Битва при Табу-донге

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Битва при Табу-донге
Основной конфликт: часть обороны Пусанского периметра, Корейская война

Наблюдатель 1-й кавалерийской дивизии смотрит за захваченной северокорейцами высотой 815. Сентябрь 1950.
Дата

1 сентября — 18 сентября 1950

Место

Табу-донг, Южная Корея

Итог

победа сил ООН

Противники
ООН Северная Корея
Командующие
Хобарт Гей
Пэк Сонёп
неизвестно
Силы сторон
1-я пехотная дивизия

1-я кавалерийская дивизия

  • Всего: 14.703
3-я дивизия

КНА:7.000

Потери
600 убитых, 2 тыс. раненых 5 тыс. убитыми, ранеными и дезертировавшими
 
Оборона Пусанского периметра

Битва при Табу-донге произошла между силами ООН и Корейской народной армии (КНА) в начале Корейской войны и длилась с 1 сентября по 18 сентября 1950 в окрестностях Табу-донга (Южная Корея). Битва стала частью сражения за Пусанский периметр и одним из масштабных сражений, которые проходили одновременно. Битва закончилась победой сил ООН, после того как многочисленные силы США и южнокорейской армии (ROK) отразили мощную атаку северокорейцев

Удерживая позиции к северу от ключевого города Тэгу, 1-я кавалерийская дивизия армии США стояла в центре оборонительной линии Пусанского периметра, её задачей была защита штаб-квартиры командования сил ООН от наступления КНА. 1 сентября 3-я северокорейская дивизия пошла в атаку в качестве большого наступления у реки Нактонган.

В ходе двухнедельной битвы в окрестностях Тэгу и Вэгвана северокорейцам удалось постепенно выдавить 1-ю кавалерийскую дивизию с её позиций. Тем не менее, северокорейцам не удалось обратить силы ООН во всеобщее отступление или выбить их из Тэгу. После того как силы ООН контратаковали в Инчхоне северокорейцам пришлось остановить своё наступление на Табу-донг.





Предыстория

Пусанский периметр

После начала Корейской войны и вторжения северокорейцев на территорию Южной Кореи КНА обладала преимуществом в численности и вооружении над армией Южной Кореи (ROK) и силами ООН, направленных в Южную Корею, чтобы предотвратить её коллапс. Северокорейская стратегия заключалась в агрессивном преследовании сил ООН и ROK по всем направлениям, ведущим на юг, и в вовлечении их в бои, атаке с фронта и попытках обхода с обоих флангов (манёвром «клещи»), добиваясь окружения и отсечения противника ввиду чего силам ООН приходилось отступать в беспорядке часто бросая при этом большую часть снаряжения. Начиная с первоначального наступления 25 июня, в ходе июля и начала августа северокорейцы с успехом применяли свою стратегию, разбивая все силы ООН и отбрасывая их на юг. Однако после того как восьмая армия США создала в августе Пусанский периметр, силы ООН удерживали непрерывную оборонительную линию вдоль полуострова, которую северокорейцы уже не могли обойти. Их численное преимущество сокращалось ежедневно, поскольку лучшая система тылового обеспечения ООН доставляла войска и снаряжения силам ООН.

5 августа силы КНА приблизились к Пусанскому периметру. Северокорейцы предприняли схожую стратегию: фронтальное наступление с четырёх главных подходов к периметру. В течение августа 6-я и позднее 7-я северокорейские дивизии сражались с 25-й американской пехотной дивизией в битве при Масане. Первоначально северокорейцам удалось отразить контрнаступление сил ООН, затем они атаковали Комам-ни и высоту Бэтл-Маунтин. Хорошо оснащённым силам ООН, обладавшим большими резервами, удалось отражать периодические атаки северокорейцев. К северу от Масана 4-я северокорейская дивизия вступила в сражение с 24-й американской пехотной дивизией (см. первая битва за реку Нактонган). В ходе этой битвы северокорейцам не удалось удержать свой плацдарм на другом берегу реки, поскольку в бой вступали всё новые многочисленные американские резервы. 19 августа 4-я северокорейская дивизия потеряла половину своего состава и была отброшена за реку. В районе Тэгу три дивизии ООН в ходе т. н. битвы за Тэгу отбили несколько атак пяти северокорейских дивизий, наступавших на город. Особенно тяжкие бои разгорелись в долине Боулинга, где наступавшая 13-я северокорейская дивизия была почти полностью уничтожена при наступлении. На восточном побережье силам ROK в битве за Пхохан удалось отразить атаки трёх северокорейских дивизий. По всему фронту северокорейцы терпели поражения, от которых так и не оправились, впервые их стратегия не сработала.

Сентябрьское наступление

При планировании нового наступления северокорейское командование решило, что любые попытки обойти силы ООН с флангов невозможны благодаря господству американского флота. Вместо этого они выбрали наступление с фронта с целью прорвать и обвалить периметр, считая это своей единственной надеждой достичь успеха в сражении. Основываясь на советских разведданных, северокорейцы были осведомлены, что командование сил ООН накапливает войска у Пусанского периметра и вскоре пойдёт в наступление, если КНА не одержит победу. Вторичной целью было окружить Тэгу и уничтожить части ООН и ROK, находящиеся в городе. В качестве части боевой задачи северокорейские части должны были сначала перерезать линии снабжения противника ведущие к Тэгу.

