Битва при Кёнджу

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Битва при Кёнджу
Основной конфликт: часть обороны Пусанского периметра, Корейская война

Рота К 21-го американского пехотного полка атакует высоту 99 2 сентября 1950.
Дата

27 августа — 12 сентября 1950

Место

Кёнджу, Южная Корея

Итог

победа сил ООН

Противники
ООН Северная Корея
Командующие
Джон Б. Култер
Джон Г. Чёрч
Ким Хонг Ил
> Ким Пэк Ил
Ким Му Чён
Силы сторон
I-й корпус ROK

24-я пехотная дивизия

  • 77-я эскадрилья ВВС

США 14.750
ROK 23.500

II-й корпус КНА

КНА:12.000

Потери
тяжёлые тяжёлые
 
Оборона Пусанского периметра

Битва при Кёнджу произошла между силами ООН и Корейской народной армии (КНА) в начале Корейской войны и длилась с 31 августа по 15 сентября 1950 в окрестностях Кёнджу (Южная Корея). Битва стала частью сражения за Пусанский периметр и одним из масштабных сражений, которые проходили одновременно. Битва закончилась победой сил ООН. Многочисленные силы США и южнокорейской армии (ROK) отразили мощную атаку северокорейцев.

I -й корпус ROK удерживающий так называемый коридор Кёнджу — линию к северу от Пхохана и Анганг-ни неожиданно попал под атаку II -го корпуса КНА, наступавшего как часть большого наступления у реки Нактонган. Северокорейцы легко сбросили с позиций южнокорейские войска, которые уже были деморализованы пытаясь удержать линию обороны. На помощь в отражении северокорейской атаки южнокорейцам была вызвана американская армия.

Шли тяжёлые бои обе стороны захватывали и отбивали Пхохан и Анганг-ги, северокорейцы пытались прорваться через коридор Кёнджу чтобы атаковать базу ООН у Пусана. Однако после двух недель боёв американским и южнокорейским войскам при массированной поддержке флота и авиации удалось разгромить и отбросить северокорейцев.





Предыстория

Пусанский периметр

После начала Корейской войны и вторжения северокорейцев на территорию Южной Кореи КНА обладала преимуществом в численности и вооружении над армией Южной Кореи (ROK) и силами ООН, направленных в Южную Корею чтобы предотвратить её коллапс. Северокорейская стратегия заключалась в агрессивном преследовании сил ООН и ROK по всем направлениям, ведущим на юг, и в вовлечении их в бои, атаке с фронта и попытках обхода с обоих флангов (манёвром «клещи»), добиваясь окружения и отсечения противника ввиду чего силам ООН приходилось отступать в беспорядке часто бросая при этом большую часть снаряжения. Начиная с первоначального наступления 25 июня, в ходе июля и начала августа северокорейцы с успехом применяли свою стратегию, разбивая все силы ООН и отбрасывая их на юг. Однако после того как восьмая армия США создала в августе Пусанский периметр, силы ООН удерживали непрерывную оборонительную линию вдоль полуострова, которую северокорейцы уже не могли обойти. Их численное преимущество сокращалось ежедневно, поскольку лучшая система тылового обеспечения ООН доставляла войска и снаряжения силам ООН.

5 августа силы КНА приблизились к Пусанскому периметру. Северокорейцы предприняли схожую стратегию: фронтальное наступление с четырёх главных подходов к периметру. В течение августа 6-я и позднее 7-я северокорейские дивизии сражались с 25-й американской пехотной дивизией в битве при Масане. Первоначально северокорейцам удалось отразить контрнаступление сил ООН, затем они атаковали Комам-ни и высоту Бэтл-Маунтин. Хорошо оснащённым силам ООН, обладавшим большими резервами, удалось отражать периодические атаки северокорейцев. К северу от Масана 4-я северокорейская дивизия вступила в сражение с 24-й американской пехотной дивизией (см. первая битва за реку Нактонган). В ходе этой битвы северокорейцам не удалось удержать свой плацдарм на другом берегу реки, поскольку в бой вступали всё новые многочисленные американские резервы. 19 августа 4-я северокорейская дивизия потеряла половину своего состава и была отброшена за реку. В районе Тэгу три дивизии ООН в ходе т. н. битвы за Тэгу отбили несколько атак пяти северокорейских дивизий, наступавших на город. Особенно тяжкие бои разгорелись в долине Боулинга, где наступавшая 13-я северокорейская дивизия была почти полностью уничтожена принаступлении. На восточном побережье силам ROK в битве за Пхохан удалось отразить атаки трёх северокорейских дивизий. По всему фронту северокорейцы терпели поражения, от которых так и не оправились, впервые их стратегия не сработала.

Сентябрьское наступление

При планировании нового наступления северокорейское командование решило, что любые попытки обойти силы ООН с флангов невозможны благодаря господству американского флота. Вместо этого они выбрали наступление с фронта с целью прорвать и обвалить периметр, считая это своей единственной надеждой достичь успеха в сражении. Основываясь на советских разведданных, северокорейцы были осведомлены, что ООН накапливает силы у Пусанского периметра и вскоре пойдет в наступление, если КНА не одержит победу. Вторичной целью было окружить Тэгу и уничтожить части ООН и ROK, находящиеся в городе. В качестве части боевой задачи северокорейские части должны были сначала перерезать линии снабжения противника ведущие к Тэгу.

20 августа северокорейское командование выпустило оперативные приказы для подчинённых им частей. Командование решило атаковать силы ООН одновременно с пяти направлений. Эти наступления должны были ошеломить защитников периметра, позволить северокорейцам прорвать линии, по крайней мере, в одной точке и принудить войска ООН к отступлению. Для этого были выделены пять боевых групп. На крайнем восточном фланге 12-я и 15-я северокорейские дивизии должны были прорвать порядки 3-й дивизии и столичной дивизии ROK, двигаясь на Пхохан и Кёнджу.

Битва

Первая атака КНА была направлена против правого фланга сил ООН на восточном побережье. Хотя общее наступление 2-го корпуса КНА на северном и восточном направлении было запланировано на 2 сентября, 12-я северокорейская дивизия прошедшая реорганизацию после перенесённых поражений под Кидже (Kigye) и Пхоханом обладавшая численностью в 5 тыс. чел. начала выдвигаться вперёд к горам раньше, чем планировалось. Дивизия недостаточно снабжалась продовольствием, вооружением и боеприпасами, боевой дух солдат был низким. Американские и южнокорейские офицеры, находившиеся 26 августа у Пхохана и Кидже, напротив испытывали оптимизм, они поздравляли друг друга с отражением наступления противника, они полагали, что это была последняя серьёзная угроза Пусанскому периметру.

Первоначальное наступление

Против 12-й северокорейской дивизии на фронте стояла столичная дивизия ROK. 27 августа в 04:00 к северу от Кидже северокорейцы разбили роту 17-полка Столичной дивизии ROК. В результате весь полк смешался и стал отступать. Фланг 18-го полка ROK на востоке оказался открытым, это вынудило полк к отступлению. При отступлении 17-й полк оставил город Кидже, вся Столичная дивизия отошла на 4,8 км к южной стороне долины Кидже.

На совещании в Тэгу 27 августа командующий восьмой армией генерал-лейтенант Уолтон Уокер выразил обеспокоенность развитием ситуации. На совещании присутствовал генерал-майор Джон Б.Култер, прибывший в Корею месяц назад. Через полчаса по окончанию совещания Уокер приказал Култеру наблюдать над южнокорейскими войсками на востоке. Култер вылетел в Кёнджу и прибыл туда в 12:00 того же дня. Тем временем Уокер назначил Култера заместителем командующего Восьмой армией и отдал под его командование 1-й корпус ROК, которому подчинялись Столичная и 3-я дивизии ROК, 21-й американский пехотный полк, 3-й батальон, 9-й американский пехотный полк и 73-й батальон средних танков без роты С. Култер объединил эти силы в боевую группу Джексон и разместил свой штаб в Кёнджу, в том же здании где размещался командующий 1-м корпусом ROК и Группа американских военных советников в Корее (KMAG).

