Блудов, Дмитрий Николаевич

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Дмитрий Николаевич Блудов
На литографии 1865 года
Дата рождения:

16 апреля 1785(1785-04-16)

Место рождения:

Шуйский уезд, Владимирская губерния,
Российская империя

Гражданство:

Российская империя Российская империя

Дата смерти:

2 марта 1864(1864-03-02) (78 лет)

Место смерти:

Санкт-Петербург

Отец:

Николай Яковлевич Блудов

Мать:

Екатерина Ермолаевна Тишина (1754-1807)

Награды и премии:
Автограф:

Граф (1842) Дми́трий Никола́евич Блу́дов (5 (16) апреля 1785, Романово Шуйского уезда Владимирской губернии — 19 февраля (2 марта1864, Санкт-Петербург) — русский литератор и государственный деятель, министр внутренних дел (1832-38), главноуправляющий Второго отделения (1839-61), председатель Государственного совета Российской империи (с 1862) и Комитета министров (с 1861). Действительный тайный советник (с 1839). Вместе с Д. В. Дашковым стоял у истоков литературного общества «Арзамас». С 1855 года возглавлял Петербургскую академию наук.





Ранние годы

Происходил из заурядного дворянского рода Блудовых. Родился в Шуйском уезде Владимирской губернии, в отцовском имении Романово. Рано лишившись отца, воспитывался матерью Екатериной Ермолаевной, дочерью статского советника Ермолая Васильевича Тишина. Переехав с нею в Москву, в 1800 году поступил на службу в архив иностранных дел, где познакомился в числе прочих с братьями Тургеневыми, Дашковым и Вигелем. В своих записках последний не жалеет добрых слов по отношению к Блудову, оказывавшему ему впоследствии протекцию.

Благодаря покровительству жены фельдмаршала Каменского молодой Блудов перешёл на дипломатическую службу в иностранную коллегию и переехал в Петербург. Как двоюродный брат В. А. Озерова и двоюродный племянник Г. Р. Державина он был с готовностью принят в кругу столичных литераторов. Вместе с Жуковским[1] находился в рядах молодых писателей, которые под знаменем Карамзина боролись оружием иронии против крайностей школы Шишкова.

Рано поступив на дипломатическое поприще, Блудов ограничивал своё участие в литературе тесными связями с молодыми писателями карамзинского круга, которые нередко обращались к нему за советами. В 1815 году Блудов, Дашков и ещё несколько человек организовали общество «Арзамас», где Блудову было присвоено шуточное имя «Кассандра». После смерти Карамзина готовил к печати последний, неоконченный том «Истории государства Российского»[2]. Известно, что незадолго перед своей смертью историограф указал императору Николаю на Блудова как на человека консервативного и вместе с тем просвещённого, то есть достойного занять место в высшей государственной администрации.

Николаевский сановник

Испытав в детстве сильное влияние одного из своих гувернеров, эмигранта графа де Фонтеля, Блудов соединял преклонение перед просветительской философией XVIII века с исключительно отрицательным отношением к французской революции. К этому влиянию присоединилось впоследствии пребывание Блудова по дипломатической службе в конституционных монархиях — Швеции и Англии. В Лондоне, где Блудов пробыл более двух лет (1817—1820) сперва советником посольства, а потом поверенным в делах, он внимательно следил за политической и литературной жизнью.

Тотчас по вступлении своём на престол Николай I назначил Блудова на ответственное место делопроизводителя верховного суда над декабристами. Составление обвинительного доклада по итогам этого дела снискало Блудову благоволение в глазах монарха и позволило выдвинуться. Этот блудовский доклад был разгромлен заочно приговорённым Н. И. Тургеневым в книге «Россия и русские» (Париж, 1847).

По окончании суда Блудов пожалован был в статс-секретари и в том же 1826 году занял место товарища министра народного просвещения и вместе с тем главноуправляющего делами иностранных исповеданий. В 1828 году император изъявил Блудову особенное своё благоволение по поводу устройства греко-униатских церквей в России и пожаловал его в тайные советники.