20 августа северокорейское командование выпустило оперативные приказы для подчинённых им частей. Командование решило атаковать силы ООН одновременно с пяти направлений. Эти наступления должны были ошеломить защитников периметра, позволить северокорейцам прорвать линии, по крайней мере, в одной точке и принудить войска ООН к отступлению. Для этого были выделены пять боевых групп. В центре 1-я, 3-я и 13-я северокорейские дивизии должны были прорвать порядки 1-й американской кавалерийской дивизии и 1-й дивизии ROK, двигаясь на Тэгу.

Битва

В то время как 4 дивизии 2-го корпуса КНА атаковали в направлении в южном направлении стремясь к Пхохану, Кёнджу и Йончхону оставшиеся три дивизии корпуса: 1-я, 3-я и 13-я предприняли атаку по сходящимся направлениям на Тэгу с севера и северо-запада. 3-я северокорейская дивизия должна была атаковать в районе Вэгвана к северо-западу от Тэгу, 13-я дивизия КНА двигалась вдоль горных хребтов к северу от Тэгу и к западу от дорого Санджу – Тэгу, 1-я дивизия КНА шла вдоль высоких горных хребтов к востоку от дороги/

Оборонявшая Тэгу 1-я американская кавалерийская дивизия удерживала фронт примерно в 56 км. Командующий дивизией генерал-майор Хобарт Р. Гей выставил сторожевые посты на главных подходах к зоне обороны и держал три полка сконцентрированных за постами. На юго-западном краю своей линии Гей Уокер приказал 1-й кавалерийской дивизии 1-го сентября пойти в наступление на север с целью отвлечь часть северокорейских сил от 2-й и 25-й американских пехотных дивизий на юге. Получив приказ Гей разместил 3-й батальон 23-го пехотного полка 2-й пехотной дивизии приписанной к его дивизии. 5 сентября батальон сменила 27-я британская бригада, это было её первым участием в Корейской войне. Далее на север на линии стоял 5-й американский кавалерийский полк защищавший сектор вдоль Нактонгана в окрестностях Вэгвана и главное шоссе Сеул – Тэгу. Восточнее 7-й американский пехотный полк отвечал за горную область между шоссе и горами, граничащими с дорогой на Санджу. 8-й кавалерийский пехотный полк отвечал за дальнейшую часть дороги и разместился по обеим её сторонам и на близлежащих горах.

Высота 518

Командующий восьмой армией генерал-лейтенант Уолтон Уокер приказал 1-й кавалерийской дивизии 1-го сентября пойти в наступление на север с целью отвлечь часть северокорейских сил от 2-й и 25-й американских пехотных дивизий на юге. Гей первоначально решил наступать на север по дороге на Санджу но его штаб и полковые командиры единогласно настояли на том чтобы вместо этого атаковать высоту 518 в зоне 7-го кавалерийского полка. За два дня до этого высота 518 находилась в зоне 1-й дивизии ROK и считалась местом сбора северокорейцев. Следуя плану, 1-я американская кавалерийская дивизия готовилась к наступлению в секторе 7-го кавалерийского полка: две роты 3-го батальона, 8-го кавалерийского полка должны были предпринять отвлекающую атаку на правом фланге 7-го кавалерийского полка. Таким образом, в резерве 8-го кавалерийского полка осталась только рота пехоты. 1-й батальон полка находился на горном массиве к западу от долины Боулинга и к северу от Табу-донга, 2-й батальон располагался по сторонам дороги.

Планируемое наступление на высоту 518 совпало с дезертирством майора Ким Сон Юна из 19-го полка 13-й дивизии КНА. Он сообщил, что в сумерках начнётся общая атака северокорейцев. По его словам 13-я дивизия КНА получила подкрепление в 4 тыс. человек, половина из них вообще была без оружия, сейчас дивизия насчитывает приблизительно 9 тыс. чел. Получив эти сведения разведки, Гей поднял по тревоге все фронтовые части, подготовив их к наступлению противника.

Осознавая свою ответственность за срыв приказа командования Восьмой армии о наступлении на северокорейцев к северо-западу от Тэгу, Гей приказал 7-му кавалерийскому полку пойти в наступление 2 сентября и захватить высоту 518. Эта высота, также называемая Суам-сан представляет собой высокую горную массу в 8 км к северу от Вэгвана и в 3,2 км к востоку от реки Нактонган. Гора закручивается на запад от своей вершины к своей крайней западной высоте 346, откуда гора круто обрывается в реку Нактонган. Высота находится к северу от горизонтальной дороги Вэгван - Табу-донг, на полпути между двумя городами и является критическим элементом рельефа местности, доминируя над дорогой между двумя городами. После захвата высоты 518 7-й кавалерийский полк должен был продолжать атаку на высоту 314. Атаке пехоты должны были предшествовать авиаудары и артподготовка.

Наутро 2 сентября ВВС США нанесли 37-минутный авиаудар по высотам 518 и 346. Затем по высотам последовал сконцентрированный удар артиллерии, после чего последовал новый авиаудар: самолёты обработали вершины напалмом, оставив их в огне. В 10.00 немедленно после бомбардировки напалмом 1-й батальон 7-го кавалерийского полка атаковал высоту 518. Однако мощные авиаудары и артподготовка не достигли цели: северокорейцы остались на позициях, находясь на которых они обрушили пулемётный и миномётный огонь на поднимающихся американцев остановив их у гребня хребта. В полдень американский батальон отступил с высоты 518 и пошёл в атаку в северо-восточном направлении на высоту 490, с которой северокорейцы поддерживали огнём своих товарищей на высоте 518.

