Бобков, Филипп Денисович

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Филипп Денисович Бобков

Генерал армии Ф. Д. Бобков на военном параде в честь 67-й годовщины Великой Победы, 9 мая 2012 года</span></td></tr>
Дата рождения

1 декабря 1925(1925-12-01) (93 года)

</td></tr>
Место рождения

село Червона Каменка,
Александрийский район,
Кировоградская область
Украинская ССР, СССР

</td></tr>
Принадлежность

СССР СССР

</td></tr>
Род войск

КГБ СССР

</td></tr>
Годы службы

19421992

</td></tr>
Звание

</td></tr>
Командовал

5-е главное управление КГБ СССР

</td></tr>
Сражения/войны

Великая Отечественная война

</td></tr>
Награды и премии

<imagemap>: неверное или отсутствующее изображение

Других государств:

</td></tr>
В отставке

руководитель аналитической службы
АО Группа «Мост» (1992—2001)  советник директора Института социально-политических исследований РАН (2001—2005) </td></tr> </table>

Фили́пп Дени́сович Бобко́в (род. 1 декабря 1925, село Червоная Каменка, ныне в составе Александрийского района Кировоградской области Украины) — руководящий работник органов государственной безопасности СССР, участник Великой Отечественной войны. Начальник 5-го управления КГБ СССР (1969—1983), заместитель председателя КГБ СССР (1983—1985), первый заместитель председателя КГБ СССР (1985—1991). Генерал армии (1987)[1]. Депутат Верховного Совета РСФСР 11 созыва (1986—1990). Народный депутат РСФСР в 1990—1992 годах. Член ЦК КПСС в 1986—1990 годах[1].

16-летним юношей комсомольский вожак Бобков ушёл с Кузбасса на передовую Великой Отечественной войны в составе Сибирских добровольческих частей. С двумя ранениями (тяжёлым и лёгким) прошёл боевой путь командиром взвода от подступов к Москве до западных границ СССР, гвардии старшиной встретил Победу в Латвии. В эпоху холодной войны и конфронтации с Западом фронтовик и воспитанник Смерша 45 лет нёс службу в органах советской госбезопасности. Работавший при 12 начальниках ведомства контрразведчик Бобков последовательно продвигался от оперуполномоченного до одного из руководителей самой влиятельной советской спецслужбы. Имя генерала-чекиста прочно ассоциируется с идеологической контрразведкой, борьбой с западной агентурой, расследованиями первых террористических актов в СССР. Важными направлениями деятельности Бобкова были урегулирование межнациональных конфликтов, предотвращение и локализация массовых беспорядков, противодействие «антисоветским» элементам и диссидентам, создание с этими целями осведомительных сетей в кругах интеллигенции; а также кураторство над советскими творческими союзами, деятелями культуры, журналистами и шахматистами[2][3][4][1][5].

Критики Бобкова упрекали генерала в конспирологическом мышлении и неэффективности — его личной и всей спецслужбы — перед лицом распада СССР, всплеска национализма и силового захвата власти в союзных республиках. Не лучшим образом на репутации Бобкова отразилось участие в ограничении демократических свобод в советском обществе, преследовании ряда деятелей науки и культуры, раздувании никогда не существовавшей в значимых масштабах проблемы инакомыслия творческой интеллигенции; в постсоветский период — сотрудничество с прозападно настроенным олигархом. На склоне лет Бобков признал свою ответственность и выразил сожаление за ряд акций, которые впоследствии были осуждены обществом, среди них — преследование и ссылка академика и Нобелевского лауреата Андрея Сахарова[2][3][4][1][5].





Детство, юность

Родился в семье землемера. Отец — Бобков Денис Никодимович (1904—1944). Мать — Бобкова Вера Дементьевна (1902—1925), скончалась в результате послеродовых осложнений. В мемуарах Ф. Д. Бобков называет матерью вторую жену своего отца, которая вырастила Филиппа.