В тот же день Култер прибыл в Кёнджу и увидел, что I-й корпус ROK быстро распадается, дух войск падает. Уокер проинструктировал Култера подавать свои приказы командиру I-го корпуса ROK в виде советов, что Култер и сделал. Култеру была поставлена задача разбить северокорейские войска, просочившиеся в область Кидже, захватить и организовать оборонительную линию, простирающуюся от Йончхона на севере к побережью у Волпо-ри в 19 км к северу от Пхохана. Линия проходила в 16 км к северу от Кидже. Култеру предписывалось как можно скорее начать наступление, боевая группа Джексон должна была сначала захватить высоты к северу от Кидже. Утром 27 августа 21-й американский пехотный полк двинулся на позиции к северу от Тэгу, но Уокер отменил свой приказ и приказал полку повернуть и как можно быстрее двигаться к Кёнджу и доложить о прибытии Култеру. Полк вышел из Тэгу в 10:00 и в полдень прибыл в Кёнджу. Култер незамедлительно отправил 3-й батальон на север к Анганг-ни, где тот занял позиции позади Столичной дивизии ROK.

Контратака ООН

Планируемое Култером наступление от 28 августа было отложено. Командующий 1-м корпусом ROK бригадный генерал Ким Хонг Ил заявил Култеру что не может наступать, ввиду большого числа потерь и истощения сил. 5-я дивизия КНА у Пхохана снова начала наступать на юг, противостоящая ей 3-я дивизия ROK начала показывать признаки отступления. 28 августа советник 3-й дивизии ROK из KMAG посоветовал командиру дивизии бригадному генералу Ким Сук Вону наступать, поскольку счёл время благоприятным, но тот отказался. На следующий день генерал Ким заявил, что собирается убрать свой командный пункт из Пхохана. На это советник из KMAG ответил, что группа KMAG останется в Пхохане. Услышав это, Ким впал было в истерику но, опасаясь потерять лицо, решил остаться. В это же день 28 августа Уокер выпустил специальное заявление, адресованное армии Южной Кореи и южнокорейскому министру обороны Шину Сунг-мо. Он призывал южнокорейские войска удерживать линии Пусанского периметра и упрашивал оставшиеся войска ООН как можно твёрже удерживать свои позиции, при необходимости предпринимая контратаки, чтобы не дать северокорейцам возможность консолидировать свои завоевания.

Командование группы Джексон не смогло предпринять запланированное наступление ввиду значительной дезорганизации ROK под продолжающимся давлением северокорейцев. 21-й американский пехотный полк находился в области сбора к северу от Анганг-ни и был готов атаковать утром 28-го, но ночью 17-й полк ROK оставил свои позиции на высоком хребте к северу у изгиба долины Кидже и наступление было приостановлено. В полдень южнокорейцы вернули свои позиции но ночью потеряли их снова. В это время части 5-й северокорейской дивизии просочились через порядки 3-й дивизии ROK к юго-западу от Пхохана. Култер приказал 21-му пехотному полку разбить просочившихся северокорейцев. 29 августа рота В 21-го пехотного полка при поддержке танкового взвода роты В 73-го батальона средних танков успешно контратаковала на северо-западном направлении от южной окраины Пхохана пробившись на расстояние 2,4 км за ней шли южнокорейские войска. Затем американцы отступили от Пхохана. Этой ночью отступили и части ROK. На следующий день американская пехота при поддержке танков повторила вчерашние действия. Затем 21-й пехотный полк принял у 3-й дивизии ROK сектор, простирающийся к северу и северо-западу от Пхохана.

Также 29 августа Столичная дивизия ROK при поддержке американских танков и артиллерии отбила Кидже и удерживала позиции всю ночь, отбивая северокорейские контратаки, но на рассвете оставила Кидже. Американцы наращивали частоту воздушных ударов по области Кидже. Южнокорейские военные докладывали о находках тел убитых северокорейцев убитых, по-видимому, с воздуха. Они также нашли множество гражданской белой одежды из хлопка, оставленной северокорейцами которые переодевались в военную униформу.

Американские корабли во взаимодействии с действия авиации в районе Кидже помогали остановить наступление 5-й северокорейской дивизии вдоль восточного побережья. Крейсер и два эсминца сосредоточили свой огонь на области Хангае в 8 км к северу от Пхохана где была точка сбора 5-й северокорейской дивизии и обнаружен передовой центр снабжения. 29 и 30 августа три корабля выпустили почти 1,5 тыс. снарядов для поддержки 3-й дивизии ROK. Несмотря на поддержку с воздуха и с моря 31 августа северокорейцы продолжили битву против сил ROK у Кидже и Пхохана.

Захват Кидже

1 сентября воздушные наблюдатели ООН обнаружили, что северокорейцы продвигаются на юг, в горы господствующие над Кидже и Пхоханом. На следующий день было подготовлено ещё одно крупное наступление к северу и северо-западу от Кидже. В полдень советники KMAG приданные Столичной дивизии установили, что 2,5 тыс. северокорейских солдат просочились через брешь между 17-й и 18-й полками ROK.

В это время северокорейцы к северу от Пхохана неуклонно наращивали давление, командование 5-й дивизии КНА отправило свежие подкрепления на высоту 99 находящуюся перед фронтом 23-го полка ROK. Эта высота стала почти такой же знаменитой как высота 181 у Йодока за практически беспрерывные и кровавые бои за контроль над высотой. Несмотря на поддержку в виде американских авиаударов, огня артиллерии и флота 3-й дивизии ROK не удавалось захватить высоту, при этом дивизия понесла большие потери. 2 сентября 21-й американский пехотный полк пошёл в наступление к северо-западу от Пхохана, пытаясь помочь южнокорейцам захватить высоту 99. Танковый взвод прошёл через дорогу по долине между Пхоханом и Хунгае. Полковой командир отдал приказ роте К захватить высоту 99. 21-му пехотному полку удалось добиться небольших успехов, потери были тяжёлыми. К 15:25 в роте К насчитывалось только 35 человек, остальные были убиты, ранены или пропали без вести. Роте не удалось захватить высоту 99, которую защищали хорошо окопавшиеся северокорейцы, которые забрасывали атакующих большим количеством гранат. При атаке было потеряно два танка из 6-го танкового батальона, один на минном поле, другой был брошен. В сумерках северокорейцам удалось просочиться между Столичной и 3-й дивизиями ROK в 4,8 км к востоку от Кидже.

В ночь на 2 сентября в 01:30 12-я дивизия КНА, выполняя свою задачу общего наступления 2-го северокорейского корпуса, атаковала позиции Столичной дивизии на высоких горах к югу от долины Кидже. Северокорейцам удалось отбросить назад 18-й полк ROK слева от области высот 334 и 438 и 17-й полк ROK справа от области высоты 445. К рассвету 3 сентября просачивающиеся северокорейцы достигли жизненной важной дороги по коридору запад-восток в 4,8 км восточнее Анганг-ни. В результате этого ночного успеха 12-я дивизия КНА продвинулась на 8 км, Столичная дивизия оказалась в полном коллапсе.

Это вынудило Култера отвести 21-й пехотный полк с линии северо-западнее Пхохана и собрать его близ Кёнжду. 31 августа к полку присоединился 2-й батальон но Култер оставил его в резерве боевой группы у Анганг-ни. Батальон занял подковообразную позицию вокруг города, отдельные части удерживали высоты в 3,2 км к востоку, там они защищали шоссе Кёнджу – Пхохан. Оставшаяся часть полка стянулась к месту сбора к северу от Кёнджу. В это время Уокер отправил вновь собранную 7-ю дивизию ROK против просочившихся северокорейцев. В тот же день около полудня 5-й полк этой дивизии подошёл к Йончхону, вечером к Кёнджу подошёл 3-й полк ROK (без 1-го батальона). Уолтер также разрешил Култеру задействовать 3-й батальон 9-го пехотного полка, танковую роту 9-го пехотного полка и 15-й батальон полевой артиллерии, если он посчитает это целесообразным. Эти части охраняли аэродром Йонил и их ранее нельзя было где-либо задействовать.