На следующий день в 12.00 новоприбывший к месту боя 3-й батальон предпринял наступление на высоту 518, как и 1-й батальон, днём ранее, идя в атаку колонной из рот из которой в итоге получилась колонна из взводов. Это наступление также захлебнулось. Атака от 4-го сентября также провалились. Пленный северокорейский наблюдатель, захваченный на высоте 518, показал, что на холме окопались 1200 северокорейцев, у них большое число миномётов и боеприпасов, для того, чтобы держать оборону.

Фланговые манёвры северокорейцев

В разгаре этих боёв на правом фланге 2-й батальон 5-го кавалерийского полка 4-го сентября пошёл в наступление и захватил высоту 303. На следующий день батальон с трудом удерживал высоту против контратак неприятеля. К 4-му сентября стало ясно что 3-я северокорейская дивизия находящаяся на фронте 5-й и 7-й кавалерийских полков также атакует и несмотря на продолжающиеся удары с воздуха, артподготовку и действия пехоты на высот 518 многочисленные силы дивизии просачиваются в тыл атакующих американских войск. Этой ночью большие северокорейские силы прошли через дыру между 3-м батальоном на южном склоне высоты 518 и 2-м батальоном западнее. Северокорейцы повернули на запад и заняли высоту 464. К 5 сентября на высоте 464 находившейся в тылу 7-го кавалерийского полка было больше северокорейцев, чем перед ним на фронте на высоте 518. Северокорейцы перерезали дорогу Вэгван - Табу-донг на востоке полка, таким образом, связи полка с другими американскими частями остались только на западе. В ходе дня 7-й кавалерийский полк предпринял ограниченное отступление с высоты 518, отказавшись от её захвата.

На правом фланге дивизии северокорейцы удерживали Табу-донг. Вэгван, находящийся слева остался ничейным, в центре мощные силы северокорейцев просачивались на юг с высоты 518. 7-й кавалерийский полк в центре более не мог использовать дорогу Вэгван - Табу-донг и находился в опасности окружения. 5 сентября, обсудив план отступления с Уокером, Гей отдал приказ 1-й кавалерийской дивизии отступать в полном составе ночью, чтобы сократить оборонительные позиции и выбрать более пригодную оборонительную позицию. Движение началось справа налево, сначала выдвинулся 8-й кавалерийский полк, затем 7-й кавалерийский полк с высоты 518 и, наконец, 5-й кавалерийский полк в области Вэгвана. Это отступление побудило 3-й батальон 8-го кавалерийского полка оставить высоту (которую в это время атаковали северокорейцы) близ Табу-донга на подходах к укреплённому лагерю под Ка-саном. В секторе 7-го кавалерийского полка 1-й, 3-й и 2-й батальоны отступили по приказу после отступления 1-го батальона 8-го кавалерийского полка на правом фланге. 2-й батальон 5-го кавалерийского полка на высоте 303 к северу от Вэгвана прикрывал отход 7-го кавалерийского полка и держал открытой дорогу для отступления.

Дальнейшее отступление американцев

В своих инструкциях для отступления 7-го кавалерийского полка командир полка полковник Сесил Нист приказал 2-му батальону оторваться от северокорейцев на фронте батальона и атаковать тыл противника, чтобы захватить высоты 464 и 380 на новой главной линии сопротивления, которая должна была быть захвачена полком. За предыдущие несколько дней другим частям не удалось захватить высоту 464.

В ночь с 5 на 6 сентября выпали сильные дожди, образовавшаяся грязь затруднила движение всех транспортных средств при отступлении. 1-й батальон завершил своё отступление не встретив сопротивления. В ходе своего ночного марша к колонне 3-го батальона несколько раз присоединялись группы северокорейских солдат, которые, по-видимому, думали что это одна из их собственных колонн, двигающихся на юг. Они попали в плен и их повели далее при отступлении. На рассвете близ Вэгвана колонна батальона попала под северокорейский миномётный и танковый обстрел (танки Т-34) и потеряла 18 человек.

2-й батальон оторвался от северокорейцев и начал своё отступление в 03.00 6 сентября. Батальон бросил два своих танка, один из-за механической поломки, другой завяз в грязи. Батальон двигался в тыл, разделившись на две группы: рота G должна была атаковать высоту 464, оставшаяся часть батальона должна была захватить высоту 380 на юге. Северокорейцы быстро обнаружили, что 2-й батальон отступает, и атаковали его. Командир батальона майор Омар Т. Хичнер и оперативный офицер капитан Джеймс Т. Милэм были убиты. Близ высот 464 и 380 американцы обнаружили, что батальон фактически окружён северокорейцами. Нист думал, что весь батальон потерян.

Рота G, насчитывающая всего 80 человек оказалась в самом тяжёлом положении, будучи почти полностью отрезанной от других частей. В 08.00 рота подошла к вершине высоты 464, где застала врасплох и уничтожила троих северокорейских солдат. Вскоре после этого рота попала под северокорейский огонь из автоматического и стрелкового оружия. Весь день рота маневрировала вокруг высоты, но так и не достигла её хребта. В середине дня рота получила по радио приказ отступать этой же ночью. На высоте рота потеряла шестерых убитыми и в темноте под дождём начала отступление вниз по глинистому склону, раненых несли на импровизированных носилках из веток и пончо. На полпути вниз командир роты G капитан Герман Л. Вест попал под дружественный огонь и был ранен. Рота рассеялась, но Вест собрал её. Предупредив своих людей двигаться тихо и не стрелять, Вест повёл людей к восточной подошве высоты 464, где оставшуюся часть ночи готовил оборонительную позицию.

