Битва под Прагой

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Битва под Прагой
Основной конфликт: Семилетняя война

Смерть фельдмаршала Шверина в битве под Прагой 6 мая 1757 года
Дата

6 мая 1757

Место

Прага

Итог

Победа Пруссии

Противники
Пруссия Пруссия Австрия
Командующие
Фридрих II Принц Лотарингский
Силы сторон
67 тыс. чел. 61 тыс. чел.
Потери
3465 убитых (в том числе 1 фельдмаршал, 3 генерала, 93 офицера)
9069 раненых (в том числе 6 генералов, 328 офицеров)
1563 пленных (в том числе 6 офицеров)
239 дезертировавших
Всего 14 336 чел. (в том числе 1 фельдмаршал, 9 генералов, 427 офицеров), 5 орудий, 5 знамён, 1 штандарт
2190 убитых (в том числе 1 генерал, 56 офицеров)
6859 раненых (в том числе 1 фельдмаршал, 1 генерал, 313 офицеров)
4275 пленных (в том числе 40 офицеров)
Всего 13 324 чел. (в том числе 1 фельдмаршал, 2 генерала, 409 офицеров), 60 орудий, 11 знамён, 71 штандарт
 
Европейский театр Семилетней войны
Лобозиц — Пирна — Рейхенберг — Прага — Колин — Хастенбек — Гросс-Егерсдорф — Берлин (1757) — Мойс — Росбах — Бреслау — Лейтен — Ольмюц — Крефельд — Домштадль — Кюстрин — Цорндорф — Тармов — Лутерберг (1758) — Фербеллин — Хохкирх — Берген — Пальциг — Минден — Кунерсдорф — Хойерсверда — Максен — Мейссен — Ландесхут — Эмсдорф — Варбург — Лигниц — Клостеркампен — Берлин (1760) — Торгау — Фелинггаузен — Кольберг — Вильгельмсталь — Буркерсдорф — Лутерберг (1762)Райхенбах — Фрайберг

Сражение под Прагой (нем. Schlacht von Prag) — второе крупное сражение Семилетней войны, произошедшее 6 мая 1757 года у Праги между 67-тысячной армией прусского короля Фридриха II и 61-тысячной австрийской армией под командованием принца Лотарингского, в котором австрийцы потерпели поражение. Остатки разбитой австрийской армии были блокированы в Праге, осада которой, однако, продолжалась недолго: победив пруссаков при Колине, австрийцы смогли переломить ход событий и вынудить прусскую армию к отступлению из Богемии.





Планы блицкрига

Рассчитывая на то, что Россия и Франция не смогут до лета 1757 года завершить приготовления к началу военных действий, прусский король намеревается разбить до этого времени Австрию, своего главного врага. В его представлении, война была бы этим завершена, ибо без Австрии антипрусская коалиция должна была развалиться. С этой целью, при соблюдении, как и перед нападением на Саксонию, строжайшей тайны и организации мер по дезинформации противника, в начале апреля началась подготовка к вторжению в Богемию, где основной целью была Прага. В отношении дальнейших намерений короля у историков нет единого мнения; согласно наиболее распространённой точке зрения, взяв Прагу, Фридрих направился бы прямым ходом на Вену.

Вторжение в Богемию

Пруссакам удалось дезориентировать командование австрийской армии относительно своих планов: когда 18 апреля прусские войска четырьмя колоннами (Мориц Ангальт-Дессауский с 19 тысячами солдат, граф Шверин с 35 тысячами, сам король с 40 тысячной армией и 20 тысяч солдат под началом герцога Бевернского) вошли в Богемию, они застали австрийцев врасплох. Четыре австрийских армии, находившихся по соображениям организации снабжения довольно далеко друг от друга, не смогли организовать сопротивления наступающим прусским колоннам. Лишь герцог Бевернский вынужден был сразиться с генералом Кёнигсеггом при Рейхенберге, остальные прусские войска до самой Праги участвовали в лучшем случае в паре мелких стычек с арьергардом противника. Пруссакам достались в целости и сохранности австрийские магазины в Богемии. Австрийцы отходили без боя с тем, чтобы, как и их противник, соединиться под Прагой. Но даже и это им не удалось: так, армия Сербеллони и корпус Дауна не поспели к Праге и не участвовали в сражении.