Работа отца была связана с командировками, поэтому семья часто переезжала из города в город Украинской ССР. С 1929 года Бобковы жили в Донбассе, с 1932 года — в городе Макеевка Донецкой области. Отец работал на местном металлургическом заводе имени Кирова. С началом Великой Отечественной войны был занят на строительстве оборонительных сооружений на Днепре, а когда немецкие войска подошли к Донбассу, в октябре 1941 года вдвоём с 15-летним Филиппом покинул Донбасс. Проездом через Сталинград и Пермь отец и сын Бобковы оказались в Кемеровской области. В Кузбассе отец работал прорабом, но вскоре ушёл добровольцем на фронт. Филипп, проводив отца, работал в городе Ленинск-Кузнецкий на строительстве завода подземной газификации углей вблизи станции Кольчугино. Был избран комсоргом комсомольской организации завода, вскоре стал вторым секретарём городского комитета комсомола[6].

На фронтах Великой Отечественной войны

После того, как отец ушёл на фронт добровольцем, 16-летний Филипп приписал себе в документах возраст и осенью 1942 года был зачислен добровольцем в Красную армию. Воевать ушёл в составе Сибирских добровольческих частей. В действующей армии с декабря 1942 года. Был помощником командира взвода, комсоргом стрелкового батальона, командиром взвода. Воевал на Западном фронте, участвовал в Ржевско-Вяземской операции 1943 года, где получил ранение средней тяжести. По выздоровлении сражался в Смоленской наступательной операции, в октябре 1943 года воевал под Могилёвом, в малоуспешных зимних наступательных боях в Белоруссии зимой 1943—1944 годов. Там был ранен второй раз, причём тяжело — от близкого разрыва мины получил около 40 осколочных полиорганных ранений. Находился в госпиталях, восемь месяцев провёл в Центральной клинической больнице НКПС им. Семашко. Летом 1944 года вернулся на фронт, воевал вместе с отцом в одной части. В июле 1944 года у деревни Большие Гривны на Псковщине Денис Никодимович получил смертельное ранение и умер от гангрены. Филипп Бобков в составе войск 2-го Прибалтийского и Ленинградского фронтов принимал участие в Прибалтийской операции и в блокаде Курляндского котла. Завершил боевой путь командиром взвода, гвардии старшиной 9 мая 1945 года в Латвии, где была окружена и разбита курляндская группировка противника. За годы войны награждён орденом Славы 3-й степени, двумя медалями «За отвагу». Член КПСС с 1944 года[5][1]. Воевал в 22-й и 65-й гвардейских стрелковых дивизиях[7].

В органах госбезопасности

После войны Бобков был направлен на учёбу в Ленинградскую школу военной контрразведки Смерш. По окончании школы в 1946 году ему было присвоено офицерское звание, и он был распределён на работу в центральный аппарат Министерства государственной безопасности СССР. Впервые пришёл на Лубянку 23 октября 1946 года[8].

Начинал с должности помощника оперуполномоченного. Одним из первых крупных самостоятельных дел Бобкова было расследование в отношении поставок из США в СССР стратегического сырья — никеля. Поставки в обход американского правительства осуществлялись с помощью подставных лиц для обеспечения работы трёх советских авиазаводов. Организованы они были в начале Великой Отечественной войны сотрудниками советских спецслужб в Нью-Йорке, работавшими под прикрытием американо-советского акционерного общества Amtorg Trading Corporation (Амторг). В ходе расследования Бобковым и коллегами были установлены истинные обстоятельства поставок никеля в СССР и были выведены из-под уголовной ответственности сотрудники советских спецслужб, которые в силу запутанности дела необоснованно подозревались в корыстных деяниях и измене Родине[9].

После создания в 1954 году КГБ СССР был зачислен в состав одного из его управлений. С 1954 года — секретарь партийной организации управления, с 1956 года — начальник отдела в 4-м управлении КГБ (идеологическая контрразведка). В марте 1956 года участвовал в локализации волнений в Тбилиси. В том же году окончил Высшую партийную школу при ЦК КПСС, что очень помогло ему в дальнейшей служебной карьере[10][1].

После расформирования управления в 1958 году был назначен начальником отдела во 2-м управлении КГБ (контрразведка). С 1961 года — заместитель начальника 2-го главного управления КГБ. Генерал-майор (1965)[1].

12 апреля 1961 года, сразу после полёта Юрия Гагарина в космос, именно Бобков (с ведома начальника военной контрразведки генерала Гуськова) предоставил иностранным корреспондентам фотографию первого в мире космонавта, которой на тот момент не располагали ни отдел печати МИД СССР, ни ТАСС, ни газета «Правда». Бобков был организатором первых пресс-конференций Гагарина в странах Запада[11].