Южный фланг

В это время на левом фланге дивизии 2-й батальон 5-го кавалерийского полка находящийся на высоте 303 угодил под мощную атаку, командир батальона отдал приказ об отступлении. Полковой командир объяснил ему, что он не может отступать, пока 7-й кавалерийский полк не зачистит дорогу для отступления. До того как оставить высоту 6 сентября батальон понёс тяжёлые потери.

В то время как рота G пыталась покинуть высоту 464 оставшаяся часть 2-го батальона была отрезана на восточной подошве высоты 380 на юге. Нист собрал всех южнокорейских носильщиков, которых он смог найти за день до этого, нагрузил их водой, пищей и боеприпасами для 2-го батальона, но отряд носильщиков не смог найти батальон. На рассвете 7 сентября северокорейцы с ближайших позиций обнаружили солдат роты G и атаковали их. К этому времени Вест услышал стрельбу из американского оружия (так он распознал) на холмике к западу. Там рота G воссоединилась со своим оружейным взводом, с которым была разделена всю ночь.

После того как оружейный взвод оказался отделён от своей роты он трижды встречал северокорейцев двигаясь по тропе ночью, в каждом случае никто не открывал огонь, каждый продолжал двигаться по своему пути. На рассвете взвод устроил засаду для группы северокорейцев, 13 из них были убиты, а трое попали в плен. На теле северокорейского офицера солдаты обнаружили портфель с секретными документами и картами. Они показали, что высота 464 была точкой сбора 3-й северокорейской дивизии в для наступления с высоты 518 на Тэгу.

Позднее в день 7 сентября капитан Мельбурн С. Чэндлер, и. о. командира 2-го батальона получил сведения о местонахождении роты G на высоте 464 от воздушного наблюдателя и послал патруль, который благополучно провёл роту к батальона на восточной стороне подошвы высоты 380. Тем временем батальон получил по радио приказы отступать по любой дороге как можно быстрее и отступил на юго-запад в сектор 5-го кавалерийского полка.

Наступление северокорейцев

7 сентября восточнее позиций 2-го батальона северокорейцы атаковали 1-й батальон на его новых позициях и захватили медпункт батальона, убив четырёх и ранив семерых. Этой ночью согласно приказу командование дивизии 1-й батальон был придан 5-му кавалерийскому полку. Оставшаяся часть 7-го кавалерийского полка двинулась в пункт недалеко от Тэгу в резерв дивизии. В ночь с 7 на 8 сентября, выполняя приказ командования дивизии, 5-й кавалерийский полк отступил дальше до Вэгвана, заняв новые оборонительные позиции по сторонам шоссе Сеул – Тэгу. 3-я дивизия КНА всё ещё перемещала подкрепления через реку Нактонган. Наблюдатели докладывали, что вечером 7 сентября баржи полные людей и артиллерийских орудий пересекали реку в 3, 2 км к северу от Вэгвана. 8 сентября северокорейцы в своём коммюнике объявили о взятии Вэгвана.

На следующий день ситуация для 1-й кавалерийской дивизии ещё более ухудшилась. На левом фланге 3-я дивизия КНА вынудила 1-й батальон 5-го кавалерийского полка к отступлению с высоты 345, в 4, 8 км от Вэгвана. Северокорейские войска наступали вперёд и 5-й кавалерийский полк вступил в ожесточённые бои за высоты 203 и 174, успех склонялся в разные стороны. Перед тем как покинуть район боёв для воссоединения с полком 1-й батальон 7-го кавалерийского полка после четырёх приступов захватил высоту 174.

Отступление северокорейцев

Контратака сил ООН в Инчхоне привела к коллапсу северокорейцев, силы ООН перерезали основные линии снабжения и пути подброски подкреплений противника. 19 сентября войска ООН обнаружили, что ночью северокорейцы покинули большую часть позиций Пусанского периметра. Части ООН начали наступать со своих оборонительных позиций и захватили северокорейские позиции. Большинство северокорейских частей приступили к сдерживающим действиям, пытаясь дать возможность как можно большей части армии выйти в Северную Корею. Отступление северокорейцев началось в ночь с 18 на 19 сентября из области Масана. После отступления сил у Масана оставшаяся часть северокорейских армий начала быстро отступать на север. Американские части, быстро двигаясь на север, преследовали их, оставляя позиции на реке Нактонган, которые утратили свою стратегическую важность.

Послесловие

3-я дивизия КНА была почти полностью уничтожена в битвах. К началу наступления 1-го сентября дивизия насчитывала 7 тыс. чел. В октябре только 1.000 – 1.800 состава дивизии смогло отступить обратно в Северную Корею. Большинство состава дивизии погибло, попало в плен или дезертировало. Весь 2-й северокорейский корпус оказался в подобной ситуации, вся КНА, истощённая в боях за Пусанский периметр и отрезанная после высадки в Инчхоне оказалась на грани разгрома.