В 1830 году Блудов несколько месяцев в отсутствие Дашкова управлял министерством юстиции, с 1832 года министерством внутренних дел, с 1837 года министерством юстиции до декабря 1839 года, когда, пожалованный в действительные тайные советники, назначен был главноуправляющим II отделением Собственной Е. И. В. канцелярии, членом Государственного совета и председателем его департамента законов. Согласно вердикту Большой советской энциклопедии

Типичный бюрократ николаевского царствования, образованный и способный, но лишенный всякой оригинальности, отлично умевший приспосабливаться к обстоятельствам, по существу — консерватор, но готовый в мелочах идти на уступки «новым веяниям», Блудов успешно делал свою карьеру при самых разнообразных обстоятельствах[3].

С 1840 года Блудов присутствовал в департаменте дел Царства Польского. Под его редакцией как главноуправляющего II отделением вышли два издания Свода Законов (1842 и 1857); он же был главным деятелем при составлении Уложения о наказаниях 1845 года, которое внесло некоторый порядок в систему наказаний, традиционно страдавшую в России неопределённостью.

15 апреля 1845 года был награждён орденом Св. Андрея Первозванного[4].

В 1847 г. Блудовым подписан конкордат с римской курией. Во время революционных волнений 1848 года отговорил Николая от закрытия университетов. В 1855 г. откликнулся на смерть монарха мемуаром «Последние часы жизни императора Николая I», тогда же переведённым на языки польский, немецкий, английский и французский.

Последние годы

После начала великих реформ Блудов вспомнил прогрессивные устремления своей молодости и вновь сумел оказаться полезен верховной власти. Он разработал проект судебной реформы, предусматривавший отход от сословной системы и отделение судебной власти от исполнительной. С 1857 года состоял членом комитета для рассмотрения постановлений и предположений о крепостном состоянии в России. В царствование Александра II Блудов был назначен президентом Академии наук (1855) и комитетов еврейского (1856) и детских приютов (1857), председателем Государственного совета и комитета министров (1862).

С 1859 года по очерёдности награждения входил в состав пенсионеров — кавалеров ордена Святого апостола Андрея Первозванного (800 рублей в год).

Умер 19 февраля (2 марта1864 года, погребён на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры[5]. Записки, которые он вёл на протяжении всей жизни, остались неопубликованными, хотя обширные выдержки из них предал гласности Егор Ковалевский в своей биографии Блудова, вышедшей через два года после его смерти.

Частная жизнь

В 16 лет Дмитрий Блудов влюбился в 24-летнюю фрейлину княжну Анну Андреевну Щербатову (1777—1848). Молодая Щербатова была примечательна нежными чертами лица, при дворе многие находили в ней сходство с императрицей Елизаветой Алексеевной. Из-за своей молодости Блудов не мог жениться, княжна долго оставалась для него недосягаемой. Через несколько лет, достигнув положения в свете, Блудов сделал предложение. Препятствием к браку стала мать невесты, она не хотела слышать об этом браке. Княгиня Антонина Войновна Щербатова, урождённая Яворская (1756—1812) была известна своею набожностью, строгими правилами, гордилась знатностью, была сурова и надменна. Многим молодым людям, достойным её дочери, она отказывала в её руке, отказала и Блудову. Старания графини Анны Павловны Каменской (матери главнокомандующего), заменившей Блудову покойную мать его, с которой она находилась в тесной дружбе, и быстрое служебное возвышение Блудова сломили долголетнее упорство княгини Щербатовой. 28 апреля 1812 года состоялась долгожданная свадьба 27-летнего Дмитрия Блудова и 34-летней Анны Щербатовой. В браке Блудовы имели детей:

  • Антонина Дмитриевна (1813−1891) — фрейлина, автор «Записок» с воспоминаниями о Пушкине.
  • Лидия Дмитриевна (1815−1882) — фрейлина, замужем с 1837 года за Егором Ивановичем Шевичем (1808—1849), сыном И. Е. Шевича.
  • Андрей Дмитриевич (1817−1886) — дипломат, занимал должность посла в Швеции, потом в Бельгии.
  • Вадим Дмитриевич (1819−1902).

Блудову принадлежал доходный дом по адресу Невский, 80, второй от угла Литейного проспекта[6]. В доме Блудова литераторы всегда встречали радушный приём, находили поддержку и совет. Крупнейшие писатели (в их числе Л. Н. Толстой) читали в доме Блудова свои произведения ещё до их появления в печати.