Накануне сражения: силы противников и диспозиция

Таким образом, под Прагой пруссакам в первый и едва ли не последний раз за всю войну удалось создать численное превосходство над противником. Однако Фридрих сам позаботился об уравнении сил, выделив тридцатитысячный наблюдательный корпус под началом фельдмаршала Кейта для прикрытия маршрута в Саксонию на случай неудачи и отступления, а также для того, чтобы отрезать австрийцам уход в западном направлении. Благодаря этому, силы обеих армий в битве под Прагой были приблизительно одинаковыми. В распоряжении прусского короля было 66 батальонов пехоты, 113 эскадронов кавалерии, 82 тяжёлых и 132 батальонных орудия — всего примерно 67 тысяч человек. У австрийцев были: 61 батальон, 62 роты гренадеров, 132 эскадрона — всего 61 тысяча человек.

Австрийский генералитет был полон решимости любой ценой не допустить падения Праги, которое отдало бы всю Богемию в руки противника. Готовясь к битве за Прагу, принц Лотарингский занял позицию к востоку от города, в треугольнике, образуемым реками Эльбой и Влтавой, на возвышенном плато между горами Жижка (на восточной окраине Праги) и Табор у Малешица. Круто обрывавшееся на западе, оно на востоке переходило в пологий спуск, легкий для подъёма. Естественные препятствия делали позицию неприступной для нападения с севера. На юге она была ограничена протекавшим в долине ручьём с топкими, болотистым берегами.

2 мая Фридрих уже находился под Прагой, поджидая задержавшегося в пути Шверина. 4 мая он переправился с армией на правый берег Молдау, оставив на левом берегу Кейта. 6 мая в 6 утра войска Шверина наконец подошли, составив левый фланг прусской армии. Фридрих хотел немедленно атаковать австрийцев, однако затем согласился с мнением своих генералов, предлагавших сначала произвести разведку. На рекогносцировку, поскольку сам король недомогал в этот день, отправились Винтерфельд и Шверин, пришедшие к мнению, что фронтальная атака имеет мало надежды на успех, в то время, как атака правого фланга австрийцев у деревни Штербохол обещает быть нелёгкой, но сулит наибольшие шансы. В соответствии с этим мнением был отдан приказ о продвижении эшелонами влево, первый эшелон составили 40 батальонов, 5 батальонов гренадеров и 43 эскадрона кавалерии. Основную тяжесть сражения должен был принять на себя левый фланг под командованием Шверина.

Ход сражения

В 10 часов утра кирасиры Шверина обошли деревню Штербохол с юга, в то время, как драгуны, артиллерия и большая часть пехоты застряли в пути из-за заболоченной почвы. Не дожидаясь подхода большей части своих солдат, Шверин повёл имевшихся под рукой гренадеров и три пехотных полка в наступление на австрийские позиции. Одновременно 20 эскадронов прусской кавалерии атаковали австрийскую кавалерию, стоявшую к юго-западу от Штербохола. Шверин спешил, так как австрийцы, разгадав намерения противника, стали стягивать подкрепления к своему правому флангу: кавалерийский полк, 15 батальонов пехоты, корпус граничар, позже ещё 1 кавалерийский и два гусарских полка, так, что только кавалерии на этом крыле собралось более 100 эскадронов.

В то время, как кавалерия была вовлечена в затяжную, изнурительную и для пруссаков малоуспешную схватку, атака прусской пехоты, возглавленная Винтерфельдом, завершилась полным разгромом. Подпустив пруссаков на близкое расстояние, главная австрийская батарея открыла огонь на поражение, подкреплённый огнём лёгких орудий и ружейным огнём. В рядах наступающих были пробиты бреши. Сам Винтерфельд был тяжело ранен, с ним выбыли из строя два генерала и значительная часть штаб-офицеров. Наступление захлебнулось. Увидев своих солдат бегущими, престарелый Шверин бросился в гущу сражения, подхватил у раненого офицера превращённое в клочья батальонное знамя, однако, не успев сделать и нескольких шагов, упал замертво: картечью снесло ему полголовы, пули попали в сердце и в живот. Героический поступок фельдмаршала вызвал совсем не тот эффект, на который был рассчитан: он лишь довершил разгром.