К этому времени 1-я американская кавалерийская дивизия за время боёв у Пусанского периметра потеряла 770 убитыми, 2.613 ранеными, 62 попавшими в плен. В это число входят потери в 600 чел. из них 200 погибшими в сражении за Тэгу в предыдущем месяце. Американские войска постоянно отбрасывались, но им удалось предотвратить прорыв неприятелем Пусанского периметра. К 1-му сентября дивизия насчитывала 14.703 чел., но несмотря на потери, находилась в выигрышной позиции для наступления

Напишите отзыв о статье "Битва при Табу-донге"

Примечания

Литература

Ссылки

Отрывок, характеризующий Битва при Табу-донге

Из всех этих лиц более всех возбуждал участие в князе Андрее озлобленный, решительный и бестолково самоуверенный Пфуль. Он один из всех здесь присутствовавших лиц, очевидно, ничего не желал для себя, ни к кому не питал вражды, а желал только одного – приведения в действие плана, составленного по теории, выведенной им годами трудов. Он был смешон, был неприятен своей ироничностью, но вместе с тем он внушал невольное уважение своей беспредельной преданностью идее. Кроме того, во всех речах всех говоривших была, за исключением Пфуля, одна общая черта, которой не было на военном совете в 1805 м году, – это был теперь хотя и скрываемый, но панический страх перед гением Наполеона, страх, который высказывался в каждом возражении. Предполагали для Наполеона всё возможным, ждали его со всех сторон и его страшным именем разрушали предположения один другого. Один Пфуль, казалось, и его, Наполеона, считал таким же варваром, как и всех оппонентов своей теории. Но, кроме чувства уважения, Пфуль внушал князю Андрею и чувство жалости. По тому тону, с которым с ним обращались придворные, по тому, что позволил себе сказать Паулучи императору, но главное по некоторой отчаянности выражении самого Пфуля, видно было, что другие знали и он сам чувствовал, что падение его близко. И, несмотря на свою самоуверенность и немецкую ворчливую ироничность, он был жалок с своими приглаженными волосами на височках и торчавшими на затылке кисточками. Он, видимо, хотя и скрывал это под видом раздражения и презрения, он был в отчаянии оттого, что единственный теперь случай проверить на огромном опыте и доказать всему миру верность своей теории ускользал от него.
Прения продолжались долго, и чем дольше они продолжались, тем больше разгорались споры, доходившие до криков и личностей, и тем менее было возможно вывести какое нибудь общее заключение из всего сказанного. Князь Андрей, слушая этот разноязычный говор и эти предположения, планы и опровержения и крики, только удивлялся тому, что они все говорили. Те, давно и часто приходившие ему во время его военной деятельности, мысли, что нет и не может быть никакой военной науки и поэтому не может быть никакого так называемого военного гения, теперь получили для него совершенную очевидность истины. «Какая же могла быть теория и наука в деле, которого условия и обстоятельства неизвестны и не могут быть определены, в котором сила деятелей войны еще менее может быть определена? Никто не мог и не может знать, в каком будет положении наша и неприятельская армия через день, и никто не может знать, какая сила этого или того отряда. Иногда, когда нет труса впереди, который закричит: „Мы отрезаны! – и побежит, а есть веселый, смелый человек впереди, который крикнет: «Ура! – отряд в пять тысяч стоит тридцати тысяч, как под Шепграбеном, а иногда пятьдесят тысяч бегут перед восемью, как под Аустерлицем. Какая же может быть наука в таком деле, в котором, как во всяком практическом деле, ничто не может быть определено и все зависит от бесчисленных условий, значение которых определяется в одну минуту, про которую никто не знает, когда она наступит. Армфельд говорит, что наша армия отрезана, а Паулучи говорит, что мы поставили французскую армию между двух огней; Мишо говорит, что негодность Дрисского лагеря состоит в том, что река позади, а Пфуль говорит, что в этом его сила. Толь предлагает один план, Армфельд предлагает другой; и все хороши, и все дурны, и выгоды всякого положения могут быть очевидны только в тот момент, когда совершится событие. И отчего все говорят: гений военный? Разве гений тот человек, который вовремя успеет велеть подвезти сухари и идти тому направо, тому налево? Оттого только, что военные люди облечены блеском и властью и массы подлецов льстят власти, придавая ей несвойственные качества гения, их называют гениями. Напротив, лучшие генералы, которых я знал, – глупые или рассеянные люди. Лучший Багратион, – сам Наполеон признал это. А сам Бонапарте! Я помню самодовольное и ограниченное его лицо на Аустерлицком поле. Не только гения и каких нибудь качеств особенных не нужно хорошему полководцу, но, напротив, ему нужно отсутствие самых лучших высших, человеческих качеств – любви, поэзии, нежности, философского пытливого сомнения. Он должен быть ограничен, твердо уверен в том, что то, что он делает, очень важно (иначе у него недостанет терпения), и тогда только он будет храбрый полководец. Избави бог, коли он человек, полюбит кого нибудь, пожалеет, подумает о том, что справедливо и что нет. Понятно, что исстари еще для них подделали теорию гениев, потому что они – власть. Заслуга в успехе военного дела зависит не от них, а от того человека, который в рядах закричит: пропали, или закричит: ура! И только в этих рядах можно служить с уверенностью, что ты полезен!“
Так думал князь Андрей, слушая толки, и очнулся только тогда, когда Паулучи позвал его и все уже расходились.
На другой день на смотру государь спросил у князя Андрея, где он желает служить, и князь Андрей навеки потерял себя в придворном мире, не попросив остаться при особе государя, а попросив позволения служить в армии.