Почётные звания и награды

Напишите отзыв о статье "Блудов, Дмитрий Николаевич"

Примечания

  1. Блудов был председателем комиссии, составленной из князя Вяземского, П. А. Плетнёва и А. В. Никитенко для издания посмертных сочинений Жуковского.
  2. Для этого издания К. С. Сербинович по черновым наброскам историографа составил примечания, тщательно просмотренные Блудовым.
  3. БСЭ 1927 г., том 6, стр. 530.
  4. Карабанов П. Ф. Списки замечательных лиц русских / [Доп.: П. В. Долгоруков]. — М.: Унив. тип., 1860. — 112 с. — (Из 1-й кн. «Чтений в О-ве истории и древностей рос. при Моск. ун-те. 1860»)
  5. [vivaldi.nlr.ru/bx000050135/view#page=252 Блудов, граф Дмитрий Николаевич] // Петербургский некрополь / Сост. В. И. Саитов. — СПб.: Типография М. М. Стасюлевича, 1912. — Т. 1 (А—Г). — С. 230.
  6. [www.citywalls.ru/house1165.html Дом Л. В. Липгарта - Дом Н. И. Дернова - Кинотеатр Паризиана]. Проект Citywalls.ru (30 января 2010). Проверено 30 марта 2010. [www.webcitation.org/68792sjId Архивировано из первоисточника 2 июня 2012].

Источники

Биография Блудова, к составлению которой приступил Е. П. Ковалевский, доведена только до 1826 года, издана под заглавием «Граф Блудов и его время» (СПб., 1866) и входит в «Собрание соч. Е. П. Ковалевского» (СПб., 1871, т. 1); к ней приложено несколько исторических записок графа Блудова и его мысли и замечания, вышедшие также отдельно (СПб., 1866). На смерть Блудова немедленно откликнулся также литератор Михаил Лонгинов, уже осенью 1864 года выпустивший о нём отдельную книгу «Покойный граф Д. Н. Блудов».

Ссылки

Предшественник:
Алексей Фёдорович Орлов
Глава правительства России


18611864

Преемник:
Павел Павлович Гагарин
Предшественник:
Арсений Закревский
Министр внутренних дел Российской империи
18321838
Преемник:
Александр Строганов
Предшественник:
Уваров, Сергей Семёнович
Президент Императорской Академии наук
18551864
Преемник:
Литке, Фёдор Петрович

Отрывок, характеризующий Блудов, Дмитрий Николаевич

– Но всё таки Билибин нашел серьезный титул адреса. И остроумный и умный человек.
– Как же?
– Главе французского правительства, au chef du gouverienement francais, – серьезно и с удовольствием сказал князь Долгоруков. – Не правда ли, что хорошо?
– Хорошо, но очень не понравится ему, – заметил Болконский.
– О, и очень! Мой брат знает его: он не раз обедал у него, у теперешнего императора, в Париже и говорил мне, что он не видал более утонченного и хитрого дипломата: знаете, соединение французской ловкости и итальянского актерства? Вы знаете его анекдоты с графом Марковым? Только один граф Марков умел с ним обращаться. Вы знаете историю платка? Это прелесть!
И словоохотливый Долгоруков, обращаясь то к Борису, то к князю Андрею, рассказал, как Бонапарт, желая испытать Маркова, нашего посланника, нарочно уронил перед ним платок и остановился, глядя на него, ожидая, вероятно, услуги от Маркова и как, Марков тотчас же уронил рядом свой платок и поднял свой, не поднимая платка Бонапарта.
– Charmant, [Очаровательно,] – сказал Болконский, – но вот что, князь, я пришел к вам просителем за этого молодого человека. Видите ли что?…
Но князь Андрей не успел докончить, как в комнату вошел адъютант, который звал князя Долгорукова к императору.
– Ах, какая досада! – сказал Долгоруков, поспешно вставая и пожимая руки князя Андрея и Бориса. – Вы знаете, я очень рад сделать всё, что от меня зависит, и для вас и для этого милого молодого человека. – Он еще раз пожал руку Бориса с выражением добродушного, искреннего и оживленного легкомыслия. – Но вы видите… до другого раза!
Бориса волновала мысль о той близости к высшей власти, в которой он в эту минуту чувствовал себя. Он сознавал себя здесь в соприкосновении с теми пружинами, которые руководили всеми теми громадными движениями масс, которых он в своем полку чувствовал себя маленькою, покорною и ничтожной» частью. Они вышли в коридор вслед за князем Долгоруковым и встретили выходившего (из той двери комнаты государя, в которую вошел Долгоруков) невысокого человека в штатском платье, с умным лицом и резкой чертой выставленной вперед челюсти, которая, не портя его, придавала ему особенную живость и изворотливость выражения. Этот невысокий человек кивнул, как своему, Долгорукому и пристально холодным взглядом стал вглядываться в князя Андрея, идя прямо на него и видимо, ожидая, чтобы князь Андрей поклонился ему или дал дорогу. Князь Андрей не сделал ни того, ни другого; в лице его выразилась злоба, и молодой человек, отвернувшись, прошел стороной коридора.
– Кто это? – спросил Борис.
– Это один из самых замечательнейших, но неприятнейших мне людей. Это министр иностранных дел, князь Адам Чарторижский.
– Вот эти люди, – сказал Болконский со вздохом, который он не мог подавить, в то время как они выходили из дворца, – вот эти то люди решают судьбы народов.
На другой день войска выступили в поход, и Борис не успел до самого Аустерлицкого сражения побывать ни у Болконского, ни у Долгорукова и остался еще на время в Измайловском полку.