После проведённой руководителем КГБ Александром Шелепиным во второй половине 1961 года реорганизации Бобков возглавил отдел Главного управления контрразведки. Когда в середине 1960-х годов в западной печати развернулась кампания по дискредитации Потсдамских соглашений и началось муссирование возможности пересмотра послевоенных границ по Одеру — Нейсе, Бобков впервые предложил идею масштабного воздействия на западную прессу. Филипп Денисович вспоминал, что сам контактировал с немецким корреспондентом в Москве, в прошлом — солдатом вермахта, ещё в 1961 году; с тех пор полагал, что сотруднику спецслужбы в интересах дела необходимо поддерживать рабочие и личные контакты с журналистами[12]. В 1965 году выдвинул идею пропагандистской кампании с использованием контролируемых информационных вбросов сведений ограниченного пользования, а в ряде случаев даже материалов под грифом «Для служебного пользования» (ДСП). Реализуя эти задачи, оперативники Бобкова резко активизировали встречи с иностранными журналистами, аккредитованными в СССР, которых советские дипломаты и даже отдел печати МИД СССР ранее остерегались, — с целью убедить их, насколько пагубной для мира может оказаться идея пересмотра послевоенных границ. В результате проведённой под началом Бобкова деятельности в западной печати появились статьи (часть их была простимулирована с помощью ресурсов Первого главного управления, занимавшегося внешней разведкой) с аргументированными возражениями против пересмотра послевоенных границ в Европе. Таким образом в западном общественном мнении была подготовлена почва для Договора между ФРГ и СССР от 12 августа 1970 года и Договора об основах нормализации взаимных отношений между ФРГ и ПНР от 7 декабря 1970 года, подтвердивших незыблемость границ по Одеру — Нейсе. Именно тогда Западная Германия впервые официально признала свои восточные границы как законные, международно зафиксированные[13]. Эти же реалии нашли отражение в Хельсинкском акте 1975 года, закрепившем нерушимость границ в Европе[14].

Среди журналистов, выполнявших за рубежом специальные задания Бобкова и Первого главного управления (внешняя разведка), одной из главных фигур был Виктор Луи[15][16][2].

Во главе 5-го управления КГБ

Важнейший этап в жизни и карьере Бобкова начался в мае 1967 года, когда на пост председателя Комитета госбезопасности пришёл Юрий Андропов. Тот момент, по воспоминаниям генерала, был отмечен «распрями между отдельными группами руководящих работников», замешанными на карьеризме и стремлении к власти. В 1968 году в составе КГБ СССР вместо секретно-политического отдела (СПО), подвергавшегося жёсткой критике, было создано 5-е управление («идеологическое», позднее «по защите конституционного строя»)[17]. По мнению Андропова, новое управление должно было противостоять идеологической экспансии, направляемой из-за рубежа, и стать надёжным щитом против неё, в этом деле важную роль Андропов придавал «чекистским методам» работы. Бобков был назначен заместителем начальника этого управления, а с мая 1969 года по январь 1983 года был его начальником[1].

Главной задачей 5-го управления КГБ являлась борьба с «идеологическими диверсиями», диссидентами, антисоветскими элементами, профилактика и предотвращение массовых беспорядков[18][19].

К наиболее сложным межнациональным проблемам в СССР 1960—1970-х годов, урегулированием которых он непосредственно занимался, Бобков в своих мемуарах отнёс армяно-азербайджанские и грузино-абхазские отношения, проблемы крымских татар, немцев Поволжья и турок-месхетинцев. Андропов и Бобков внесли руководству СССР предложение облегчить репатриацию евреев, желавших уехать в Израиль. По оценке Бобкова, руководство СССР уходило от решения этих проблем, загоняло их вглубь, что вызывало настороженность и других этносов, появление агрессивно настроенных групп экстремистов то в одном, то в другом национальном сообществе[20].

В 1972 году группа сотрудников КГБ, которой руководил из Москвы Бобков, вылетала в Рейкьявик на матч за звание чемпиона мира по шахматам между Спасским и Фишером, где проверяла информацию о предполагаемом воздействии со стороны американцев на чемпиона мира Бориса Спасского электромагнитными волнами и гипотезу о попытках его отравления[21][22].