Ростов перед открытием кампании получил письмо от родителей, в котором, кратко извещая его о болезни Наташи и о разрыве с князем Андреем (разрыв этот объясняли ему отказом Наташи), они опять просили его выйти в отставку и приехать домой. Николай, получив это письмо, и не попытался проситься в отпуск или отставку, а написал родителям, что очень жалеет о болезни и разрыве Наташи с ее женихом и что он сделает все возможное для того, чтобы исполнить их желание. Соне он писал отдельно.
«Обожаемый друг души моей, – писал он. – Ничто, кроме чести, не могло бы удержать меня от возвращения в деревню. Но теперь, перед открытием кампании, я бы счел себя бесчестным не только перед всеми товарищами, но и перед самим собою, ежели бы я предпочел свое счастие своему долгу и любви к отечеству. Но это последняя разлука. Верь, что тотчас после войны, ежели я буду жив и все любим тобою, я брошу все и прилечу к тебе, чтобы прижать тебя уже навсегда к моей пламенной груди».
Действительно, только открытие кампании задержало Ростова и помешало ему приехать – как он обещал – и жениться на Соне. Отрадненская осень с охотой и зима со святками и с любовью Сони открыли ему перспективу тихих дворянских радостей и спокойствия, которых он не знал прежде и которые теперь манили его к себе. «Славная жена, дети, добрая стая гончих, лихие десять – двенадцать свор борзых, хозяйство, соседи, служба по выборам! – думал он. Но теперь была кампания, и надо было оставаться в полку. А так как это надо было, то Николай Ростов, по своему характеру, был доволен и той жизнью, которую он вел в полку, и сумел сделать себе эту жизнь приятною.
Приехав из отпуска, радостно встреченный товарищами, Николай был посылал за ремонтом и из Малороссии привел отличных лошадей, которые радовали его и заслужили ему похвалы от начальства. В отсутствие его он был произведен в ротмистры, и когда полк был поставлен на военное положение с увеличенным комплектом, он опять получил свой прежний эскадрон.
Началась кампания, полк был двинут в Польшу, выдавалось двойное жалованье, прибыли новые офицеры, новые люди, лошади; и, главное, распространилось то возбужденно веселое настроение, которое сопутствует началу войны; и Ростов, сознавая свое выгодное положение в полку, весь предался удовольствиям и интересам военной службы, хотя и знал, что рано или поздно придется их покинуть.
Войска отступали от Вильны по разным сложным государственным, политическим и тактическим причинам. Каждый шаг отступления сопровождался сложной игрой интересов, умозаключений и страстей в главном штабе. Для гусар же Павлоградского полка весь этот отступательный поход, в лучшую пору лета, с достаточным продовольствием, был самым простым и веселым делом. Унывать, беспокоиться и интриговать могли в главной квартире, а в глубокой армии и не спрашивали себя, куда, зачем идут. Если жалели, что отступают, то только потому, что надо было выходить из обжитой квартиры, от хорошенькой панны. Ежели и приходило кому нибудь в голову, что дела плохи, то, как следует хорошему военному человеку, тот, кому это приходило в голову, старался быть весел и не думать об общем ходе дел, а думать о своем ближайшем деле. Сначала весело стояли подле Вильны, заводя знакомства с польскими помещиками и ожидая и отбывая смотры государя и других высших командиров. Потом пришел приказ отступить к Свенцянам и истреблять провиант, который нельзя было увезти. Свенцяны памятны были гусарам только потому, что это был пьяный лагерь, как прозвала вся армия стоянку у Свенцян, и потому, что в Свенцянах много было жалоб на войска за то, что они, воспользовавшись приказанием отбирать провиант, в числе провианта забирали и лошадей, и экипажи, и ковры у польских панов. Ростов помнил Свенцяны потому, что он в первый день вступления в это местечко сменил вахмистра и не мог справиться с перепившимися всеми людьми эскадрона, которые без его ведома увезли пять бочек старого пива. От Свенцян отступали дальше и дальше до Дриссы, и опять отступили от Дриссы, уже приближаясь к русским границам.
13 го июля павлоградцам в первый раз пришлось быть в серьезном деле.
12 го июля в ночь, накануне дела, была сильная буря с дождем и грозой. Лето 1812 года вообще было замечательно бурями.
Павлоградские два эскадрона стояли биваками, среди выбитого дотла скотом и лошадьми, уже выколосившегося ржаного поля. Дождь лил ливмя, и Ростов с покровительствуемым им молодым офицером Ильиным сидел под огороженным на скорую руку шалашиком. Офицер их полка, с длинными усами, продолжавшимися от щек, ездивший в штаб и застигнутый дождем, зашел к Ростову.
– Я, граф, из штаба. Слышали подвиг Раевского? – И офицер рассказал подробности Салтановского сражения, слышанные им в штабе.
Ростов, пожимаясь шеей, за которую затекала вода, курил трубку и слушал невнимательно, изредка поглядывая на молодого офицера Ильина, который жался около него. Офицер этот, шестнадцатилетний мальчик, недавно поступивший в полк, был теперь в отношении к Николаю тем, чем был Николай в отношении к Денисову семь лет тому назад. Ильин старался во всем подражать Ростову и, как женщина, был влюблен в него.
Офицер с двойными усами, Здржинский, рассказывал напыщенно о том, как Салтановская плотина была Фермопилами русских, как на этой плотине был совершен генералом Раевским поступок, достойный древности. Здржинский рассказывал поступок Раевского, который вывел на плотину своих двух сыновей под страшный огонь и с ними рядом пошел в атаку. Ростов слушал рассказ и не только ничего не говорил в подтверждение восторга Здржинского, но, напротив, имел вид человека, который стыдился того, что ему рассказывают, хотя и не намерен возражать. Ростов после Аустерлицкой и 1807 года кампаний знал по своему собственному опыту, что, рассказывая военные происшествия, всегда врут, как и сам он врал, рассказывая; во вторых, он имел настолько опытности, что знал, как все происходит на войне совсем не так, как мы можем воображать и рассказывать. И потому ему не нравился рассказ Здржинского, не нравился и сам Здржинский, который, с своими усами от щек, по своей привычке низко нагибался над лицом того, кому он рассказывал, и теснил его в тесном шалаше. Ростов молча смотрел на него. «Во первых, на плотине, которую атаковали, должна была быть, верно, такая путаница и теснота, что ежели Раевский и вывел своих сыновей, то это ни на кого не могло подействовать, кроме как человек на десять, которые были около самого его, – думал Ростов, – остальные и не могли видеть, как и с кем шел Раевский по плотине. Но и те, которые видели это, не могли очень воодушевиться, потому что что им было за дело до нежных родительских чувств Раевского, когда тут дело шло о собственной шкуре? Потом оттого, что возьмут или не возьмут Салтановскую плотину, не зависела судьба отечества, как нам описывают это про Фермопилы. И стало быть, зачем же было приносить такую жертву? И потом, зачем тут, на войне, мешать своих детей? Я бы не только Петю брата не повел бы, даже и Ильина, даже этого чужого мне, но доброго мальчика, постарался бы поставить куда нибудь под защиту», – продолжал думать Ростов, слушая Здржинского. Но он не сказал своих мыслей: он и на это уже имел опыт. Он знал, что этот рассказ содействовал к прославлению нашего оружия, и потому надо было делать вид, что не сомневаешься в нем. Так он и делал.
– Однако мочи нет, – сказал Ильин, замечавший, что Ростову не нравится разговор Здржинского. – И чулки, и рубашка, и под меня подтекло. Пойду искать приюта. Кажется, дождик полегче. – Ильин вышел, и Здржинский уехал.
Через пять минут Ильин, шлепая по грязи, прибежал к шалашу.
– Ура! Ростов, идем скорее. Нашел! Вот тут шагов двести корчма, уж туда забрались наши. Хоть посушимся, и Марья Генриховна там.
Марья Генриховна была жена полкового доктора, молодая, хорошенькая немка, на которой доктор женился в Польше. Доктор, или оттого, что не имел средств, или оттого, что не хотел первое время женитьбы разлучаться с молодой женой, возил ее везде за собой при гусарском полку, и ревность доктора сделалась обычным предметом шуток между гусарскими офицерами.
Ростов накинул плащ, кликнул за собой Лаврушку с вещами и пошел с Ильиным, где раскатываясь по грязи, где прямо шлепая под утихавшим дождем, в темноте вечера, изредка нарушаемой далекими молниями.
– Ростов, ты где?
– Здесь. Какова молния! – переговаривались они.


