Битва за Хаман

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Битва за Хаман
Основной конфликт: часть обороны Пусанского периметра, Корейская война

1950 г. Хаман. Позиции 24-го пехотного полка слева к западу от города.Haman in 1950.
Дата

31 августа — 19 сентября 1950

Место

уезд Хаман, Южная Корея

Итог

победа сил ООН

Противники
ООН Северная Корея
Командующие
Уильям Б. Кин Пан Хо Сан
Силы сторон
25-я пехотная дивизия:
24-й пехотный полк
27-й пехотный полк
полиция


ООН:5,5 тыс.

6-я дивизия
КНА:10 тыс.
Потери
150 убитых
400 раненых
8 тыс. убитых, пленных или дезертировавших[~ 1]
  1. Известны только общие северокорейские потери в битве за Масан, частью этого сражения является битва за Хаман. Оценить потери северокорейцев в битве за Хаман практически невозможно.
 
Оборона Пусанского периметра

Битва за Хаман - один из боёв в ходе масштабного сражения за Пусанский периметр между силами ООН и Северной Кореи в начальной стадии Корейской войны с 31 августа по 19 сентября 1950 в уезде Хаман Южной Кореи. Битва закончилась победой сил ООН после того как многочисленные войска США и Республики Корея отразили мощную атаку КНА на город Хаман.

24-й пехотный полк армии США, оборонявший Масан в ходе битвы за Масан, растянулся в длинную линию вдоль хребта к западу от города у Хамана. Когда 6-я дивизия КНА атаковала город, американские войска, отражая вражеское наступление, вступили в недельную битву, где 24-й пехотный полк показал себя плохо и на помощь ему были переброшены другие американские части. Ситуация оставалась тупиковой, пока не последовала контратака сил ООН, высадившихся в Инчхоне, что привело к отступлению КНА от Масана.





Предыстория

Начало войны

После начала Корейской войны 25 июня 1950 после вторжения северокорейцев на территорию Южной Кореи ООН проголосовала за отправку войск на помощь Южной Кореи. США, будучи членом ООН, решили послать сухопутные войска на Корейский полуостров с целью отразить северокорейское вторжение и предотвратить коллапс Южной Кореи. Однако после окончания Второй мировой войны пятью годами раньше американские силы на Дальнем Востоке подверглись значительному сокращению. К этому времени ближе всего к месту конфликта находилась 24-я пехотная дивизия, расквартированная в Японии. Дивизия не была в полном составе, большинство её экипировки устарело ввиду сокращения расходов на военные нужды. Несмотря на это, 24-я дивизия получила приказ отправляться в Южную Корею. Тем не менее, командование столкнулось с множеством проблем. Дивизия была плохо экипирована, многие батальоны насчитывали только по две роты пехоты (согласно правилам должно было быть три роты). Штабная рота и вспомогательный взвод также не соответствовали численности, что значительно снижало их эффективность. Большая часть солдат дивизии не обладала боевым опытом и привыкла к удобной жизни в оккупированной Японии. Только треть офицеров боевой группы и только каждый шестой солдат обладали боевым опытом второй мировой войны. Тем не менее, большинство из них добровольно вызвались служить в боевой группе. У каждого солдата было только 120 патронов и рацион С на два дня.

24-я пехотная дивизия стала первой американской частью отправленной в Корею с целью остановить наступление северокорейцев, задержать как можно больше северокорейских частей на несколько недель, чтобы выиграть время для прибытия подкреплений - 1-й кавалерийской дивизии, 7-й и 25-й пехотных дивизий. Передовые части 24-й пехотной дивизии понесли тяжёлое поражение 5-го июля в битве при Осане — первом боестолкновении между американскими и северокорейскими силами. В течение последующего месяца после разгрома боевой группы Смит превосходящие по численности и экипировке северокорейцы периодически били 24-ю пехотную дивизию и отбрасывали её на юг в боях при Чочхивоне, Чхонане и Пхёнтхэке. 24-я пехотная дивизия встала насмерть в битве при Тэджоне и была почти полностью уничтожена, но, тем не менее, задержала северокорейское наступление до 20-го июля. К этому времени численность боевых сил Восьмой армии приблизительно сравнялась с атакующими район северокорейскими силами, в то время как ежедневно прибывали свежие части ООН.