После этого бегство солдат уже нальзя было остановить, пришлось отряжать три кавалерийских полка, чтобы отловить и собрать остатки разбитых батальонов.

После сражения Фридрих дал волю своим чувствам, сейчас же он отреагировал на смерть одного из своих лучших военачальников следующим образом:

«Ничего особенного, это из-за его сумасбродства, марш, марш!»

Не считаясь с потерями, он бросает в бой пехоту второго эшелона, на сей раз поддержанную тяжёлой артиллерией пруссаков. Однако не эта атака решила исход сражения на данном участке, но предпринятое по собственной инициативе ряда командиров наступление 18 батальонов пехоты на северо-востоке. По ходу боя австрийцы всё время оттягивали свои части на угрожаемый участок, пока в центре не образовалась брешь, замеченная и использованная прусскими офицерами частей, томившихся в бездействии, в то время, как левый фланг участвовал в ожесточённом сражении. Они атакуют австрийцев с тыла. После битвы приказ об атаке будет приписан прусскому полководцу, однако Фридрих его отдать не мог, так всё время находился в другом месте, на южном участке поля битвы. Параллельно Цитен с 45 эскадронами неожиданным нападением на правый фланг австрийской кавалерии опрокинул её и обратил в паническое бегство. Поражение кавалерии оголило фланг австрийцев, в бою был тяжело ранен австрийский фельдмаршал Броун, умерший вскоре в осаждённой Праге, бегущая масса всадников увлекла за собой командующего, принца Лотарингского. В результате, у австрийцев с этого момента отсутствовало какое-либо единое руководство боем. Теснимые с тыла и фланга, австрийцы побежали.

На этом сражение, однако, не закончилось, а лишь перешло в новую фазу. На северном, труднодоступном участке обороны защитники ещё держались, отбивая одну прусскую атаку за другой. Здесь разгорелись вновь тяжёлые бои, где пруссаки понесли огромные потери. И опять дело решила одновременная атака с фланга, со стороны взятого Штербохола, при задействовании всех резервов, и с тыла, возглавленная Генрихом Прусским. В три часа пополудни сражение завершилось прусской победой. Остатки разбитой австрийской армии спаслись в Праге.

После сражения

Битва под Прагой была самой кровавой из всех битв, которые пришлось до сих пор пережить как австрийцам, так и пруссакам. В описании очевидца «светлый, чудесный день был обращён во мрак, пороховой дым и пыль, поднятая столькими людьми и лошадьми, погрузили всё в такую темень, что люди стали почти неразличимы, и это ощущалось не иначе, как если бы в этот день наступило светопреставление…». Количеством понесённых обеими сторонами потерь, пражская битва явилась предвосхищением кровопролитного характера этой войны, превзошедшей своей жестокостью все остальные войны своего времени. Она будет идти семь лет и завершится в результате полного истощения противников.

В тот момент никто из участников битвы не может представить себе, что это только начало, и что война продлится ещё долгие годы. В стане пруссаков царит ликование, лагерь их врагов погружён в уныние. На современников успех внезапного вторжения в Богемию производит колоссальное впечатление: прусский король начинает казаться непобедимым. Сам Фридрих полагает, что он уже на волосок от цели: осада Праги не будет долгой. Население Праги не превышало тогда 80 тысяч человек, приняв 46 тысяч солдат побеждённого войска, оно, в условиях блокады, обречено на голод. Взяв Прагу, он лишит австрийцев их армии.

Всё, однако, кончилось иначе. Уже в скором времени, разбитый при Колине, он поменяется ролями со своим противником, теперь для него речь пойдёт о выживании.

Напишите отзыв о статье "Битва под Прагой"

Литература

  • Groehler, Olaf: Die Kriege Friedrichs II.,Brandenburgisches Verlagshaus, Berlin 1990
  • Duffy, Christopher: Friedrich der Große. Ein Soldatenleben, Weltbild Verlag, Augsburg 1995 (оригинальное издание на английском языке: Frederick the Great. A Military Life, Routledge & Kegan Paul, London 1985)
  • Dorn, Günter;Engelmann, Joachim: Die Schlachten Friedrichs des Grossen, Bechtermünz Verlag, Augsburg 1997