На заре 16 числа эскадрон Денисова, в котором служил Николай Ростов, и который был в отряде князя Багратиона, двинулся с ночлега в дело, как говорили, и, пройдя около версты позади других колонн, был остановлен на большой дороге. Ростов видел, как мимо его прошли вперед казаки, 1 й и 2 й эскадрон гусар, пехотные батальоны с артиллерией и проехали генералы Багратион и Долгоруков с адъютантами. Весь страх, который он, как и прежде, испытывал перед делом; вся внутренняя борьба, посредством которой он преодолевал этот страх; все его мечтания о том, как он по гусарски отличится в этом деле, – пропали даром. Эскадрон их был оставлен в резерве, и Николай Ростов скучно и тоскливо провел этот день. В 9 м часу утра он услыхал пальбу впереди себя, крики ура, видел привозимых назад раненых (их было немного) и, наконец, видел, как в середине сотни казаков провели целый отряд французских кавалеристов. Очевидно, дело было кончено, и дело было, очевидно небольшое, но счастливое. Проходившие назад солдаты и офицеры рассказывали о блестящей победе, о занятии города Вишау и взятии в плен целого французского эскадрона. День был ясный, солнечный, после сильного ночного заморозка, и веселый блеск осеннего дня совпадал с известием о победе, которое передавали не только рассказы участвовавших в нем, но и радостное выражение лиц солдат, офицеров, генералов и адъютантов, ехавших туда и оттуда мимо Ростова. Тем больнее щемило сердце Николая, напрасно перестрадавшего весь страх, предшествующий сражению, и пробывшего этот веселый день в бездействии.
– Ростов, иди сюда, выпьем с горя! – крикнул Денисов, усевшись на краю дороги перед фляжкой и закуской.
Офицеры собрались кружком, закусывая и разговаривая, около погребца Денисова.
– Вот еще одного ведут! – сказал один из офицеров, указывая на французского пленного драгуна, которого вели пешком два казака.
Один из них вел в поводу взятую у пленного рослую и красивую французскую лошадь.
– Продай лошадь! – крикнул Денисов казаку.
– Изволь, ваше благородие…
Офицеры встали и окружили казаков и пленного француза. Французский драгун был молодой малый, альзасец, говоривший по французски с немецким акцентом. Он задыхался от волнения, лицо его было красно, и, услыхав французский язык, он быстро заговорил с офицерами, обращаясь то к тому, то к другому. Он говорил, что его бы не взяли; что он не виноват в том, что его взяли, а виноват le caporal, который послал его захватить попоны, что он ему говорил, что уже русские там. И ко всякому слову он прибавлял: mais qu'on ne fasse pas de mal a mon petit cheval [Но не обижайте мою лошадку,] и ласкал свою лошадь. Видно было, что он не понимал хорошенько, где он находится. Он то извинялся, что его взяли, то, предполагая перед собою свое начальство, выказывал свою солдатскую исправность и заботливость о службе. Он донес с собой в наш арьергард во всей свежести атмосферу французского войска, которое так чуждо было для нас.
Казаки отдали лошадь за два червонца, и Ростов, теперь, получив деньги, самый богатый из офицеров, купил ее.
– Mais qu'on ne fasse pas de mal a mon petit cheval, – добродушно сказал альзасец Ростову, когда лошадь передана была гусару.
Ростов, улыбаясь, успокоил драгуна и дал ему денег.
– Алё! Алё! – сказал казак, трогая за руку пленного, чтобы он шел дальше.
– Государь! Государь! – вдруг послышалось между гусарами.