В 1977—1978 Бобков осуществлял общее руководство расследованием серии взрывов в Москве, устроенных армянскими террористами во главе со Степаном Затикяном — это была первая масштабная террористическая акция в столице СССР[23].

В 1980—1981 годах Бобков возглавлял работу межведомственной оперативно-следственной группы, занимавшейся расследованием гибели председателя Совета Министров Киргизской ССР Султана Ибраимова, который был убит 4 декабря 1980 года двумя выстрелами из малокалиберного нарезного карабина «Белка» на тщательно охраняемой правительственной даче в посёлке Чолпон-Ата на берегу озера Иссык-Куль. После убийства преступник бесследно исчез, чётких улик не было, и оперативники, проверив сотни подозреваемых, долго не могли выйти на след злоумышленника. В ходе расследования преступления по указанию Бобкова впервые в Советском Союзе была проведена «биологическая экспертиза отпечатков пальцев», дающая возможность идентифицировать человека. С помощью этого и других методов был спустя время установлен виновник — русский житель Чолпон-Аты Смагин, которого обнаружили повешенным в электричке, стоявшей в депо города Чапаевска Куйбышевской области. Сам факт, что преступник был найден уже мёртвым, породил в Киргизии недоверие к результатам расследования, и Бобков приложил тогда значительные усилия, чтобы избежать роста межнациональной напряжённости в республике[24].

С 18 января 1983 года одновременно с руководством 5-м управлением КГБ Бобков назначен заместителем председателя КГБ СССР, с 5 декабря 1985 года — первым заместителем председателя КГБ СССР. Воинское звание генерал армии присвоено указом Президиума Верховного Совета СССР от 30 ноября 1987 года[1]. В здании на Лубянке Бобков, будучи первым заместителем председателя КГБ, занимал отделанный деревом просторный кабинет на четвёртом этаже в левой стороне комплекса, выходивший окнами на универмаг «Детский мир»[25].

Помимо специальных методов работы Бобков, единственный из высшего руководства КГБ СССР, много выступал перед общественностью, научной и творческой интеллигенцией, студенчеством. Среди аудиторий, где он выступал, — всесоюзное общество «Знание», конференции главных редакторов республиканских, краевых и областных газет, дважды — собрание Академии наук СССР, Московский государственный университет, МВТУ имени Баумана, Консерватория имени Чайковского, училище при Большом театре, Институт иностранных языков, Институт международных отношений, другие вузы, организации и учреждения[26].

Перестройка и распад СССР

Во второй половине 1980-х годов Бобков принимал участие в урегулировании межнациональных конфликтов в Грузии (Тбилиси, Абхазия), Азербайджане (Сумгаит, Нагорный Карабах), Узбекистане (Фергана)[1].

На первом Съезде советов народных депутатов РСФСР в 1990 году, по инициативе Бориса Ельцина и при непротивлении Михаила Горбачёва, встал вопрос о немедленном принятии Декларации о суверенитете России, где закреплялось право республики не подчиняться конституционным законам СССР, известно было и о намерении Латвии, Литвы и Эстонии выйти из состава СССР; сепаратистские настроения царили также в Грузии и Молдавии. Отказ от властных полномочий Союза, по мнению генерала, находился в противоречии с Конституцией СССР и грозил расчленением государства. В этих обстоятельствах Бобков и Константин Кобец предприняли демарш перед Горбачёвым с целью повлиять на принятие Декларации о суверенитете России. Однако Горбачёв на встрече с ними в кулуарах Учредительного съезда Компартии РСФСР возразил: «Ничего страшного не вижу… Это Союзу не угрожает. Если вы не согласны, покиньте съезд… Причин реагировать на это союзным властям не вижу». После раздумий Бобков дал ответ Горбачёву на страницах газеты «Правда» 22 марта 1991 года в статье «Мистификация», в которой заострил вопросы: «Может ли быть в стране власть любого Совета, если он не признаёт Конституцию СССР, общесоюзных законов? Никто не отрицает суверенитетов, но ведь должны быть законы верховной власти. Без этого не будет державы»[27].