Наступление северокорейцев

После захвата Тэджона северокорейские войска начали окружение Пусанского периметра со всех сторон в попытке его охвата. 4-я и 6-я северокорейские пехотные дивизии наступали на юг широким фланговым манёвром. Они пытались просочиться через левый фланг сил ООН, но в ходе движения весьма сильно растянулись. Северокорейские дивизии наступали на позиции сил ООН при поддержке бронетехники и, обладая численным преимуществом, периодически отбрасывая назад американские и северокорейские части.

Американским войскам удалось окончательно остановить северокорейское наступление в серии боёв в южной части страны. 27-го июля 3-й батальон 29-й пехотного полка недавно прибывший на Корейский театр угодил в засаду северокорейцев у деревни Хадон и был разгромлен, в результате для северокорейцев открылся проход в район Пусана. Вскоре после этого северокорейские силы взяли Чинджу на западе, отбросив при этом 19-й американский пехотный полк и открыв для себя путь для дальнейшего наступления на Пусан. Американским частям впоследствии удалось нанести северокорейцам поражение на фланге и отбросить их назад в ходе битвы за Ночь 2-го августа. Страдая от растущих потерь силы северокорейской армии, отступили на запад, где в течение нескольких дней переформировывались и получали подкрепления. Обе стороны использовали передышку, чтобы приготовиться к новым боям за Пусанский периметр.

Наступление на Масан

Командующий восьмой армией генерал-лейтенант Уолтон Уокер приказал 25-й пехотной дивизии пол командованием генерал-майора Уильяма Б. Кина занять оборонительные позиции на южном фланге Пусанского периметра к западу от Масана. 15 августа 25-я пехотная дивизия выдвинулась на эти позиции. Пересечённая местность к западу от Масана ограничивала выбор позиции. Горный массив к западу от Масана был первой обороноспособной позицией к востоку от прохода Чинджу. Горные хребты Собук-сан высотой в 610 м господствовали над местностью и обеспечивали защиту дороги от Комам-ни к Хаману и Чиндонг-ни, эта дорога была единственной связью севера с югом к западу от Масана.

На севере от шоссе Масан – Чинджу к реке Нам были несколько легко защитимых позиций. Самой лучшей была высота близ Чунгам-ни контролировавшая важный перекрёсток дороги на Масан и дороги вдоль реки Нам к Ыйрёну. Было необходимым обеспечить соединение правого фланга 25-й пехотной дивизии с левым флангом 24-й пехотной дивизии возле слияния рек Нам и Нактонган. По этой причине 25-я пехотная дивизия выдвинулась к перекрёстку дороги на Комам-ни, где дорога Чиндонг-ни – Хаман пересекает шоссе Масан – Чинджу.

В это время командование 6-й северокорейской дивизии получило приказ подождать подкрепления до продолжения наступления. 13-й, 14-й и 15-й полки дивизии растянулись с севера на юг. Первые подкрепления прибыли в Чинджу 12 августа. Около 2 тыс. Безоружных южнокорейских призывников были набраны в Сеуле и присоединились к дивизии 15 августа. В Чинджу бойцы 6-й дивизии раздали призывникам гранаты и заявили им, что они должны подбирать оружие у убитых и у раненых солдат на поле боя. 21 августа к 6-й дивизии присоединилась другая группа из 2, 5 тыс. южнокорейцев, благодаря чему численность дивизии возросла до приблизительно 8, 5 тыс. чел. В последнюю неделю августаи первую неделю сентября к дивизию влились свыше 3 тыс. призывников, набранных в юго-западной Корее. Командование 6-й дивизии использовало эти последние группы рекрутов на трудовых работах, но позднее стало применять их как боевые части. В качестве меры по усилению группировки КНА на юге к Масану прибыла необстрелянная 7-я северокорейская дивизия численностью примерно в 10 тыс. чел. части 7-й дивизии заняли ключевые порты для защиты 6-й дивизии от возможной высадки десанта в тылу 6-й дивизии.