Всё побежало, заторопилось, и Ростов увидал сзади по дороге несколько подъезжающих всадников с белыми султанами на шляпах. В одну минуту все были на местах и ждали. Ростов не помнил и не чувствовал, как он добежал до своего места и сел на лошадь. Мгновенно прошло его сожаление о неучастии в деле, его будничное расположение духа в кругу приглядевшихся лиц, мгновенно исчезла всякая мысль о себе: он весь поглощен был чувством счастия, происходящего от близости государя. Он чувствовал себя одною этою близостью вознагражденным за потерю нынешнего дня. Он был счастлив, как любовник, дождавшийся ожидаемого свидания. Не смея оглядываться во фронте и не оглядываясь, он чувствовал восторженным чутьем его приближение. И он чувствовал это не по одному звуку копыт лошадей приближавшейся кавалькады, но он чувствовал это потому, что, по мере приближения, всё светлее, радостнее и значительнее и праздничнее делалось вокруг него. Всё ближе и ближе подвигалось это солнце для Ростова, распространяя вокруг себя лучи кроткого и величественного света, и вот он уже чувствует себя захваченным этими лучами, он слышит его голос – этот ласковый, спокойный, величественный и вместе с тем столь простой голос. Как и должно было быть по чувству Ростова, наступила мертвая тишина, и в этой тишине раздались звуки голоса государя.
– Les huzards de Pavlograd? [Павлоградские гусары?] – вопросительно сказал он.
– La reserve, sire! [Резерв, ваше величество!] – отвечал чей то другой голос, столь человеческий после того нечеловеческого голоса, который сказал: Les huzards de Pavlograd?
Государь поровнялся с Ростовым и остановился. Лицо Александра было еще прекраснее, чем на смотру три дня тому назад. Оно сияло такою веселостью и молодостью, такою невинною молодостью, что напоминало ребяческую четырнадцатилетнюю резвость, и вместе с тем это было всё таки лицо величественного императора. Случайно оглядывая эскадрон, глаза государя встретились с глазами Ростова и не более как на две секунды остановились на них. Понял ли государь, что делалось в душе Ростова (Ростову казалось, что он всё понял), но он посмотрел секунды две своими голубыми глазами в лицо Ростова. (Мягко и кротко лился из них свет.) Потом вдруг он приподнял брови, резким движением ударил левой ногой лошадь и галопом поехал вперед.
Молодой император не мог воздержаться от желания присутствовать при сражении и, несмотря на все представления придворных, в 12 часов, отделившись от 3 й колонны, при которой он следовал, поскакал к авангарду. Еще не доезжая до гусар, несколько адъютантов встретили его с известием о счастливом исходе дела.
Сражение, состоявшее только в том, что захвачен эскадрон французов, было представлено как блестящая победа над французами, и потому государь и вся армия, особенно после того, как не разошелся еще пороховой дым на поле сражения, верили, что французы побеждены и отступают против своей воли. Несколько минут после того, как проехал государь, дивизион павлоградцев потребовали вперед. В самом Вишау, маленьком немецком городке, Ростов еще раз увидал государя. На площади города, на которой была до приезда государя довольно сильная перестрелка, лежало несколько человек убитых и раненых, которых не успели подобрать. Государь, окруженный свитою военных и невоенных, был на рыжей, уже другой, чем на смотру, энглизированной кобыле и, склонившись на бок, грациозным жестом держа золотой лорнет у глаза, смотрел в него на лежащего ничком, без кивера, с окровавленною головою солдата. Солдат раненый был так нечист, груб и гадок, что Ростова оскорбила близость его к государю. Ростов видел, как содрогнулись, как бы от пробежавшего мороза, сутуловатые плечи государя, как левая нога его судорожно стала бить шпорой бок лошади, и как приученная лошадь равнодушно оглядывалась и не трогалась с места. Слезший с лошади адъютант взял под руки солдата и стал класть на появившиеся носилки. Солдат застонал.