29 января 1991 года в ходе 40-минутной беседы в Кремле с президентом СССР Михаилом Горбачёвым в присутствии председателя КГБ СССР Владимира Крючкова генерал Бобков поблагодарил партию и государство за доверие, оказанное ему за 45 лет работы в ведомстве. Глава государства подписал указ об освобождении генерала Бобкова от должности и переводе его на работу в Группу генеральных инспекторов Министерства обороны СССР. Через полчаса, вернувшись на Лубянку и выпив, по собственному признанию, с Крючковым по глотку водки, Бобков навсегда покинул свой служебный кабинет. В 1992 году в связи с прекращением существования СССР Филипп Денисович был отправлен в отставку и с должности генерального инспектора Минобороны РФ. Деятельность Горбачёва в качестве советского лидера Бобков в своих мемуарах оценил резко критически, в 2013 году в телеинтервью назвал его «пустой личностью»[28][25].

Всего за 45 лет деятельности в органах государственной безопасности Бобков работал при 12 руководителях ведомства: Меркулове, Абакумове, Игнатьеве, Берии, Круглове, Серове, Шелепине, Семичастном, Андропове, Федорчуке, Чебрикове, Крючкове. Первого из этой плеяды он не видел в глаза, а впечатления от остальных в мемуарах передал по атмосфере, которая складывалась на Лубянке при каждом из них; многих Бобков достаточно хорошо знал лично[29][1].

По воспоминаниям Бобкова в 2013 году, в период работы в КГБ он находился на службе обычно 15—18 часов в сутки, спал 4—5 часов[28][25].

Постсоветский период

14 мая 1992 года Верховный Совет РСФСР на основании личного заявления прекратил полномочия народного депутата РСФСР Бобкова[30]. Ряд источников упоминает о роли Бобкова в ходе событий сентября — октября 1993 года в Москве, когда генерал способствовал обороне здания Верховного Совета России путём объединения усилий спикера парламента Руслана Хасбулатова и лидера русских националистов (РНЕ) Александра Баркашова, а после взятия «Белого дома» под контроль силовиков содействовал скрытному отступлению баркашовцев[31][32].

В 1992 году стал руководителем Аналитического управления холдинга АО Группа «Мост», принадлежащего Владимиру Гусинскому. Мотивы такого шага генерал КГБ объяснил тем, что при новой власти в России полностью оказался не у дел, отметил также вклад Гусинского в создание первого в России независимого телевидения НТВ[4]. Бобков сам сформировал в «Мосте» консультативную структуру, взял на работу нескольких своих бывших подчинённых[33]. В 1996 году в этом качестве консультировал семейство греческих бизнесменов Янникосов — издателей оппозиционной Ельцину газеты «Правда». Несмотря на конфликт «Моста» с российскими властями и бегство Гусинского из страны, Бобков продолжал возглавлять Аналитическую службу «Медиа-Моста» до второй половины 2001 года[1]. В том же году он перешёл на экспертно-консультационную работу в Институт социально-политических исследований РАН, возглавляемый академиком Геннадием Осиповым. В качестве эксперта Бобков поддержал сокращение резидентур Службы внешней разведки Российской Федерации в Юго-Восточной Азии, на Ближнем Востоке, в Латинской Америке, публично одобрил решение руководства России о выводе военных баз из Камрани и Лурдеса, подчеркнув в интервью для печати: «Обходятся нам базы во Вьетнаме и на Кубе дороже того, что они нам дают… Мы сейчас — не Советский Союз. Мы должны соизмерять свои устремления с состоянием страны. Жить в нынешних условиях и претендовать на то, что мог позволить себе СССР, нельзя»[34].

В 2000-х годах Бобков выступал со статьями и интервью в российской печати, в периодических изданиях Франции, Испании, Болгарии, Южной Кореи, Германии, США, Японии, Венгрии. В 2002 году Бобков в соавторстве с Е. Ф. Ивановым, А. Л. Свечниковым, С. П. Чаплинским выпустил в свет книгу «Глобальный капитализм (размышления на тему)». В 2003 году те же авторы выпустили книгу «Современный глобальный капитализм»[1].

В эти же годы — советник генерального директора РИА «Новости», вице-президент Академии проблем безопасности, обороны и правопорядка, член президиума Российской академии социальных наук. Участвует в работе Московского интеллектуально-делового клуба Николая Рыжкова; член региональной общественной организации ветеранов контрразведки «Веткон». Комментируя текущую деятельность ФСБ России, Бобков в двух телеинтервью подчеркнул, что относится к ней с уважением, однако методы работы сейчас совершенно иные и к консультациям его не привлекают. О Владимире Путине упомянул, что в период службы в КГБ никогда не слышал о таком сотруднике, встречи с президентом у Бобкова были, но остались в прошлом; главной заслугой Путина назвал удержание России от распада[33][4][1].