Падение Анганг-ни

3 сентября Култер и советники из KMAG у Пхохана отправили сообщение Култеру о том что командир 3-й ROK готовится отвести свои войска от Пхохана. Култер тотчас отправился к командиру I-го корпуса ROK и потребовал от него отдать приказ запрещающий 3-й дивизии отступление. Каждые полчаса Култер проверял, остаётся ли дивизия на позициях у Пхохана. Этой ночью с 3 на 4 сентября фронт, который держала оставшаяся часть 1-го корпуса ROK, обвалился. Три северокорейских танка Т-34 уничтожили артиллерийскую батарею ROK и затем рассеяли два батальона новоприбывшего 5-го полка ROK. После миномётной подготовки северокорейцы в 2.20 вошли в Анганг-ни. Часом позже командный пункт Столичной дивизии покинул город, битва становилась всё более запутанной. В 04:00 американские танкисты прекратили огонь, поскольку остатки Столичной дивизии перемешались с силами КНА. На рассвете солдаты роты G 21-го пехотного полка обнаружили, что остались в одиночестве у Анганг-ни, почти в окружении северокорейцев. Войска ROK исчезли. К 18:10 рота G оставила город и окопалась вдоль дороги восточнее остатков 2-го батальона 21 пехотного полка у моста через реку Хёнсан. Северокорейцы захватили город и начали наступление на юг вдоль железной дороги.

Получив приказ отступить и соединиться с полком у Кёнджу, 2-й батальон 21-го пехотного полка прорвался через северокорейский блокпост на восточном берегу реки Хёнсан в 4,8 км к юго-востоку от Анганг-ни. Прибыв на место, солдаты батальона обнаружили, что рота G пропала. Батальон развернулся и пошёл на поиски роты G, следы роты шли на север, сама рота нашлась у моста. Воссоединившись с ротой G, батальон пробился назад, танки обстреливали дорогу впереди колонны и высоты вдоль дороги. Северокорейцы подбили гусеницы трёх американских танков M46 Patton. Американская артиллерия затем уничтожила танки, чтобы они не попали в руки противника. К 12:00 батальон пришёл в Кёнджу.

Напряжённая ситуация в Кёнджу

4 сентября в 12:00 северокорейские части выставили блокпосты вдоль дороги Кёнджу – Анганг-ни в 4,8 км от Кёнджу. В районе Пхохана между Столичной и 3-й дивизиями ROK образовалась 3,2 км брешь. Также линию ООН разрывал массив высоких гор к западу от долины Хёнгсан и к юго-западу от Анганг-ни. В этом области к северо-западу от Кёнджу была 13 км брешь между Столичной дивизией и 8-й дивизией ROK на западе. Действуя с этого направления, северокорейцы угрожали железной дороге и дорожной сети идущей на юг через коридор Кёнджу к Пусану. Видя эту большую дыру на своём левом фланге, Култер разместил 21-й американский пехотной полк в широкой долине и на примыкающих к долине горах северо-западнее Кёнджу, чтобы пресечь любой подход противника с этого направления.

В течение вечера 4 сентября ситуация в Кёнджу оставалась напряжённой. Командир южнокорейского корпуса Кин Хон Ил предложил эвакуировать город. Он заявил, что противник находится в 4,8 км от города, в горах на севере и может ночью пойти в атаку и заполонить город. Култер ответил, что не будет переносить свой командный пункт, и разместил четыре танка вокруг штабного здания. На дорогах он разместил офицеров из KMAG, чтобы те собирали отставших солдат ROK и отправляли их на позиции у границ города. Один из офицеров KMAG в звании майора останавливал солдат ROK отступавших на юг иногда даже под дулом пистолета.

Тем не менее, ожидаемое северокорейское наступление на Кёнджу так и не состоялось. Северокорейцы повернули на восток, пересекли шоссе к северу от города и направились к аэродрому Ёнил. На следующий день ВВС США, совершавшие налёт на артиллерийские позиции северокорейцев вдоль дороги в 6,4 км от Кёнджу обнаружили множество целей в треугольнике Кидже – Кёнджу – Пхохан и сделали вывод, что северокорейцы начали наступление.

Падение Пхохана

5 сентября в 02:00 подполковник Роллинс С. Эммерих один из советников KMAG приданных I-му корпусу ROK поспешил на аэродром Ёнил, где встретился с подполковником Д. М. МакМэйнсом командиром 3-го батальона 9-го пехотного полка размещённым на аэродроме и проинформировал его о ситуации в Пхохане. Эммерих захватил с собой взвод танков и вернулся в город. Он разместил танки на позициях и стал ожидать предполагаемого наступления бронетехники противника. В 05:30 он получил информацию, что части 22-го полка ROK отступили перед угрозой северокорейского наступления. Северокорейские войска прошли через брешь и к 11:00 американские танки в Пхохане оказались под плотным пулемётным огнём противника. На поле боя появились пять северокорейских САУ Су-76, и открыли огонь. На расстоянии в квартал американские танки подбили головную САУ, три члена экипажа погибли. В последующей перестрелке другие 4 САУ отступили. Эммерих вызвал авиацию и огонь артиллерии, который уничтожил оставшиеся 4 самоходных орудия. Но к 14:35 пришёл приказ эвакуировать все запасы с взлётно-посадочной полосы Ёнила.

В ночь с 5 на 6 сентября события в Пхохане достигли кульминации. В полночь командный пост 3-й дивизии ROK переехал после того как близ него разорвались десять миномётных или артиллерийских снарядов противника. Северокорейские наблюдатели заметили новую позицию штаба и вновь вызвали огонь. Командующий дивизией ROK бригадный генерал Ли Жун Шик и несколько старших офицеров его штаба заявили что они заболели. Дивизия отступила от Пхохана, 6- го сентября северокорейцы снова захватили город. Командование южнокорейской армии сместило с постов командующих I-м корпусом и 3-й дивизией. Были назначены новые командиры. Бригадный генерал Ким Пэк Ил принял командование I-м корпусом, полковник Сон Йо Чан возглавил Столичную дивизию, 3-я дивизия ROK перешла под командование полковника Ли Жон Чана.

Командование I-го корпуса ROK в Кёнджу не могло направлять действия 8-й дивизии, ввиду большой дыры между Столичной и 8-й дивизиями ROK. Поэтому 7 сентября командование армии передало 8-ю дивизию под командование II-го корпуса ROK и придало ему также 5-й полк 7-й дивизии ROK. Эта смена командования произошла как только 15-я дивизия КНА просочилась через линии 8-й дивизии ROK чтобы войти в Йончхон в коридоре Тэгу – Пхохан. 3-й полк ROK выдвинулся с запада от Анганг-ни, пытаясь заткнуть дыру.

Прибытие 24-й американской пехотной дивизии

Успешные действия северокорейцев на востоке 4 сентября побудили Уокера отправить больше войск в район. За день до этого он приказал 24-й пехотной дивизии выдвигаться на резервную позицию под Тэгу вниз по реке Нактонган чтобы оказать помощь 1-й временной бригаде морской пехоты в области. Ночью дивизия разбила лагерь на берегах реки Нактонган близ Сусан-нил. Наутро 4 сентября, перед тем как выдвинуться на помощь сражающимся здесь войскам корпуса морской пехоты командование 24-й пехотной дивизии получило новый приказ: выдвигаться в Кёнджу. Помощник командира дивизии бригадный генерал Гаррисон Х. Дэвидсон тотчас же выехал на джипе в Кёнджу и приехал туда вечером этого же дня. Дивизия и 19-й американский пехотный полк начали выдвигаться на следующий день 5 сентября в 13:00, большинство войск, двигаясь по раскисшим дорогам, прибыло в Кёнджу к полуночи. Командир дивизии генерал-майор Джон Х. Чёрч прибыл в Кёнджу в течение дня. Последние части дивизии подошли к 07:00 6 сентября.