31 августа 1950 силы 25-й дивизии удерживали фронт длиной почти в 48 км, который начинался от моста Намджи-ри через реку Нактонган и простирался на запад вдоль холмов к югу от реки до места слияния рек Нактонган и Нам. Затем фронт поворачивал на юго-запад по южному берегу реки Нам к месту, где северная часть гор Собук-сан подходит к реке. Затем линия идёт, поворачивает на юг вдоль высот Сибидан-сан, пересекает седло на южной стороне этой возвышенности, через которое проходят железная дорога и шоссе Чинджу-Масан и простирается дальше на юг к Бэтл-Маунтин и Пил-бонг. Оттуда линия через вершины хребта спускается южной прибрежной дороге блих Чиндон-ни. Американский 35-й пехотный полк удерживал северную часть (длиной в 24 км) линии фронта дивизии от мота Намдж-ри до шоссе Чинджу-Масан. Полк отвечал за шоссе. Наиболее слабым и уязвимым местом сектора полка был проход шириной в 4,8 км вдоль реки Нактонган, между ротой F на западе и 1-м взводом этой роты на востоке. Этот взвод охранял мост балочный мост Намджи-ри на крайнем правом фланге дивизии у границы со 2-й дивизией, которая находилась за рекой Нактонган. К югу от шоссе 24-й американский пехотный полк удерживал высоты к западу от Хамана, включая Бэтл-Маунтин и Пил-бонг. Боевая команда 5-го пехотного полка под командованием полковника Джона Л. Трокмортона удерживала южный отрог горного массива Собук-сан, спускавшийся к прибрежной дороге на Чиндон-ни. Сектор между Чиндон-ни и южным берегом удерживали части морской пехоты Южной Кореи. Командный пункт генерала Кина из 25-й дивизии находился в Масане, командный пункт 35-го пехотного полка располагался на восточной стороне дороги Чивон – Чиндон-ни, 24-го пехотного полка был в Хамане командный пункт полковника Трокмортона находился были Чиндон-ни. По состоянию на 31 августа дивизия испытывала недостаток личного состава и к ней присоединились части вспомогательных сил KATUSA.

Битва

Напишите отзыв о статье "Битва за Хаман"

Комментарии

Примечания

Литература

Отрывок, характеризующий Битва за Хаман

– Что ты врешь! – сказала графиня.
Наташа продолжала:
– Неужели вы не понимаете? Николенька бы понял… Безухий – тот синий, темно синий с красным, и он четвероугольный.
– Ты и с ним кокетничаешь, – смеясь сказала графиня.
– Нет, он франмасон, я узнала. Он славный, темно синий с красным, как вам растолковать…
– Графинюшка, – послышался голос графа из за двери. – Ты не спишь? – Наташа вскочила босиком, захватила в руки туфли и убежала в свою комнату.
Она долго не могла заснуть. Она всё думала о том, что никто никак не может понять всего, что она понимает, и что в ней есть.
«Соня?» подумала она, глядя на спящую, свернувшуюся кошечку с ее огромной косой. «Нет, куда ей! Она добродетельная. Она влюбилась в Николеньку и больше ничего знать не хочет. Мама, и та не понимает. Это удивительно, как я умна и как… она мила», – продолжала она, говоря про себя в третьем лице и воображая, что это говорит про нее какой то очень умный, самый умный и самый хороший мужчина… «Всё, всё в ней есть, – продолжал этот мужчина, – умна необыкновенно, мила и потом хороша, необыкновенно хороша, ловка, – плавает, верхом ездит отлично, а голос! Можно сказать, удивительный голос!» Она пропела свою любимую музыкальную фразу из Херубиниевской оперы, бросилась на постель, засмеялась от радостной мысли, что она сейчас заснет, крикнула Дуняшу потушить свечку, и еще Дуняша не успела выйти из комнаты, как она уже перешла в другой, еще более счастливый мир сновидений, где всё было так же легко и прекрасно, как и в действительности, но только было еще лучше, потому что было по другому.

На другой день графиня, пригласив к себе Бориса, переговорила с ним, и с того дня он перестал бывать у Ростовых.