По состоянию на 2015 год Филипп Бобков живёт в Москве, в районе старого Арбата, общается с ветеранами-фронтовиками, одними из ближайших и давних его друзей являются чемпион мира по шахматам Анатолий Карпов (противостояние которого за мировую шахматную корону с диссидентом В. Корчным Бобков по долгу службы курировал в 1978—1981), главный режиссёр Ленкома Марк Захаров, актриса театра им. Маяковского Светлана Немоляева[33][35]. Несмотря на свойственные возрасту недуги Филипп Денисович принимает посильное участие в работе Донецкого и Кузбасского землячеств. Автор мемуарных книг «КГБ и власть» (издана в 1995 году в московском редакционно-издательском объединении «Ветеран МП», отпечатана по соображениям экономии средств в Минске, Белоруссия, что дало формальный повод утверждать, будто мемуары Бобкова изданы за границей; 100-тысячный тираж распространялся в основном в России), «Последние двадцать лет» (2006). Завзятый театрал и коллекционер букинистической литературы, любимые его книги — из серии «Жизнь замечательных людей»[28][25][1].

Мемуары, политические взгляды, ученики

В мемуарах Бобков впервые рассказал о таких эпизодах советской истории, как самоубийства писателя Александра Фадеева и первого заместителя председателя КГБ СССР Семёна Цвигуна (оказался одним из первых на месте событий), преследование правозащитника генерал-майора Петра Григоренко, разрешение на первые советские издания книг Игоря Северянина, Осипа Мандельштама, Бруно Ясенского, Павла Васильева и других запрещённых к публикации на тот момент авторов, предложение издать альманах «Метрополь», встреча в квартире режиссёра Владимира Вайнштока на улице Черняховского в Москве с организатором и идеологом Белого движения, монархистом и депутатом дореволюционной Думы, принявшим отречение из рук Николая II, впоследствии политзаключённым Василием Шульгиным. Из всех руководителей СССР, при которых он работал, Бобков одобрительно отозвался о деятельности Юрия Андропова и, частично, Леонида Брежнева[36][28].

Бобков подверг критике регламент и содержание работы Политбюро ЦК КПСС, к деятельности которого по долгу службы он имел отношение. В частности, автор упоминает о бесконечных ожиданиях сверхзанятых руководящих лиц в приёмной: «Вызывают на заседание Политбюро и отрывают от дел министра, маршала, академика, они ждут три-четыре часа, пока их не пригласят в зал, где вопрос подчас занимал не более трёх-пяти минут». Утрату авторитета Политбюро Бобков связывает прежде всего с тем, что его решения перестали интересовать обычных людей. «Этих решений было много, они лились потоком, но чаще всего абсолютно не касались глобальных, жизненных проблем»[37].

В интервью для печати в октябре 2001 года Бобков, работавший тогда советником академика Геннадия Осипова в Институте социально-политических исследований РАН, комментируя теракты в США 11 сентября 2001, осудил исламских террористов, однако указал, что как у генерала спецслужбы у него вызывает сомнение «больно портативный набор доказательств: коран, 20 тысяч долларов и удостоверение пилота; как на подбор, все с этими стандартными доказательствами». Он выразил уверенность, что к терактам были причастны и сами граждане Америки, далеко не только исламисты. Бобков с сочувствием отозвался об антиглобализме, считая это явление закономерным процессом развития человечества, к которому «надо присмотреться повнимательнее», поддержал внешнеполитический курс В. Путина, сказав, что «перед Америкой мы шапку ломать не будем»[38]. В ноябре 2013 года в интервью телеканалу «Дождь» Бобков высказался против тюремного заключения для акционисток из группы Pussy Riot, всю эту историю назвав «ерундой»[4].

Бывшие сотрудники Бобкова работают в ряде государственных учреждений и в бизнесе. К 2015 году наиболее известным подчинённым и учеником Бобкова, работающим в высших эшелонах российской власти, является бывший его сотрудник по 5 управлению КГБ (защита конституционного строя), начальник Аналитического отдела управления, ныне один из лидеров фракции «Единая Россия» в Госдуме РФ шестого созыва, полковник ФСБ в отставке Отари Аршба[5][39][40].