В покинутой корчме, перед которою стояла кибиточка доктора, уже было человек пять офицеров. Марья Генриховна, полная белокурая немочка в кофточке и ночном чепчике, сидела в переднем углу на широкой лавке. Муж ее, доктор, спал позади ее. Ростов с Ильиным, встреченные веселыми восклицаниями и хохотом, вошли в комнату.
– И! да у вас какое веселье, – смеясь, сказал Ростов.
– А вы что зеваете?
– Хороши! Так и течет с них! Гостиную нашу не замочите.
– Марьи Генриховны платье не запачкать, – отвечали голоса.
Ростов с Ильиным поспешили найти уголок, где бы они, не нарушая скромности Марьи Генриховны, могли бы переменить мокрое платье. Они пошли было за перегородку, чтобы переодеться; но в маленьком чуланчике, наполняя его весь, с одной свечкой на пустом ящике, сидели три офицера, играя в карты, и ни за что не хотели уступить свое место. Марья Генриховна уступила на время свою юбку, чтобы употребить ее вместо занавески, и за этой занавеской Ростов и Ильин с помощью Лаврушки, принесшего вьюки, сняли мокрое и надели сухое платье.
В разломанной печке разложили огонь. Достали доску и, утвердив ее на двух седлах, покрыли попоной, достали самоварчик, погребец и полбутылки рому, и, попросив Марью Генриховну быть хозяйкой, все столпились около нее. Кто предлагал ей чистый носовой платок, чтобы обтирать прелестные ручки, кто под ножки подкладывал ей венгерку, чтобы не было сыро, кто плащом занавешивал окно, чтобы не дуло, кто обмахивал мух с лица ее мужа, чтобы он не проснулся.
– Оставьте его, – говорила Марья Генриховна, робко и счастливо улыбаясь, – он и так спит хорошо после бессонной ночи.
– Нельзя, Марья Генриховна, – отвечал офицер, – надо доктору прислужиться. Все, может быть, и он меня пожалеет, когда ногу или руку резать станет.
Стаканов было только три; вода была такая грязная, что нельзя было решить, когда крепок или некрепок чай, и в самоваре воды было только на шесть стаканов, но тем приятнее было по очереди и старшинству получить свой стакан из пухлых с короткими, не совсем чистыми, ногтями ручек Марьи Генриховны. Все офицеры, казалось, действительно были в этот вечер влюблены в Марью Генриховну. Даже те офицеры, которые играли за перегородкой в карты, скоро бросили игру и перешли к самовару, подчиняясь общему настроению ухаживанья за Марьей Генриховной. Марья Генриховна, видя себя окруженной такой блестящей и учтивой молодежью, сияла счастьем, как ни старалась она скрывать этого и как ни очевидно робела при каждом сонном движении спавшего за ней мужа.
Ложка была только одна, сахару было больше всего, но размешивать его не успевали, и потому было решено, что она будет поочередно мешать сахар каждому. Ростов, получив свой стакан и подлив в него рому, попросил Марью Генриховну размешать.
– Да ведь вы без сахара? – сказала она, все улыбаясь, как будто все, что ни говорила она, и все, что ни говорили другие, было очень смешно и имело еще другое значение.
– Да мне не сахар, мне только, чтоб вы помешали своей ручкой.
Марья Генриховна согласилась и стала искать ложку, которую уже захватил кто то.
– Вы пальчиком, Марья Генриховна, – сказал Ростов, – еще приятнее будет.
– Горячо! – сказала Марья Генриховна, краснея от удовольствия.
Ильин взял ведро с водой и, капнув туда рому, пришел к Марье Генриховне, прося помешать пальчиком.
– Это моя чашка, – говорил он. – Только вложите пальчик, все выпью.
Когда самовар весь выпили, Ростов взял карты и предложил играть в короли с Марьей Генриховной. Кинули жребий, кому составлять партию Марьи Генриховны. Правилами игры, по предложению Ростова, было то, чтобы тот, кто будет королем, имел право поцеловать ручку Марьи Генриховны, а чтобы тот, кто останется прохвостом, шел бы ставить новый самовар для доктора, когда он проснется.
– Ну, а ежели Марья Генриховна будет королем? – спросил Ильин.
– Она и так королева! И приказания ее – закон.
Только что началась игра, как из за Марьи Генриховны вдруг поднялась вспутанная голова доктора. Он давно уже не спал и прислушивался к тому, что говорилось, и, видимо, не находил ничего веселого, смешного или забавного во всем, что говорилось и делалось. Лицо его было грустно и уныло. Он не поздоровался с офицерами, почесался и попросил позволения выйти, так как ему загораживали дорогу. Как только он вышел, все офицеры разразились громким хохотом, а Марья Генриховна до слез покраснела и тем сделалась еще привлекательнее на глаза всех офицеров. Вернувшись со двора, доктор сказал жене (которая перестала уже так счастливо улыбаться и, испуганно ожидая приговора, смотрела на него), что дождь прошел и что надо идти ночевать в кибитку, а то все растащат.
– Да я вестового пошлю… двух! – сказал Ростов. – Полноте, доктор.
– Я сам стану на часы! – сказал Ильин.
– Нет, господа, вы выспались, а я две ночи не спал, – сказал доктор и мрачно сел подле жены, ожидая окончания игры.
Глядя на мрачное лицо доктора, косившегося на свою жену, офицерам стало еще веселей, и многие не могла удерживаться от смеха, которому они поспешно старались приискивать благовидные предлоги. Когда доктор ушел, уведя свою жену, и поместился с нею в кибиточку, офицеры улеглись в корчме, укрывшись мокрыми шинелями; но долго не спали, то переговариваясь, вспоминая испуг доктора и веселье докторши, то выбегая на крыльцо и сообщая о том, что делалось в кибиточке. Несколько раз Ростов, завертываясь с головой, хотел заснуть; но опять чье нибудь замечание развлекало его, опять начинался разговор, и опять раздавался беспричинный, веселый, детский хохот.