Култер был осведомлён, что 15-я северокорейская дивизия пересекла горизонтальный коридор у Тэгу близ Йончхона и двигается в направлении Кёнджу. 6 сентября он приказал 21-му американскому пехотному полку на следующий день пойти в наступление по долине и прилегающим к ней холмам в направлении на северо-западу из Кёнджу к высокогорному массиву в направлении Йончхона. 7 сентября полк пошёл в наступление и фактически не встретил сопротивления.

В 12:30 командование 8-й армии дало боевой группе Джексон другое обозначение – боевая группа Чёрч. К 13:00 Култер выехал из Кёнджу в Тэгу, чтобы вернуться к своим делам. Теперь Чёрч принял командование восточным фронтом. В полдень 7 сентября Чёрч отменил приказ Култера 21-му пехотному полку наступать в горы. Он увидел в этом бесполезное распыление сил и потребовал, чтобы полк собрался у Кёнджу. Также Чёрч изменил диспозицию боевой группы. 8 сентября Чёрч переместил свой командный пункт из Кёнджу в окрестности Чоян-ни на 6,4[чего?] на юг. Он полагал, что в случае нападения противника на город командный пункт будет легче защищать, чем в городе и что скопление транспорта у пункта уменьшится.

Застой

Между северокорейцами и Столичной дивизией продолжались бои в горах, отделяющих от Анганг-ни от Кёнджу. Сразу после полуночи 8-9 сентября противник добрался и до 3-го батальона 19-го американского пехотного полка. Северокорейцы атаковали роту Н занимавшую оборонительную позицию на высоте 303 между Анганг-ни и Кёнджу, сбросили её оттуда и удержали высоту 9 сентября отбив контратаку. Далее на север с левой стороны долины 17-й пехотный полк ROK пошёл в наступление и при поддержке 13-го американского батальона полевой артиллерии захватил высоту 285 и удерживал её отбив несколько контратак противника. На противоположной, восточной стороне долины 18-му полку ROK сопутствовал только ограниченный успех. Бои шли под проливными тайфунными дождями. Плотная облачность сильно ограничивала поддержку с воздуха. Дожди окончательно прекратились только 10 сентября.

На вторую неделю части 5-й северокорейской дивизии распылились по горам западнее, юго-западнее и южнее Пхохана. Один из северокорейских отрядов численностью в 1600 человек достиг высот 482 и 510 в 7,2 км к юго-западу от аэродрома Йонил и наткнулись на два полка 3-й дивизии ROK, занимавших оборонительную позицию на холмах ограничивающих западную сторону долины к югу от аэропорта. Возникла угроза просачивания северокорейцев между двумя полками ROK.

Вечером 9 сентября Чёрч сформировал боевую группу Дэвидсон чтобы устранить эту угрозу аэродрому Йонил. Сам аэродром не использовался с середины августа, там совершались только аварийные посадки и заправка самолётов, хотя эвакуация оборудования, бомб и бензина ВВС США всё ещё шла полным ходом. Дэвидсон возглавил боевую группу состоявшую из части 3-го батальона 19-го американского пехотного полка 3-го батальона 9-го пехотного полка, 13-го американского батальона полевой артиллерии, батареи С 15-го батальона полевой артиллерии, роты А 3-го инженерного батальона, танковой роты 9-го пехотного полка, двум батареям зенитных автоматических орудий и другим смешанным частям.

Поскольку северокорейцам удалось перерезать все подходы к Кёнджу, боевая группа весь день 10 сентября двигалась по кругообразному подходу к своей цели. Вечером того же дня к 19:00 группа прибыла к месту сбора в городе Йонгдок в 1,6 км к югу от аэродрома Йонил. Дэвидсон утром вылетел из Кёнджу в Йонгдок, лёгкий самолёт на котором он летел, приземлился прямо на дороге, где его встретил подполковник Эммерих. Подлетая к месту посадки, Дэвидсон оглядывал местность, но так и не заметил северокорейцев. Эммерих объяснил Дэвидсону что северокорейцы сбили южнокорейцев с высоты 131. Эта высота находилась на южной стороне границы между двумя полками ROK, удерживающих оборонительную позицию у аэродрома Йонил. Дэвидсон и Эммерих пришли к согласию, что ночью части ROK отобьют высоту 131, затем боевая группа пойдёт в наступление через позиции 3-й дивизии ROK, чтобы захватить основные позиции северокорейцев на высоте 482. Они полагали, что если боевой группе удастся поставить южнокорейцев на высоту 482, то они смогут удержать её и впоследствии контролировать ситуацию. Эммерих устроил Дэвидсону встречу с командиром 3-й дивизией ROK. Дэвидсон разъяснил южнокорейцу, что он командует силами в этой области и рассказал о своём плане атаки. Этой ночью южнокорейцы выбили противника с высоты 131 и восстановили линию фронта. В этом бою 3-й инженерный батальон ROK сражался в качестве пехоты, им командовал и вёл в бой капитан Уолтер Дж. Хатчинсон, советник батальона из группы KMAG, батальон внёс большой вклад в победу.

Северокорейцы отброшены

На следующее утро 11 сентября 19-й пехотный полк прошёл через порядки левого фланга полка ROK к югу от высоты 131 и атаковал в западном направлении. Во главе шёл с 1-й батальон. К 09:30 полк, не встретив сопротивления, захватил первый горный массив в 3,2 км к западу от точки начала наступления. Затем 2-й батальон прошёл через порядки 1-го батальона и продолжил наступление, двигаясь через к высоте 482 (Унжесан) в 1,6 км западнее. Там они наткнулись на северокорейцев, занимавших укреплённые позиции, они сдерживали американцев пулемётным огнём весь остаток дня. Наутро 12 сентября четыре австралийских пилота из 77-й эскадрильи Кор. ВВС нанесли авиаудар напалмом по северокорейским позициям, налёту сопутствовал артобстрел. После этого 2-й батальон пошёл в атаку и к 12:00 зачистил высоту 482. В полдень силы ROK подошли к боевой группе Дэвидсон в горах и высвободили её, ночью группа спустилась в долину на юго-запад от Йонгдок-тонг. 13 сентября боевая группа Дэвидсон вернулась в Кёнджу.

Когда наступление близ аэродрома Ёнил было в полном разгаре, недельная битва за высоту 300 подошла к концу. 11 сентября полк 3-й дивизии ROK захватил высоту. В середине дня 3-й батальон 19-го американского пехотного полка высвободил южнокорейские войска находящиеся там. На высоте 300 насчитали 257 убитых северокорейцев и большое количество брошенного имущества и вооружения, частью американского. В боях за высоту 300 3-й американский батальон 19-го пехотного полка потерял 37 чел. убитыми.

12 сентября рассматривается днём окончания северокорейского наступления на востоке. К этому дню 12-я северокорейская дивизия была фактически уничтожена, командование 5-й северокорейской дивизии пыталось собрать близ Пхохана выживших бойцов дивизии. Воздушные наблюдатели докладывали о множестве групп северокорейцев, двигающихся на север или восток.

3-я дивизия ROK шла за отступающей 5-й северокорейской дивизией. Столичная дивизия ROK преследовала отступающих выживших из 12-й северокорейской дивизии. 15 сентября отдельные части Столичной дивизии достигли южного гребня Анганг-ни. Согласно докладам северокорейские войска отступали к Кидже. После исчезновения угрозы восточному флангу командование восьмой армией 15 сентября к 12:00 распустило боевую группу Чёрч. Командование южнокорейской армией вернуло контроль над 1-м корпусом ROK. Командование восьмой армией также отдало приказ 24-му пехотному полку идти на Кёнсан к юго-востоку от Тэгу для перегруппировки сил. 21-й американский пехотный полк уже выдвинулся туда 14 сентября. 9-й американский пехотный полк временно остался у Кёнджу в резерве восьмой армии.