Критика

С началом перестройки Бобков подвергался критике со стороны либеральных кругов. По утверждению Леонида Млечина, Бобков руководил борьбой с проявлениями диссидентского движения, участвовал в создании осведомительных сетей в среде творческой интеллигенции, предотвращении бегства граждан СССР за рубеж и их «невозвращенства» оттуда, розыске и изъятии «самиздатовской» литературы. При этом руководство КГБ СССР, как и всё советское руководство, оказалось не готово к массовому всплеску национализма и силовым сценариям захвата власти в республиках — а как раз эти проблемы на протяжении 20 лет входили в сферу непосредственной ответственности Бобкова[2].

По мнению газеты «Коммерсантъ», в качестве начальника идеологической контрразведки Бобков с конца 1960-х годов в ведомственных интересах «надувал из лягушки вола» — внедрял в сознание руководителей государства миф о существовании в СССР массового, но контролируемого инакомыслия, в то время как истинных диссидентов—идейных врагов власти среди творческой интеллигенции были единицы[3]. По распространённым оценкам, Бобков имел непосредственное отношение к высылке из СССР Иосифа Бродского, Александра Солженицына, Мстислава Ростроповича, Галины Вишневской[2][4][41][28].

В мемуарах Бобков открыто признал свою ответственность и выразил сожаление за участие в решениях, которые после их принятия были осуждены обществом: среди таких акций он назвал в первую очередь высылку в 1980 году академика и Нобелевского лауреата Андрея Сахарова в Горький[36][28].

По выраженному в блоге мнению Авигдора Эскина о книге Бобкова «Как готовили предателей» (2012): «Бобков расписывается здесь в своем непрофессионализме, когда подменяет реальную аналитику конспирологической мифологией»[41].

Бобкова упрекали в бездействии (спецслужб и личном) во время распада СССР. Ему предъявлялись претензии в покровительстве крупным банкирам Гусинскому, Смоленскому, Потанину — согласно этой версии, генерал располагал оперативными материалами на них, однако по неясным причинам расследования были спущены «на тормозах»[42].

С началом аналитической деятельности в группе «Мост» (1992—2001) Бобкову адресовалась критика, в которой указывалось на этическую сомнительность обслуживания отставным генералом КГБ СССР и секретоносителем государства интересов олигарха Гусинского[42][28][41].

Семья

Первый брак — Людмила Сергеевна Бобкова, инженер-экономист. Сыновья — Сергей (р. 13 августа 1948), поэт, член Союза писателей РФ; Алексей (1956—2005), вирусолог, доктор биологических наук. Внуки — Дарья, кандидат филологических наук; Дмитрий, директор департамента информационной политики ОАО «Россети», кандидат экономических наук; Варвара, выпускница социологического факультета МГУ им. Ломоносова[1].

Награды

Звания

Напишите отзыв о статье "Бобков, Филипп Денисович"