Примечания

Отрывок, характеризующий Битва под Прагой

– Видите ли? – вдруг сказал он. – Я родственник графу, и он всегда очень добр был ко мне. Так вот, видите ли (он с доброй и веселой улыбкой посмотрел на свой плащ и сапоги), и обносился, и денег ничего нет; так я хотел попросить графа…
Мавра Кузминишна не дала договорить ему.
– Вы минуточку бы повременили, батюшка. Одною минуточку, – сказала она. И как только офицер отпустил руку от калитки, Мавра Кузминишна повернулась и быстрым старушечьим шагом пошла на задний двор к своему флигелю.
В то время как Мавра Кузминишна бегала к себе, офицер, опустив голову и глядя на свои прорванные сапоги, слегка улыбаясь, прохаживался по двору. «Как жалко, что я не застал дядюшку. А славная старушка! Куда она побежала? И как бы мне узнать, какими улицами мне ближе догнать полк, который теперь должен подходить к Рогожской?» – думал в это время молодой офицер. Мавра Кузминишна с испуганным и вместе решительным лицом, неся в руках свернутый клетчатый платочек, вышла из за угла. Не доходя несколько шагов, она, развернув платок, вынула из него белую двадцатипятирублевую ассигнацию и поспешно отдала ее офицеру.
– Были бы их сиятельства дома, известно бы, они бы, точно, по родственному, а вот может… теперича… – Мавра Кузминишна заробела и смешалась. Но офицер, не отказываясь и не торопясь, взял бумажку и поблагодарил Мавру Кузминишну. – Как бы граф дома были, – извиняясь, все говорила Мавра Кузминишна. – Христос с вами, батюшка! Спаси вас бог, – говорила Мавра Кузминишна, кланяясь и провожая его. Офицер, как бы смеясь над собою, улыбаясь и покачивая головой, почти рысью побежал по пустым улицам догонять свой полк к Яузскому мосту.
А Мавра Кузминишна еще долго с мокрыми глазами стояла перед затворенной калиткой, задумчиво покачивая головой и чувствуя неожиданный прилив материнской нежности и жалости к неизвестному ей офицерику.