Послесловие

Северо- и южнокорейские войска понесли большие потери в сражении, каждой стороне удалось нанести другой большой урон. Точное число потерь невозможно определить. Известно, что обе стороны тяжело пострадали. После высадки в Инчхоне северокорейские войска, находившиеся в секторе, отошли на север, известно, что в Северную Корею вернулось не более нескольких тысяч сил 5-й и 12-й северокорейских дивизий. В то же время, американские потери были сравнительно небольшими.

В битвах на восточном фланге проходивших в первые две недели сентября южнокорейские войска, хотя и деморализованные вынесли основную тяжесть наземных боёв. Их поддержали американские танки, артиллерия и наземные войска. Неоспоримое превосходство ООН в воздухе и корабельный обстрел побережья также поддержали южнокорейцев и возможно стали факторами, склонившими чашу весов в их сторону. После первоначальной фазы сентябрьского наступления северокорейское командование столкнулось с непреодолимыми трудностями в снабжении своих передовых частей. Северокорейская система снабжения не могла решить проблемы логистики и связи, что было необходимо при поддержке и продвижения наступательных операций в этом секторе фронта. Тем не менее, их прорыв был настолько мощным, что командование восьмой армией в течение нескольких дней рассматривало возможность отступления, но в итоге пришло к решению удерживать позиции.

Напишите отзыв о статье "Битва при Кёнджу"

Примечания

Литература

Ссылки

Отрывок, характеризующий Битва при Кёнджу

Пьер не видал людей отдельно, а видел движение их.
Все эти люди, лошади как будто гнались какой то невидимою силою. Все они, в продолжение часа, во время которого их наблюдал Пьер, выплывали из разных улиц с одним и тем же желанием скорее пройти; все они одинаково, сталкиваясь с другими, начинали сердиться, драться; оскаливались белые зубы, хмурились брови, перебрасывались все одни и те же ругательства, и на всех лицах было одно и то же молодечески решительное и жестоко холодное выражение, которое поутру поразило Пьера при звуке барабана на лице капрала.
Уже перед вечером конвойный начальник собрал свою команду и с криком и спорами втеснился в обозы, и пленные, окруженные со всех сторон, вышли на Калужскую дорогу.
Шли очень скоро, не отдыхая, и остановились только, когда уже солнце стало садиться. Обозы надвинулись одни на других, и люди стали готовиться к ночлегу. Все казались сердиты и недовольны. Долго с разных сторон слышались ругательства, злобные крики и драки. Карета, ехавшая сзади конвойных, надвинулась на повозку конвойных и пробила ее дышлом. Несколько солдат с разных сторон сбежались к повозке; одни били по головам лошадей, запряженных в карете, сворачивая их, другие дрались между собой, и Пьер видел, что одного немца тяжело ранили тесаком в голову.
Казалось, все эти люди испытывали теперь, когда остановились посреди поля в холодных сумерках осеннего вечера, одно и то же чувство неприятного пробуждения от охватившей всех при выходе поспешности и стремительного куда то движения. Остановившись, все как будто поняли, что неизвестно еще, куда идут, и что на этом движении много будет тяжелого и трудного.
С пленными на этом привале конвойные обращались еще хуже, чем при выступлении. На этом привале в первый раз мясная пища пленных была выдана кониною.
От офицеров до последнего солдата было заметно в каждом как будто личное озлобление против каждого из пленных, так неожиданно заменившее прежде дружелюбные отношения.
Озлобление это еще более усилилось, когда при пересчитывании пленных оказалось, что во время суеты, выходя из Москвы, один русский солдат, притворявшийся больным от живота, – бежал. Пьер видел, как француз избил русского солдата за то, что тот отошел далеко от дороги, и слышал, как капитан, его приятель, выговаривал унтер офицеру за побег русского солдата и угрожал ему судом. На отговорку унтер офицера о том, что солдат был болен и не мог идти, офицер сказал, что велено пристреливать тех, кто будет отставать. Пьер чувствовал, что та роковая сила, которая смяла его во время казни и которая была незаметна во время плена, теперь опять овладела его существованием. Ему было страшно; но он чувствовал, как по мере усилий, которые делала роковая сила, чтобы раздавить его, в душе его вырастала и крепла независимая от нее сила жизни.
Пьер поужинал похлебкою из ржаной муки с лошадиным мясом и поговорил с товарищами.
Ни Пьер и никто из товарищей его не говорили ни о том, что они видели в Москве, ни о грубости обращения французов, ни о том распоряжении пристреливать, которое было объявлено им: все были, как бы в отпор ухудшающемуся положению, особенно оживлены и веселы. Говорили о личных воспоминаниях, о смешных сценах, виденных во время похода, и заминали разговоры о настоящем положении.
Солнце давно село. Яркие звезды зажглись кое где по небу; красное, подобное пожару, зарево встающего полного месяца разлилось по краю неба, и огромный красный шар удивительно колебался в сероватой мгле. Становилось светло. Вечер уже кончился, но ночь еще не начиналась. Пьер встал от своих новых товарищей и пошел между костров на другую сторону дороги, где, ему сказали, стояли пленные солдаты. Ему хотелось поговорить с ними. На дороге французский часовой остановил его и велел воротиться.
Пьер вернулся, но не к костру, к товарищам, а к отпряженной повозке, у которой никого не было. Он, поджав ноги и опустив голову, сел на холодную землю у колеса повозки и долго неподвижно сидел, думая. Прошло более часа. Никто не тревожил Пьера. Вдруг он захохотал своим толстым, добродушным смехом так громко, что с разных сторон с удивлением оглянулись люди на этот странный, очевидно, одинокий смех.
– Ха, ха, ха! – смеялся Пьер. И он проговорил вслух сам с собою: – Не пустил меня солдат. Поймали меня, заперли меня. В плену держат меня. Кого меня? Меня! Меня – мою бессмертную душу! Ха, ха, ха!.. Ха, ха, ха!.. – смеялся он с выступившими на глаза слезами.
Какой то человек встал и подошел посмотреть, о чем один смеется этот странный большой человек. Пьер перестал смеяться, встал, отошел подальше от любопытного и оглянулся вокруг себя.
Прежде громко шумевший треском костров и говором людей, огромный, нескончаемый бивак затихал; красные огни костров потухали и бледнели. Высоко в светлом небе стоял полный месяц. Леса и поля, невидные прежде вне расположения лагеря, открывались теперь вдали. И еще дальше этих лесов и полей виднелась светлая, колеблющаяся, зовущая в себя бесконечная даль. Пьер взглянул в небо, в глубь уходящих, играющих звезд. «И все это мое, и все это во мне, и все это я! – думал Пьер. – И все это они поймали и посадили в балаган, загороженный досками!» Он улыбнулся и пошел укладываться спать к своим товарищам.


