с тем помнил о том, что на него смотрят.
– Стыдно, господин офицер! – сказал он адъютанту. – Какой… – он не договорил. В одно и то же время послышался взрыв, свист осколков как бы разбитой рамы, душный запах пороха – и князь Андрей рванулся в сторону и, подняв кверху руку, упал на грудь.
Несколько офицеров подбежало к нему. С правой стороны живота расходилось по траве большое пятно крови.
Вызванные ополченцы с носилками остановились позади офицеров. Князь Андрей лежал на груди, опустившись лицом до травы, и, тяжело, всхрапывая, дышал.
– Ну что стали, подходи!
Мужики подошли и взяли его за плечи и ноги, но он жалобно застонал, и мужики, переглянувшись, опять отпустили его.
– Берись, клади, всё одно! – крикнул чей то голос. Его другой раз взяли за плечи и положили на носилки.
– Ах боже мой! Боже мой! Что ж это?.. Живот! Это конец! Ах боже мой! – слышались голоса между офицерами. – На волосок мимо уха прожужжала, – говорил адъютант. Мужики, приладивши носилки на плечах, поспешно тронулись по протоптанной ими дорожке к перевязочному пункту.
– В ногу идите… Э!.. мужичье! – крикнул офицер, за плечи останавливая неровно шедших и трясущих носилки мужиков.
– Подлаживай, что ль, Хведор, а Хведор, – говорил передний мужик.
– Вот так, важно, – радостно сказал задний, попав в ногу.
– Ваше сиятельство? А? Князь? – дрожащим голосом сказал подбежавший Тимохин, заглядывая в носилки.
Князь Андрей открыл глаза и посмотрел из за носилок, в которые глубоко ушла его голова, на того, кто говорил, и опять опустил веки.
Ополченцы принесли князя Андрея к лесу, где стояли фуры и где был перевязочный пункт. Перевязочный пункт состоял из трех раскинутых, с завороченными полами, палаток на краю березника. В березнике стояла фуры и лошади. Лошади в хребтугах ели овес, и воробьи слетали к ним и подбирали просыпанные зерна. Воронья, чуя кровь, нетерпеливо каркая, перелетали на березах. Вокруг палаток, больше чем на две десятины места, лежали, сидели, стояли окровавленные люди в различных одеждах. Вокруг раненых, с унылыми и внимательными лицами, стояли толпы солдат носильщиков, которых тщетно отгоняли от этого места распоряжавшиеся порядком офицеры. Не слушая офицеров, солдаты стояли, опираясь на носилки, и пристально, как будто пытаясь понять трудное значение зрелища, смотрели на то, что делалось перед ними. Из палаток слышались то громкие, злые вопли, то жалобные стенания. Изредка выбегали оттуда фельдшера за водой и указывали на тех, который надо было вносить. Раненые, ожидая у палатки своей очереди, хрипели, стонали, плакали, кричали, ругались, просили водки. Некоторые бредили. Князя Андрея, как полкового командира, шагая через неперевязанных раненых, пронесли ближе к одной из палаток и остановились, ожидая приказания. Князь Андрей открыл глаза и долго не мог понять того, что делалось вокруг него. Луг, полынь, пашня, черный крутящийся мячик и его страстный порыв любви к жизни вспомнились ему. В двух шагах от него, громко говоря и обращая на себя общее внимание, стоял, опершись на сук и с обвязанной головой, высокий, красивый, черноволосый унтер офицер. Он был ранен в голову и ногу пулями. Вокруг него, жадно слушая его речь, собралась толпа раненых и носильщиков.
– Мы его оттеда как долбанули, так все побросал, самого короля забрали! – блестя черными разгоряченными глазами и оглядываясь вокруг себя, кричал солдат. – Подойди только в тот самый раз лезервы, его б, братец ты мой, звания не осталось, потому верно тебе говорю…
Князь Андрей, так же как и все окружавшие рассказчика, блестящим взглядом смотрел на него и испытывал утешительное чувство. «Но разве не все равно теперь, – подумал он. – А что будет там и что такое было здесь? Отчего мне так жалко было расставаться с жизнью? Что то было в этой жизни, чего я не понимал и не понимаю».


Один из докторов, в окровавленном фартуке и с окровавленными небольшими руками, в одной из которых он между мизинцем и большим пальцем (чтобы не запачкать ее) держал сигару, вышел из палатки. Доктор этот поднял голову и стал смотреть по сторонам, но выше раненых. Он, очевидно, хотел отдохнуть немного. Поводив несколько времени головой вправо и влево, он вздохнул и опустил глаза.
– Ну, сейчас, – сказал он на слова фельдшера, указывавшего ему на князя Андрея, и велел нести его в палатку.
В толпе ожидавших раненых поднялся ропот.
– Видно, и на том свете господам одним жить, – проговорил один.
Князя Андрея внесли и положили на только что очистившийся стол, с которого фельдшер споласкивал что то. Князь Андрей не мог разобрать в отдельности того, что было в палатке. Жалобные стоны с разных сторон, мучительная боль бедра, живота и спины развлекали его. Все, что он видел вокруг себя, слилось для него в одно общее впечатление обнаженного, окровавленного человеческого тела, которое, казалось, наполняло всю низкую палатку, как несколько недель тому назад в этот жаркий, августовский день это же тело наполняло грязный пруд по Смоленской дороге. Да, это было то самое тело, та самая chair a canon [мясо для пушек], вид которой еще тогда, как бы предсказывая теперешнее, возбудил в нем ужас.
В палатке было три стола. Два были заняты, на третий положили князя Андрея. Несколько времени его оставили одного, и он невольно увидал то, что делалось на других двух столах. На ближнем столе сидел татарин, вероятно, казак – по мундиру, брошенному подле. Четверо солдат держали его. Доктор в очках что то резал в его коричневой, мускулистой спине.
– Ух, ух, ух!.. – как будто хрюкал татарин, и вдруг, подняв кверху свое скуластое черное курносое лицо, оскалив белые зубы, начинал рваться, дергаться и визжат ь пронзительно звенящим, протяжным визгом. На другом столе, около которого толпилось много народа, на спине лежал большой, полный человек с закинутой назад головой (вьющиеся волоса, их цвет и форма головы показались странно знакомы князю Андрею). Несколько человек фельдшеров навалились на грудь этому человеку и держали его. Белая большая полная нога быстро и часто, не переставая, дергалась лихорадочными трепетаниями. Человек этот судорожно рыдал и захлебывался. Два доктора молча – один был бледен и дрожал – что то делали над другой, красной ногой этого человека. Управившись с татарином, на которого накинули шинель, доктор в очках, обтирая руки, подошел к князю Андрею. Он взглянул в лицо князя Андрея и поспешно отвернулся.
– Раздеть! Что стоите? – крикнул он сердито на фельдшеров.
Самое первое далекое детство вспомнилось князю Андрею, когда фельдшер торопившимися засученными руками расстегивал ему пуговицы и снимал с него платье. Доктор низко нагнулся над раной, ощупал ее и тяжело вздохнул. Потом он сделал знак кому то. И мучительная боль внутри живота заставила князя Андрея потерять сознание. Когда он очнулся, разбитые кости бедра были вынуты, клоки мяса отрезаны, и рана перевязана. Ему прыскали в лицо водою. Как только князь Андрей открыл глаза, доктор нагнулся над ним, молча поцеловал его в губы и поспешно отошел.