В третьем часу еще никто не заснул, как явился вахмистр с приказом выступать к местечку Островне.
Все с тем же говором и хохотом офицеры поспешно стали собираться; опять поставили самовар на грязной воде. Но Ростов, не дождавшись чаю, пошел к эскадрону. Уже светало; дождик перестал, тучи расходились. Было сыро и холодно, особенно в непросохшем платье. Выходя из корчмы, Ростов и Ильин оба в сумерках рассвета заглянули в глянцевитую от дождя кожаную докторскую кибиточку, из под фартука которой торчали ноги доктора и в середине которой виднелся на подушке чепчик докторши и слышалось сонное дыхание.
– Право, она очень мила! – сказал Ростов Ильину, выходившему с ним.
– Прелесть какая женщина! – с шестнадцатилетней серьезностью отвечал Ильин.
Через полчаса выстроенный эскадрон стоял на дороге. Послышалась команда: «Садись! – солдаты перекрестились и стали садиться. Ростов, выехав вперед, скомандовал: «Марш! – и, вытянувшись в четыре человека, гусары, звуча шлепаньем копыт по мокрой дороге, бренчаньем сабель и тихим говором, тронулись по большой, обсаженной березами дороге, вслед за шедшей впереди пехотой и батареей.
Разорванные сине лиловые тучи, краснея на восходе, быстро гнались ветром. Становилось все светлее и светлее. Ясно виднелась та курчавая травка, которая заседает всегда по проселочным дорогам, еще мокрая от вчерашнего дождя; висячие ветви берез, тоже мокрые, качались от ветра и роняли вбок от себя светлые капли. Яснее и яснее обозначались лица солдат. Ростов ехал с Ильиным, не отстававшим от него, стороной дороги, между двойным рядом берез.
Ростов в кампании позволял себе вольность ездить не на фронтовой лошади, а на казацкой. И знаток и охотник, он недавно достал себе лихую донскую, крупную и добрую игреневую лошадь, на которой никто не обскакивал его. Ехать на этой лошади было для Ростова наслаждение. Он думал о лошади, об утре, о докторше и ни разу не подумал о предстоящей опасности.