В первых числах октября к Кутузову приезжал еще парламентер с письмом от Наполеона и предложением мира, обманчиво означенным из Москвы, тогда как Наполеон уже был недалеко впереди Кутузова, на старой Калужской дороге. Кутузов отвечал на это письмо так же, как на первое, присланное с Лористоном: он сказал, что о мире речи быть не может.
Вскоре после этого из партизанского отряда Дорохова, ходившего налево от Тарутина, получено донесение о том, что в Фоминском показались войска, что войска эти состоят из дивизии Брусье и что дивизия эта, отделенная от других войск, легко может быть истреблена. Солдаты и офицеры опять требовали деятельности. Штабные генералы, возбужденные воспоминанием о легкости победы под Тарутиным, настаивали у Кутузова об исполнении предложения Дорохова. Кутузов не считал нужным никакого наступления. Вышло среднее, то, что должно было совершиться; послан был в Фоминское небольшой отряд, который должен был атаковать Брусье.
По странной случайности это назначение – самое трудное и самое важное, как оказалось впоследствии, – получил Дохтуров; тот самый скромный, маленький Дохтуров, которого никто не описывал нам составляющим планы сражений, летающим перед полками, кидающим кресты на батареи, и т. п., которого считали и называли нерешительным и непроницательным, но тот самый Дохтуров, которого во время всех войн русских с французами, с Аустерлица и до тринадцатого года, мы находим начальствующим везде, где только положение трудно. В Аустерлице он остается последним у плотины Аугеста, собирая полки, спасая, что можно, когда все бежит и гибнет и ни одного генерала нет в ариергарде. Он, больной в лихорадке, идет в Смоленск с двадцатью тысячами защищать город против всей наполеоновской армии. В Смоленске, едва задремал он на Молоховских воротах, в пароксизме лихорадки, его будит канонада по Смоленску, и Смоленск держится целый день. В Бородинский день, когда убит Багратион и войска нашего левого фланга перебиты в пропорции 9 к 1 и вся сила французской артиллерии направлена туда, – посылается никто другой, а именно нерешительный и непроницательный Дохтуров, и Кутузов торопится поправить свою ошибку, когда он послал было туда другого. И маленький, тихенький Дохтуров едет туда, и Бородино – лучшая слава русского войска. И много героев описано нам в стихах и прозе, но о Дохтурове почти ни слова.
Опять Дохтурова посылают туда в Фоминское и оттуда в Малый Ярославец, в то место, где было последнее сражение с французами, и в то место, с которого, очевидно, уже начинается погибель французов, и опять много гениев и героев описывают нам в этот период кампании, но о Дохтурове ни слова, или очень мало, или сомнительно. Это то умолчание о Дохтурове очевиднее всего доказывает его достоинства.
Естественно, что для человека, не понимающего хода машины, при виде ее действия кажется, что важнейшая часть этой машины есть та щепка, которая случайно попала в нее и, мешая ее ходу, треплется в ней. Человек, не знающий устройства машины, не может понять того, что не эта портящая и мешающая делу щепка, а та маленькая передаточная шестерня, которая неслышно вертится, есть одна из существеннейших частей машины.
10 го октября, в тот самый день, как Дохтуров прошел половину дороги до Фоминского и остановился в деревне Аристове, приготавливаясь в точности исполнить отданное приказание, все французское войско, в своем судорожном движении дойдя до позиции Мюрата, как казалось, для того, чтобы дать сражение, вдруг без причины повернуло влево на новую Калужскую дорогу и стало входить в Фоминское, в котором прежде стоял один Брусье. У Дохтурова под командою в это время были, кроме Дорохова, два небольших отряда Фигнера и Сеславина.
Вечером 11 го октября Сеславин приехал в Аристово к начальству с пойманным пленным французским гвардейцем. Пленный говорил, что войска, вошедшие нынче в Фоминское, составляли авангард всей большой армии, что Наполеон был тут же, что армия вся уже пятый день вышла из Москвы. В тот же вечер дворовый человек, пришедший из Боровска, рассказал, как он видел вступление огромного войска в город. Казаки из отряда Дорохова доносили, что они видели французскую гвардию, шедшую по дороге к Боровску. Из всех этих известий стало очевидно, что там, где думали найти одну дивизию, теперь была вся армия французов, шедшая из Москвы по неожиданному направлению – по старой Калужской дороге. Дохтуров ничего не хотел предпринимать, так как ему не ясно было теперь, в чем состоит его обязанность. Ему велено было атаковать Фоминское. Но в Фоминском прежде был один Брусье, теперь была вся французская армия. Ермолов хотел поступить по своему усмотрению, но Дохтуров настаивал на том, что ему нужно иметь приказание от светлейшего. Решено было послать донесение в штаб.
Для этого избран толковый офицер, Болховитинов, который, кроме письменного донесения, должен был на словах рассказать все дело. В двенадцатом часу ночи Болховитинов, получив конверт и словесное приказание, поскакал, сопутствуемый казаком, с запасными лошадьми в главный штаб.


Ночь была темная, теплая, осенняя. Шел дождик уже четвертый день. Два раза переменив лошадей и в полтора часа проскакав тридцать верст по грязной вязкой дороге, Болховитинов во втором часу ночи был в Леташевке. Слезши у избы, на плетневом заборе которой была вывеска: «Главный штаб», и бросив лошадь, он вошел в темные сени.
– Дежурного генерала скорее! Очень важное! – проговорил он кому то, поднимавшемуся и сопевшему в темноте сеней.
– С вечера нездоровы очень были, третью ночь не спят, – заступнически прошептал денщицкий голос. – Уж вы капитана разбудите сначала.
– Очень важное, от генерала Дохтурова, – сказал Болховитинов, входя в ощупанную им растворенную дверь. Денщик прошел вперед его и стал будить кого то:
– Ваше благородие, ваше благородие – кульер.
– Что, что? от кого? – проговорил чей то сонный голос.
– От Дохтурова и от Алексея Петровича. Наполеон в Фоминском, – сказал Болховитинов, не видя в темноте того, кто спрашивал его, но по звуку голоса предполагая, что это был не Коновницын.
Разбуженный человек зевал и тянулся.
– Будить то мне его не хочется, – сказал он, ощупывая что то. – Больнёшенек! Может, так, слухи.
– Вот донесение, – сказал Болховитинов, – велено сейчас же передать дежурному генералу.
– Постойте, огня зажгу. Куда ты, проклятый, всегда засунешь? – обращаясь к денщику, сказал тянувшийся человек. Это был Щербинин, адъютант Коновницына. – Нашел, нашел, – прибавил он.
Денщик рубил огонь, Щербинин ощупывал подсвечник.
– Ах, мерзкие, – с отвращением сказал он.
При свете искр Болховитинов увидел молодое лицо Щербинина со свечой и в переднем углу еще спящего человека. Это был Коновницын.
Когда сначала синим и потом красным пламенем загорелись серники о трут, Щербинин зажег сальную свечку, с подсвечника которой побежали обгладывавшие ее прусаки, и осмотрел вестника. Болховитинов был весь в грязи и, рукавом обтираясь, размазывал себе лицо.
– Да кто доносит? – сказал Щербинин, взяв конверт.
– Известие верное, – сказал Болховитинов. – И пленные, и казаки, и лазутчики – все единогласно показывают одно и то же.
– Нечего делать, надо будить, – сказал Щербинин, вставая и подходя к человеку в ночном колпаке, укрытому шинелью. – Петр Петрович! – проговорил он. Коновницын не шевелился. – В главный штаб! – проговорил он, улыбнувшись, зная, что эти слова наверное разбудят его. И действительно, голова в ночном колпаке поднялась тотчас же. На красивом, твердом лице Коновницына, с лихорадочно воспаленными щеками, на мгновение оставалось еще выражение далеких от настоящего положения мечтаний сна, но потом вдруг он вздрогнул: лицо его приняло обычно спокойное и твердое выражение.
– Ну, что такое? От кого? – неторопливо, но тотчас же спросил он, мигая от света. Слушая донесение офицера, Коновницын распечатал и прочел. Едва прочтя, он опустил ноги в шерстяных чулках на земляной пол и стал обуваться. Потом снял колпак и, причесав виски, надел фуражку.
– Ты скоро доехал? Пойдем к светлейшему.
Коновницын тотчас понял, что привезенное известие имело большую важность и что нельзя медлить. Хорошо ли, дурно ли это было, он не думал и не спрашивал себя. Его это не интересовало. На все дело войны он смотрел не умом, не рассуждением, а чем то другим. В душе его было глубокое, невысказанное убеждение, что все будет хорошо; но что этому верить не надо, и тем более не надо говорить этого, а надо делать только свое дело. И это свое дело он делал, отдавая ему все свои силы.
Петр Петрович Коновницын, так же как и Дохтуров, только как бы из приличия внесенный в список так называемых героев 12 го года – Барклаев, Раевских, Ермоловых, Платовых, Милорадовичей, так же как и Дохтуров, пользовался репутацией человека весьма ограниченных способностей и сведений, и, так же как и Дохтуров, Коновницын никогда не делал проектов сражений, но всегда находился там, где было труднее всего; спал всегда с раскрытой дверью с тех пор, как был назначен дежурным генералом, приказывая каждому посланному будить себя, всегда во время сраженья был под огнем, так что Кутузов упрекал его за то и боялся посылать, и был так же, как и Дохтуров, одной из тех незаметных шестерен, которые, не треща и не шумя, составляют самую существенную часть машины.
Выходя из избы в сырую, темную ночь, Коновницын нахмурился частью от головной усилившейся боли, частью от неприятной мысли, пришедшей ему в голову о том, как теперь взволнуется все это гнездо штабных, влиятельных людей при этом известии, в особенности Бенигсен, после Тарутина бывший на ножах с Кутузовым; как будут предлагать, спорить, приказывать, отменять. И это предчувствие неприятно ему было, хотя он и знал, что без этого нельзя.
Действительно, Толь, к которому он зашел сообщить новое известие, тотчас же стал излагать свои соображения генералу, жившему с ним, и Коновницын, молча и устало слушавший, напомнил ему, что надо идти к светлейшему.