В недостроенном доме на Варварке, внизу которого был питейный дом, слышались пьяные крики и песни. На лавках у столов в небольшой грязной комнате сидело человек десять фабричных. Все они, пьяные, потные, с мутными глазами, напруживаясь и широко разевая рты, пели какую то песню. Они пели врозь, с трудом, с усилием, очевидно, не для того, что им хотелось петь, но для того только, чтобы доказать, что они пьяны и гуляют. Один из них, высокий белокурый малый в чистой синей чуйке, стоял над ними. Лицо его с тонким прямым носом было бы красиво, ежели бы не тонкие, поджатые, беспрестанно двигающиеся губы и мутные и нахмуренные, неподвижные глаза. Он стоял над теми, которые пели, и, видимо воображая себе что то, торжественно и угловато размахивал над их головами засученной по локоть белой рукой, грязные пальцы которой он неестественно старался растопыривать. Рукав его чуйки беспрестанно спускался, и малый старательно левой рукой опять засучивал его, как будто что то было особенно важное в том, чтобы эта белая жилистая махавшая рука была непременно голая. В середине песни в сенях и на крыльце послышались крики драки и удары. Высокий малый махнул рукой.
– Шабаш! – крикнул он повелительно. – Драка, ребята! – И он, не переставая засучивать рукав, вышел на крыльцо.
Фабричные пошли за ним. Фабричные, пившие в кабаке в это утро под предводительством высокого малого, принесли целовальнику кожи с фабрики, и за это им было дано вино. Кузнецы из соседних кузень, услыхав гульбу в кабаке и полагая, что кабак разбит, силой хотели ворваться в него. На крыльце завязалась драка.
Целовальник в дверях дрался с кузнецом, и в то время как выходили фабричные, кузнец оторвался от целовальника и упал лицом на мостовую.
Другой кузнец рвался в дверь, грудью наваливаясь на целовальника.
Малый с засученным рукавом на ходу еще ударил в лицо рвавшегося в дверь кузнеца и дико закричал:
– Ребята! наших бьют!
В это время первый кузнец поднялся с земли и, расцарапывая кровь на разбитом лице, закричал плачущим голосом:
– Караул! Убили!.. Человека убили! Братцы!..
– Ой, батюшки, убили до смерти, убили человека! – завизжала баба, вышедшая из соседних ворот. Толпа народа собралась около окровавленного кузнеца.
– Мало ты народ то грабил, рубахи снимал, – сказал чей то голос, обращаясь к целовальнику, – что ж ты человека убил? Разбойник!
Высокий малый, стоя на крыльце, мутными глазами водил то на целовальника, то на кузнецов, как бы соображая, с кем теперь следует драться.
– Душегуб! – вдруг крикнул он на целовальника. – Вяжи его, ребята!
– Как же, связал одного такого то! – крикнул целовальник, отмахнувшись от набросившихся на него людей, и, сорвав с себя шапку, он бросил ее на землю. Как будто действие это имело какое то таинственно угрожающее значение, фабричные, обступившие целовальника, остановились в нерешительности.
– Порядок то я, брат, знаю очень прекрасно. Я до частного дойду. Ты думаешь, не дойду? Разбойничать то нонче никому не велят! – прокричал целовальник, поднимая шапку.
– И пойдем, ишь ты! И пойдем… ишь ты! – повторяли друг за другом целовальник и высокий малый, и оба вместе двинулись вперед по улице. Окровавленный кузнец шел рядом с ними. Фабричные и посторонний народ с говором и криком шли за ними.
У угла Маросейки, против большого с запертыми ставнями дома, на котором была вывеска сапожного мастера, стояли с унылыми лицами человек двадцать сапожников, худых, истомленных людей в халатах и оборванных чуйках.
– Он народ разочти как следует! – говорил худой мастеровой с жидкой бородйой и нахмуренными бровями. – А что ж, он нашу кровь сосал – да и квит. Он нас водил, водил – всю неделю. А теперь довел до последнего конца, а сам уехал.
Увидав народ и окровавленного человека, говоривший мастеровой замолчал, и все сапожники с поспешным любопытством присоединились к двигавшейся толпе.
– Куда идет народ то?
– Известно куда, к начальству идет.
– Что ж, али взаправду наша не взяла сила?
– А ты думал как! Гляди ко, что народ говорит.
Слышались вопросы и ответы. Целовальник, воспользовавшись увеличением толпы, отстал от народа и вернулся к своему кабаку.
Высокий малый, не замечая исчезновения своего врага целовальника, размахивая оголенной рукой, не переставал говорить, обращая тем на себя общее внимание. На него то преимущественно жался народ, предполагая от него получить разрешение занимавших всех вопросов.
– Он покажи порядок, закон покажи, на то начальство поставлено! Так ли я говорю, православные? – говорил высокий малый, чуть заметно улыбаясь.
– Он думает, и начальства нет? Разве без начальства можно? А то грабить то мало ли их.
– Что пустое говорить! – отзывалось в толпе. – Как же, так и бросят Москву то! Тебе на смех сказали, а ты и поверил. Мало ли войсков наших идет. Так его и пустили! На то начальство. Вон послушай, что народ то бает, – говорили, указывая на высокого малого.
У стены Китай города другая небольшая кучка людей окружала человека в фризовой шинели, держащего в руках бумагу.
– Указ, указ читают! Указ читают! – послышалось в толпе, и народ хлынул к чтецу.
Человек в фризовой шинели читал афишку от 31 го августа. Когда толпа окружила его, он как бы смутился, но на требование высокого малого, протеснившегося до него, он с легким дрожанием в голосе начал читать афишку сначала.
«Я завтра рано еду к светлейшему князю, – читал он (светлеющему! – торжественно, улыбаясь ртом и хмуря брови, повторил высокий малый), – чтобы с ним переговорить, действовать и помогать войскам истреблять злодеев; станем и мы из них дух… – продолжал чтец и остановился („Видал?“ – победоносно прокричал малый. – Он тебе всю дистанцию развяжет…»)… – искоренять и этих гостей к черту отправлять; я приеду назад к обеду, и примемся за дело, сделаем, доделаем и злодеев отделаем».
Последние слова были прочтены чтецом в совершенном молчании. Высокий малый грустно опустил голову. Очевидно было, что никто не понял этих последних слов. В особенности слова: «я приеду завтра к обеду», видимо, даже огорчили и чтеца и слушателей. Понимание народа было настроено на высокий лад, а это было слишком просто и ненужно понятно; это было то самое, что каждый из них мог бы сказать и что поэтому не мог говорить указ, исходящий от высшей власти.
Все стояли в унылом молчании. Высокий малый водил губами и пошатывался.
– У него спросить бы!.. Это сам и есть?.. Как же, успросил!.. А то что ж… Он укажет… – вдруг послышалось в задних рядах толпы, и общее внимание обратилось на выезжавшие на площадь дрожки полицеймейстера, сопутствуемого двумя конными драгунами.
Полицеймейстер, ездивший в это утро по приказанию графа сжигать барки и, по случаю этого поручения, выручивший большую сумму денег, находившуюся у него в эту минуту в кармане, увидав двинувшуюся к нему толпу людей, приказал кучеру остановиться.
– Что за народ? – крикнул он на людей, разрозненно и робко приближавшихся к дрожкам. – Что за народ? Я вас спрашиваю? – повторил полицеймейстер, не получавший ответа.
– Они, ваше благородие, – сказал приказный во фризовой шинели, – они, ваше высокородие, по объявлению сиятельнейшего графа, не щадя живота, желали послужить, а не то чтобы бунт какой, как сказано от сиятельнейшего графа…
– Граф не уехал, он здесь, и об вас распоряжение будет, – сказал полицеймейстер. – Пошел! – сказал он кучеру. Толпа остановилась, скучиваясь около тех, которые слышали то, что сказало начальство, и глядя на отъезжающие дрожки.
Полицеймейстер в это время испуганно оглянулся, что то сказал кучеру, и лошади его поехали быстрее.
– Обман, ребята! Веди к самому! – крикнул голос высокого малого. – Не пущай, ребята! Пущай отчет подаст! Держи! – закричали голоса, и народ бегом бросился за дрожками.
Толпа за полицеймейстером с шумным говором направилась на Лубянку.
– Что ж, господа да купцы повыехали, а мы за то и пропадаем? Что ж, мы собаки, что ль! – слышалось чаще в толпе.