31 го декабря, накануне нового 1810 года, le reveillon [ночной ужин], был бал у Екатерининского вельможи. На бале должен был быть дипломатический корпус и государь.
На Английской набережной светился бесчисленными огнями иллюминации известный дом вельможи. У освещенного подъезда с красным сукном стояла полиция, и не одни жандармы, но полицеймейстер на подъезде и десятки офицеров полиции. Экипажи отъезжали, и всё подъезжали новые с красными лакеями и с лакеями в перьях на шляпах. Из карет выходили мужчины в мундирах, звездах и лентах; дамы в атласе и горностаях осторожно сходили по шумно откладываемым подножкам, и торопливо и беззвучно проходили по сукну подъезда.
Почти всякий раз, как подъезжал новый экипаж, в толпе пробегал шопот и снимались шапки.
– Государь?… Нет, министр… принц… посланник… Разве не видишь перья?… – говорилось из толпы. Один из толпы, одетый лучше других, казалось, знал всех, и называл по имени знатнейших вельмож того времени.
Уже одна треть гостей приехала на этот бал, а у Ростовых, долженствующих быть на этом бале, еще шли торопливые приготовления одевания.
Много было толков и приготовлений для этого бала в семействе Ростовых, много страхов, что приглашение не будет получено, платье не будет готово, и не устроится всё так, как было нужно.
Вместе с Ростовыми ехала на бал Марья Игнатьевна Перонская, приятельница и родственница графини, худая и желтая фрейлина старого двора, руководящая провинциальных Ростовых в высшем петербургском свете.
В 10 часов вечера Ростовы должны были заехать за фрейлиной к Таврическому саду; а между тем было уже без пяти минут десять, а еще барышни не были одеты.
Наташа ехала на первый большой бал в своей жизни. Она в этот день встала в 8 часов утра и целый день находилась в лихорадочной тревоге и деятельности. Все силы ее, с самого утра, были устремлены на то, чтобы они все: она, мама, Соня были одеты как нельзя лучше. Соня и графиня поручились вполне ей. На графине должно было быть масака бархатное платье, на них двух белые дымковые платья на розовых, шелковых чехлах с розанами в корсаже. Волоса должны были быть причесаны a la grecque [по гречески].
Все существенное уже было сделано: ноги, руки, шея, уши были уже особенно тщательно, по бальному, вымыты, надушены и напудрены; обуты уже были шелковые, ажурные чулки и белые атласные башмаки с бантиками; прически были почти окончены. Соня кончала одеваться, графиня тоже; но Наташа, хлопотавшая за всех, отстала. Она еще сидела перед зеркалом в накинутом на худенькие плечи пеньюаре. Соня, уже одетая, стояла посреди комнаты и, нажимая до боли маленьким пальцем, прикалывала последнюю визжавшую под булавкой ленту.
– Не так, не так, Соня, – сказала Наташа, поворачивая голову от прически и хватаясь руками за волоса, которые не поспела отпустить державшая их горничная. – Не так бант, поди сюда. – Соня присела. Наташа переколола ленту иначе.
– Позвольте, барышня, нельзя так, – говорила горничная, державшая волоса Наташи.
– Ах, Боже мой, ну после! Вот так, Соня.
– Скоро ли вы? – послышался голос графини, – уж десять сейчас.
– Сейчас, сейчас. – А вы готовы, мама?
– Только току приколоть.
– Не делайте без меня, – крикнула Наташа: – вы не сумеете!
– Да уж десять.
На бале решено было быть в половине одиннадцатого, a надо было еще Наташе одеться и заехать к Таврическому саду.
Окончив прическу, Наташа в коротенькой юбке, из под которой виднелись бальные башмачки, и в материнской кофточке, подбежала к Соне, осмотрела ее и потом побежала к матери. Поворачивая ей голову, она приколола току, и, едва успев поцеловать ее седые волосы, опять побежала к девушкам, подшивавшим ей юбку.
Дело стояло за Наташиной юбкой, которая была слишком длинна; ее подшивали две девушки, обкусывая торопливо нитки. Третья, с булавками в губах и зубах, бегала от графини к Соне; четвертая держала на высоко поднятой руке всё дымковое платье.
– Мавруша, скорее, голубушка!
– Дайте наперсток оттуда, барышня.
– Скоро ли, наконец? – сказал граф, входя из за двери. – Вот вам духи. Перонская уж заждалась.
– Готово, барышня, – говорила горничная, двумя пальцами поднимая подшитое дымковое платье и что то обдувая и потряхивая, высказывая этим жестом сознание воздушности и чистоты того, что она держала.
Наташа стала надевать платье.
– Сейчас, сейчас, не ходи, папа, – крикнула она отцу, отворившему дверь, еще из под дымки юбки, закрывавшей всё ее лицо. Соня захлопнула дверь. Через минуту графа впустили. Он был в синем фраке, чулках и башмаках, надушенный и припомаженный.
– Ах, папа, ты как хорош, прелесть! – сказала Наташа, стоя посреди комнаты и расправляя складки дымки.
– Позвольте, барышня, позвольте, – говорила девушка, стоя на коленях, обдергивая платье и с одной стороны рта на другую переворачивая языком булавки.
– Воля твоя! – с отчаянием в голосе вскрикнула Соня, оглядев платье Наташи, – воля твоя, опять длинно!
Наташа отошла подальше, чтоб осмотреться в трюмо. Платье было длинно.
– Ей Богу, сударыня, ничего не длинно, – сказала Мавруша, ползавшая по полу за барышней.
– Ну длинно, так заметаем, в одну минутую заметаем, – сказала решительная Дуняша, из платочка на груди вынимая иголку и опять на полу принимаясь за работу.
В это время застенчиво, тихими шагами, вошла графиня в своей токе и бархатном платье.
– Уу! моя красавица! – закричал граф, – лучше вас всех!… – Он хотел обнять ее, но она краснея отстранилась, чтоб не измяться.
– Мама, больше на бок току, – проговорила Наташа. – Я переколю, и бросилась вперед, а девушки, подшивавшие, не успевшие за ней броситься, оторвали кусочек дымки.
– Боже мой! Что ж это такое? Я ей Богу не виновата…
– Ничего, заметаю, не видно будет, – говорила Дуняша.
– Красавица, краля то моя! – сказала из за двери вошедшая няня. – А Сонюшка то, ну красавицы!…
В четверть одиннадцатого наконец сели в кареты и поехали. Но еще нужно было заехать к Таврическому саду.
Перонская была уже готова. Несмотря на ее старость и некрасивость, у нее происходило точно то же, что у Ростовых, хотя не с такой торопливостью (для нее это было дело привычное), но также было надушено, вымыто, напудрено старое, некрасивое тело, также старательно промыто за ушами, и даже, и так же, как у Ростовых, старая горничная восторженно любовалась нарядом своей госпожи, когда она в желтом платье с шифром вышла в гостиную. Перонская похвалила туалеты Ростовых.
Ростовы похвалили ее вкус и туалет, и, бережа прически и платья, в одиннадцать часов разместились по каретам и поехали.