Кутузов, как и все старые люди, мало спал по ночам. Он днем часто неожиданно задремывал; но ночью он, не раздеваясь, лежа на своей постели, большею частию не спал и думал.
Так он лежал и теперь на своей кровати, облокотив тяжелую, большую изуродованную голову на пухлую руку, и думал, открытым одним глазом присматриваясь к темноте.
С тех пор как Бенигсен, переписывавшийся с государем и имевший более всех силы в штабе, избегал его, Кутузов был спокойнее в том отношении, что его с войсками не заставят опять участвовать в бесполезных наступательных действиях. Урок Тарутинского сражения и кануна его, болезненно памятный Кутузову, тоже должен был подействовать, думал он.
«Они должны понять, что мы только можем проиграть, действуя наступательно. Терпение и время, вот мои воины богатыри!» – думал Кутузов. Он знал, что не надо срывать яблоко, пока оно зелено. Оно само упадет, когда будет зрело, а сорвешь зелено, испортишь яблоко и дерево, и сам оскомину набьешь. Он, как опытный охотник, знал, что зверь ранен, ранен так, как только могла ранить вся русская сила, но смертельно или нет, это был еще не разъясненный вопрос. Теперь, по присылкам Лористона и Бертелеми и по донесениям партизанов, Кутузов почти знал, что он ранен смертельно. Но нужны были еще доказательства, надо было ждать.
«Им хочется бежать посмотреть, как они его убили. Подождите, увидите. Все маневры, все наступления! – думал он. – К чему? Все отличиться. Точно что то веселое есть в том, чтобы драться. Они точно дети, от которых не добьешься толку, как было дело, оттого что все хотят доказать, как они умеют драться. Да не в том теперь дело.
И какие искусные маневры предлагают мне все эти! Им кажется, что, когда они выдумали две три случайности (он вспомнил об общем плане из Петербурга), они выдумали их все. А им всем нет числа!»
Неразрешенный вопрос о том, смертельна или не смертельна ли была рана, нанесенная в Бородине, уже целый месяц висел над головой Кутузова. С одной стороны, французы заняли Москву. С другой стороны, несомненно всем существом своим Кутузов чувствовал, что тот страшный удар, в котором он вместе со всеми русскими людьми напряг все свои силы, должен был быть смертелен. Но во всяком случае нужны были доказательства, и он ждал их уже месяц, и чем дальше проходило время, тем нетерпеливее он становился. Лежа на своей постели в свои бессонные ночи, он делал то самое, что делала эта молодежь генералов, то самое, за что он упрекал их. Он придумывал все возможные случайности, в которых выразится эта верная, уже свершившаяся погибель Наполеона. Он придумывал эти случайности так же, как и молодежь, но только с той разницей, что он ничего не основывал на этих предположениях и что он видел их не две и три, а тысячи. Чем дальше он думал, тем больше их представлялось. Он придумывал всякого рода движения наполеоновской армии, всей или частей ее – к Петербургу, на него, в обход его, придумывал (чего он больше всего боялся) и ту случайность, что Наполеон станет бороться против него его же оружием, что он останется в Москве, выжидая его. Кутузов придумывал даже движение наполеоновской армии назад на Медынь и Юхнов, но одного, чего он не мог предвидеть, это того, что совершилось, того безумного, судорожного метания войска Наполеона в продолжение первых одиннадцати дней его выступления из Москвы, – метания, которое сделало возможным то, о чем все таки не смел еще тогда думать Кутузов: совершенное истребление французов. Донесения Дорохова о дивизии Брусье, известия от партизанов о бедствиях армии Наполеона, слухи о сборах к выступлению из Москвы – все подтверждало предположение, что французская армия разбита и сбирается бежать; но это были только предположения, казавшиеся важными для молодежи, но не для Кутузова. Он с своей шестидесятилетней опытностью знал, какой вес надо приписывать слухам, знал, как способны люди, желающие чего нибудь, группировать все известия так, что они как будто подтверждают желаемое, и знал, как в этом случае охотно упускают все противоречащее. И чем больше желал этого Кутузов, тем меньше он позволял себе этому верить. Вопрос этот занимал все его душевные силы. Все остальное было для него только привычным исполнением жизни. Таким привычным исполнением и подчинением жизни были его разговоры с штабными, письма к m me Stael, которые он писал из Тарутина, чтение романов, раздачи наград, переписка с Петербургом и т. п. Но погибель французов, предвиденная им одним, было его душевное, единственное желание.
В ночь 11 го октября он лежал, облокотившись на руку, и думал об этом.
В соседней комнате зашевелилось, и послышались шаги Толя, Коновницына и Болховитинова.
– Эй, кто там? Войдите, войди! Что новенького? – окликнул их фельдмаршал.
Пока лакей зажигал свечу, Толь рассказывал содержание известий.
– Кто привез? – спросил Кутузов с лицом, поразившим Толя, когда загорелась свеча, своей холодной строгостью.
– Не может быть сомнения, ваша светлость.
– Позови, позови его сюда!
Кутузов сидел, спустив одну ногу с кровати и навалившись большим животом на другую, согнутую ногу. Он щурил свой зрячий глаз, чтобы лучше рассмотреть посланного, как будто в его чертах он хотел прочесть то, что занимало его.
– Скажи, скажи, дружок, – сказал он Болховитинову своим тихим, старческим голосом, закрывая распахнувшуюся на груди рубашку. – Подойди, подойди поближе. Какие ты привез мне весточки? А? Наполеон из Москвы ушел? Воистину так? А?
Болховитинов подробно доносил сначала все то, что ему было приказано.
– Говори, говори скорее, не томи душу, – перебил его Кутузов.
Болховитинов рассказал все и замолчал, ожидая приказания. Толь начал было говорить что то, но Кутузов перебил его. Он хотел сказать что то, но вдруг лицо его сщурилось, сморщилось; он, махнув рукой на Толя, повернулся в противную сторону, к красному углу избы, черневшему от образов.
– Господи, создатель мой! Внял ты молитве нашей… – дрожащим голосом сказал он, сложив руки. – Спасена Россия. Благодарю тебя, господи! – И он заплакал.