Вечером 1 го сентября, после своего свидания с Кутузовым, граф Растопчин, огорченный и оскорбленный тем, что его не пригласили на военный совет, что Кутузов не обращал никакого внимания на его предложение принять участие в защите столицы, и удивленный новым открывшимся ему в лагере взглядом, при котором вопрос о спокойствии столицы и о патриотическом ее настроении оказывался не только второстепенным, но совершенно ненужным и ничтожным, – огорченный, оскорбленный и удивленный всем этим, граф Растопчин вернулся в Москву. Поужинав, граф, не раздеваясь, прилег на канапе и в первом часу был разбужен курьером, который привез ему письмо от Кутузова. В письме говорилось, что так как войска отступают на Рязанскую дорогу за Москву, то не угодно ли графу выслать полицейских чиновников, для проведения войск через город. Известие это не было новостью для Растопчина. Не только со вчерашнего свиданья с Кутузовым на Поклонной горе, но и с самого Бородинского сражения, когда все приезжавшие в Москву генералы в один голос говорили, что нельзя дать еще сражения, и когда с разрешения графа каждую ночь уже вывозили казенное имущество и жители до половины повыехали, – граф Растопчин знал, что Москва будет оставлена; но тем не менее известие это, сообщенное в форме простой записки с приказанием от Кутузова и полученное ночью, во время первого сна, удивило и раздражило графа.
Впоследствии, объясняя свою деятельность за это время, граф Растопчин в своих записках несколько раз писал, что у него тогда было две важные цели: De maintenir la tranquillite a Moscou et d'en faire partir les habitants. [Сохранить спокойствие в Москве и выпроводить из нее жителей.] Если допустить эту двоякую цель, всякое действие Растопчина оказывается безукоризненным. Для чего не вывезена московская святыня, оружие, патроны, порох, запасы хлеба, для чего тысячи жителей обмануты тем, что Москву не сдадут, и разорены? – Для того, чтобы соблюсти спокойствие в столице, отвечает объяснение графа Растопчина. Для чего вывозились кипы ненужных бумаг из присутственных мест и шар Леппиха и другие предметы? – Для того, чтобы оставить город пустым, отвечает объяснение графа Растопчина. Стоит только допустить, что что нибудь угрожало народному спокойствию, и всякое действие становится оправданным.