Наташа с утра этого дня не имела ни минуты свободы, и ни разу не успела подумать о том, что предстоит ей.
В сыром, холодном воздухе, в тесноте и неполной темноте колыхающейся кареты, она в первый раз живо представила себе то, что ожидает ее там, на бале, в освещенных залах – музыка, цветы, танцы, государь, вся блестящая молодежь Петербурга. То, что ее ожидало, было так прекрасно, что она не верила даже тому, что это будет: так это было несообразно с впечатлением холода, тесноты и темноты кареты. Она поняла всё то, что ее ожидает, только тогда, когда, пройдя по красному сукну подъезда, она вошла в сени, сняла шубу и пошла рядом с Соней впереди матери между цветами по освещенной лестнице. Только тогда она вспомнила, как ей надо было себя держать на бале и постаралась принять ту величественную манеру, которую она считала необходимой для девушки на бале. Но к счастью ее она почувствовала, что глаза ее разбегались: она ничего не видела ясно, пульс ее забил сто раз в минуту, и кровь стала стучать у ее сердца. Она не могла принять той манеры, которая бы сделала ее смешною, и шла, замирая от волнения и стараясь всеми силами только скрыть его. И эта то была та самая манера, которая более всего шла к ней. Впереди и сзади их, так же тихо переговариваясь и так же в бальных платьях, входили гости. Зеркала по лестнице отражали дам в белых, голубых, розовых платьях, с бриллиантами и жемчугами на открытых руках и шеях.
Наташа смотрела в зеркала и в отражении не могла отличить себя от других. Всё смешивалось в одну блестящую процессию. При входе в первую залу, равномерный гул голосов, шагов, приветствий – оглушил Наташу; свет и блеск еще более ослепил ее. Хозяин и хозяйка, уже полчаса стоявшие у входной двери и говорившие одни и те же слова входившим: «charme de vous voir», [в восхищении, что вижу вас,] так же встретили и Ростовых с Перонской.
Две девочки в белых платьях, с одинаковыми розами в черных волосах, одинаково присели, но невольно хозяйка остановила дольше свой взгляд на тоненькой Наташе. Она посмотрела на нее, и ей одной особенно улыбнулась в придачу к своей хозяйской улыбке. Глядя на нее, хозяйка вспомнила, может быть, и свое золотое, невозвратное девичье время, и свой первый бал. Хозяин тоже проводил глазами Наташу и спросил у графа, которая его дочь?
– Charmante! [Очаровательна!] – сказал он, поцеловав кончики своих пальцев.
В зале стояли гости, теснясь у входной двери, ожидая государя. Графиня поместилась в первых рядах этой толпы. Наташа слышала и чувствовала, что несколько голосов спросили про нее и смотрели на нее. Она поняла, что она понравилась тем, которые обратили на нее внимание, и это наблюдение несколько успокоило ее.