Со времени этого известия и до конца кампании вся деятельность Кутузова заключается только в том, чтобы властью, хитростью, просьбами удерживать свои войска от бесполезных наступлений, маневров и столкновений с гибнущим врагом. Дохтуров идет к Малоярославцу, но Кутузов медлит со всей армией и отдает приказания об очищении Калуги, отступление за которую представляется ему весьма возможным.
Кутузов везде отступает, но неприятель, не дожидаясь его отступления, бежит назад, в противную сторону.
Историки Наполеона описывают нам искусный маневр его на Тарутино и Малоярославец и делают предположения о том, что бы было, если бы Наполеон успел проникнуть в богатые полуденные губернии.
Но не говоря о том, что ничто не мешало Наполеону идти в эти полуденные губернии (так как русская армия давала ему дорогу), историки забывают то, что армия Наполеона не могла быть спасена ничем, потому что она в самой себе несла уже тогда неизбежные условия гибели. Почему эта армия, нашедшая обильное продовольствие в Москве и не могшая удержать его, а стоптавшая его под ногами, эта армия, которая, придя в Смоленск, не разбирала продовольствия, а грабила его, почему эта армия могла бы поправиться в Калужской губернии, населенной теми же русскими, как и в Москве, и с тем же свойством огня сжигать то, что зажигают?
Армия не могла нигде поправиться. Она, с Бородинского сражения и грабежа Москвы, несла в себе уже как бы химические условия разложения.
Люди этой бывшей армии бежали с своими предводителями сами не зная куда, желая (Наполеон и каждый солдат) только одного: выпутаться лично как можно скорее из того безвыходного положения, которое, хотя и неясно, они все сознавали.
Только поэтому, на совете в Малоярославце, когда, притворяясь, что они, генералы, совещаются, подавая разные мнения, последнее мнение простодушного солдата Мутона, сказавшего то, что все думали, что надо только уйти как можно скорее, закрыло все рты, и никто, даже Наполеон, не мог сказать ничего против этой всеми сознаваемой истины.
Но хотя все и знали, что надо было уйти, оставался еще стыд сознания того, что надо бежать. И нужен был внешний толчок, который победил бы этот стыд. И толчок этот явился в нужное время. Это было так называемое у французов le Hourra de l'Empereur [императорское ура].
На другой день после совета Наполеон, рано утром, притворяясь, что хочет осматривать войска и поле прошедшего и будущего сражения, с свитой маршалов и конвоя ехал по середине линии расположения войск. Казаки, шнырявшие около добычи, наткнулись на самого императора и чуть чуть не поймали его. Ежели казаки не поймали в этот раз Наполеона, то спасло его то же, что губило французов: добыча, на которую и в Тарутине и здесь, оставляя людей, бросались казаки. Они, не обращая внимания на Наполеона, бросились на добычу, и Наполеон успел уйти.
Когда вот вот les enfants du Don [сыны Дона] могли поймать самого императора в середине его армии, ясно было, что нечего больше делать, как только бежать как можно скорее по ближайшей знакомой дороге. Наполеон, с своим сорокалетним брюшком, не чувствуя в себе уже прежней поворотливости и смелости, понял этот намек. И под влиянием страха, которого он набрался от казаков, тотчас же согласился с Мутоном и отдал, как говорят историки, приказание об отступлении назад на Смоленскую дорогу.
То, что Наполеон согласился с Мутоном и что войска пошли назад, не доказывает того, что он приказал это, но что силы, действовавшие на всю армию, в смысле направления ее по Можайской дороге, одновременно действовали и на Наполеона.


Когда человек находится в движении, он всегда придумывает себе цель этого движения. Для того чтобы идти тысячу верст, человеку необходимо думать, что что то хорошее есть за этими тысячью верст. Нужно представление об обетованной земле для того, чтобы иметь силы двигаться.
Обетованная земля при наступлении французов была Москва, при отступлении была родина. Но родина была слишком далеко, и для человека, идущего тысячу верст, непременно нужно сказать себе, забыв о конечной цели: «Нынче я приду за сорок верст на место отдыха и ночлега», и в первый переход это место отдыха заслоняет конечную цель и сосредоточивает на себе все желанья и надежды. Те стремления, которые выражаются в отдельном человеке, всегда увеличиваются в толпе.
Для французов, пошедших назад по старой Смоленской дороге, конечная цель родины была слишком отдалена, и ближайшая цель, та, к которой, в огромной пропорции усиливаясь в толпе, стремились все желанья и надежды, – была Смоленск. Не потому, чтобы люди знала, что в Смоленске было много провианту и свежих войск, не потому, чтобы им говорили это (напротив, высшие чины армии и сам Наполеон знали, что там мало провианта), но потому, что это одно могло им дать силу двигаться и переносить настоящие лишения. Они, и те, которые знали, и те, которые не знали, одинаково обманывая себя, как к обетованной земле, стремились к Смоленску.
Выйдя на большую дорогу, французы с поразительной энергией, с быстротою неслыханной побежали к своей выдуманной цели. Кроме этой причины общего стремления, связывавшей в одно целое толпы французов и придававшей им некоторую энергию, была еще другая причина, связывавшая их. Причина эта состояла в их количестве. Сама огромная масса их, как в физическом законе притяжения, притягивала к себе отдельные атомы людей. Они двигались своей стотысячной массой как целым государством.
Каждый человек из них желал только одного – отдаться в плен, избавиться от всех ужасов и несчастий. Но, с одной стороны, сила общего стремления к цели Смоленска увлекала каждою в одном и том же направлении; с другой стороны – нельзя было корпусу отдаться в плен роте, и, несмотря на то, что французы пользовались всяким удобным случаем для того, чтобы отделаться друг от друга и при малейшем приличном предлоге отдаваться в плен, предлоги эти не всегда случались. Самое число их и тесное, быстрое движение лишало их этой возможности и делало для русских не только трудным, но невозможным остановить это движение, на которое направлена была вся энергия массы французов. Механическое разрывание тела не могло ускорить дальше известного предела совершавшийся процесс разложения.
Ком снега невозможно растопить мгновенно. Существует известный предел времени, ранее которого никакие усилия тепла не могут растопить снега. Напротив, чем больше тепла, тем более крепнет остающийся снег.
Из русских военачальников никто, кроме Кутузова, не понимал этого. Когда определилось направление бегства французской армии по Смоленской дороге, тогда то, что предвидел Коновницын в ночь 11 го октября, начало сбываться. Все высшие чины армии хотели отличиться, отрезать, перехватить, полонить, опрокинуть французов, и все требовали наступления.
Кутузов один все силы свои (силы эти очень невелики у каждого главнокомандующего) употреблял на то, чтобы противодействовать наступлению.
Он не мог им сказать то, что мы говорим теперь: зачем сраженье, и загораживанье дороги, и потеря своих людей, и бесчеловечное добиванье несчастных? Зачем все это, когда от Москвы до Вязьмы без сражения растаяла одна треть этого войска? Но он говорил им, выводя из своей старческой мудрости то, что они могли бы понять, – он говорил им про золотой мост, и они смеялись над ним, клеветали его, и рвали, и метали, и куражились над убитым зверем.
Под Вязьмой Ермолов, Милорадович, Платов и другие, находясь в близости от французов, не могли воздержаться от желания отрезать и опрокинуть два французские корпуса. Кутузову, извещая его о своем намерении, они прислали в конверте, вместо донесения, лист белой бумаги.
И сколько ни старался Кутузов удержать войска, войска наши атаковали, стараясь загородить дорогу. Пехотные полки, как рассказывают, с музыкой и барабанным боем ходили в атаку и побили и потеряли тысячи людей.
Но отрезать – никого не отрезали и не опрокинули. И французское войско, стянувшись крепче от опасности, продолжало, равномерно тая, все тот же свой гибельный путь к Смоленску.



Бородинское сражение с последовавшими за ним занятием Москвы и бегством французов, без новых сражений, – есть одно из самых поучительных явлений истории.
Все историки согласны в том, что внешняя деятельность государств и народов, в их столкновениях между собой, выражается войнами; что непосредственно, вследствие больших или меньших успехов военных, увеличивается или уменьшается политическая сила государств и народов.
Как ни странны исторические описания того, как какой нибудь король или император, поссорившись с другим императором или королем, собрал войско, сразился с войском врага, одержал победу, убил три, пять, десять тысяч человек и вследствие того покорил государство и целый народ в несколько миллионов; как ни непонятно, почему поражение одной армии, одной сотой всех сил народа, заставило покориться народ, – все факты истории (насколько она нам известна) подтверждают справедливость того, что большие или меньшие успехи войска одного народа против войска другого народа суть причины или, по крайней мере, существенные признаки увеличения или уменьшения силы народов. Войско одержало победу, и тотчас же увеличились права победившего народа в ущерб побежденному. Войско понесло поражение, и тотчас же по степени поражения народ лишается прав, а при совершенном поражении своего войска совершенно покоряется.