– Тише, тише, разве нельзя тише? – видимо, более страдая, чем умирающий солдат, проговорил государь и отъехал прочь.
Ростов видел слезы, наполнившие глаза государя, и слышал, как он, отъезжая, по французски сказал Чарторижскому:
– Какая ужасная вещь война, какая ужасная вещь! Quelle terrible chose que la guerre!
Войска авангарда расположились впереди Вишау, в виду цепи неприятельской, уступавшей нам место при малейшей перестрелке в продолжение всего дня. Авангарду объявлена была благодарность государя, обещаны награды, и людям роздана двойная порция водки. Еще веселее, чем в прошлую ночь, трещали бивачные костры и раздавались солдатские песни.
Денисов в эту ночь праздновал производство свое в майоры, и Ростов, уже довольно выпивший в конце пирушки, предложил тост за здоровье государя, но «не государя императора, как говорят на официальных обедах, – сказал он, – а за здоровье государя, доброго, обворожительного и великого человека; пьем за его здоровье и за верную победу над французами!»
– Коли мы прежде дрались, – сказал он, – и не давали спуску французам, как под Шенграбеном, что же теперь будет, когда он впереди? Мы все умрем, с наслаждением умрем за него. Так, господа? Может быть, я не так говорю, я много выпил; да я так чувствую, и вы тоже. За здоровье Александра первого! Урра!
– Урра! – зазвучали воодушевленные голоса офицеров.
И старый ротмистр Кирстен кричал воодушевленно и не менее искренно, чем двадцатилетний Ростов.
Когда офицеры выпили и разбили свои стаканы, Кирстен налил другие и, в одной рубашке и рейтузах, с стаканом в руке подошел к солдатским кострам и в величественной позе взмахнув кверху рукой, с своими длинными седыми усами и белой грудью, видневшейся из за распахнувшейся рубашки, остановился в свете костра.
– Ребята, за здоровье государя императора, за победу над врагами, урра! – крикнул он своим молодецким, старческим, гусарским баритоном.
Гусары столпились и дружно отвечали громким криком.
Поздно ночью, когда все разошлись, Денисов потрепал своей коротенькой рукой по плечу своего любимца Ростова.
– Вот на походе не в кого влюбиться, так он в ца'я влюбился, – сказал он.
– Денисов, ты этим не шути, – крикнул Ростов, – это такое высокое, такое прекрасное чувство, такое…
– Ве'ю, ве'ю, д'ужок, и 'азделяю и одоб'яю…
– Нет, не понимаешь!
И Ростов встал и пошел бродить между костров, мечтая о том, какое было бы счастие умереть, не спасая жизнь (об этом он и не смел мечтать), а просто умереть в глазах государя. Он действительно был влюблен и в царя, и в славу русского оружия, и в надежду будущего торжества. И не он один испытывал это чувство в те памятные дни, предшествующие Аустерлицкому сражению: девять десятых людей русской армии в то время были влюблены, хотя и менее восторженно, в своего царя и в славу русского оружия.


На следующий день государь остановился в Вишау. Лейб медик Вилье несколько раз был призываем к нему. В главной квартире и в ближайших войсках распространилось известие, что государь был нездоров. Он ничего не ел и дурно спал эту ночь, как говорили приближенные. Причина этого нездоровья заключалась в сильном впечатлении, произведенном на чувствительную душу государя видом раненых и убитых.
На заре 17 го числа в Вишау был препровожден с аванпостов французский офицер, приехавший под парламентерским флагом, требуя свидания с русским императором. Офицер этот был Савари. Государь только что заснул, и потому Савари должен был дожидаться. В полдень он был допущен к государю и через час поехал вместе с князем Долгоруковым на аванпосты французской армии.