Примечания

  1. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 [www.biograph.ru/index.php?option=com_content&view=article&id=129:bobkov&catid=13&Itemid=29 Биография Филиппа Денисовича Бобкова]. biograph.ru. Проверено 3 августа 2015. [www.webcitation.org/68GBCTdCF Архивировано из первоисточника 3 августа 2015].
  2. 1 2 3 4 5 Леонид Млечин. «КГБ. Председатели органов госбезопасности. Рассекреченные судьбы». — М.:Центрполиграф, 2003. — Главы 14 — 15.
  3. 1 2 3 [www.kommersant.ru/doc/18086 Одна жизнь Филиппа Денисовича. Бобкову — 75]. Коммерсантъ (5 декабря 2000). Проверено 24 июля 2015. [www.webcitation.org/68GBCTdCF Архивировано из первоисточника 24 июля 2015].
  4. 1 2 3 4 5 6 [tvrain.ru/teleshow/interview/byvshij_pervyj_zampred_kgb_filipp_bobkov_o_shodstv-357733/ Экс-зампред КГБ: «Таланта в Бродском я никогда не видел. Выгнали и выгнали». Архив. Эксклюзив Дождя. Первое телеинтервью бывшего первого зампреда КГБ Филиппа Бобкова]. Телеканал «Дождь» (28 ноября 2013). Проверено 3 августа 2015. [www.webcitation.org/68GBCTdCF Архивировано из первоисточника 3 августа 2015].
  5. 1 2 3 4 Бобков Ф. Д. КГБ и власть. Москва. Издательство «Ветеран МП», 1995
  6. Бобков Ф. Д. КГБ и власть. Москва. Издательство «Ветеран МП», 1995. Начало жизненного пути. С.9—19
  7. Материалы ОБД «Подвиг народа»
  8. Бобков Ф.Д. КГБ и власть. Москва. Издательство «Ветеран МП», 1995. История Сергея Антоновича. С.5—18
  9. Бобков Ф.Д. КГБ и власть. Москва. Издательство «Ветеран МП», 1995. История Сергея Антоновича. С.107—124
  10. Бобков Ф. Д. КГБ и власть. Москва. Издательство «Ветеран МП», 1995. Двадцатый съезд. С. 133—145
  11. Бобков Ф.Д. КГБ и власть. Москва. Издательство «Ветеран МП», 1995. А.Н.Шелепин, с. 181—183
  12. Бобков Ф. Д. КГБ и власть. Москва. Издательство «Ветеран МП», 1995. А. Н. Шелепин. С.19, 180—181
  13. Волков Ф. Д. Тайное становится явным. Деятельность дипломатии и разведки западных держав в годы второй мировой войны. — М.: Политиздат, 1989. — С. 273.
  14. Бобков Ф. Д. КГБ и власть. Москва. Издательство «Ветеран МП», 1995. А. Н.Шелепин. С.180—181
  15. Медведев Р. А. Андропов. — М.: Молодая Гвардия, 2006. — С. 172. — 434 с. — (Жизнь замечательных людей). — 5000 экз. — ISBN 5-235-02866-X.
  16. Млечин Л. М. Юрий Андропов. Последняя надежда режима. — М.: Центрполиграф, 2008. — С. 253—256. — 512 с. — 6000 экз. — ISBN 978-5-9524-3860-6.
  17. [archive.is/20120730190128/www.fsb.ru/fsb/smi/interview/single.htm!id%3D10342774@fsbSmi.html Юрий Андропов: взгляд с Лубянки] // «Новости разведки и контрразведки», 23 сентября 2000 года
  18. [file-rf.ru/analitics/534 Свидетель эпохи. Генерал Филипп Бобков: «Перестройку начинал Андропов»]. Файл-РФ. Ежедневная электронная газета (27 марта 2012). Проверено 23 июля 2015. [www.webcitation.org/68GBCTdCF Архивировано из первоисточника 23 июля 2015].
  19. Перечень функций работы 5-го управления КГБ: организации работы по выявлению и изучению процессов, могущих быть использованными противником в целях идеологической диверсии; выявления и пресечения враждебной деятельности антисоветских, националистических и церковно-сектантских элементов, а также предотвращения массовых беспорядков; разработки в контакте с разведкой идеологических центров противника, антисоветских эмигрантских и националистических организаций за рубежом; организации контрразведывательной работы среди иностранных студентов, обучающихся в СССР, а также по иностранным делегациям и коллективам, въезжающим в СССР по линии Министерства культуры и творческих организаций. Выдержка из Постановления Совета министров СССР № 676—222 от 17 июля 1967 г. Приводится на сайте ФСБ России: archive.is/20120731203621/www.fsb.ru/fsb/history/author/single.htm!id%3D10318038@fsbPublication.html
  20. Бобков Ф. Д. Национальные проблемы. / в кн.: КГБ и власть. — М.: Издательство «Ветеран МП», 1995. — С. 285/
  21. [b-m.info/obshchestvo/boris_spasskiy_pobeda_nado_mnoy_v_reykyavike_sgubila_fishera/ Борис Спасский: «Победа надо мной в Рейкьявике сгубила Фишера» (полная версия интервью)]. Большая Москва (5 августа 2016).
  22. Юрий Голышак, Александр Кружков. [www.sport-express.ru/fridays/reviews/973473/ Борис Спасский: «В моей бригаде был шпион]. Разговор по пятницам. Интервью с Борисом Спасским. Спорт-Экспресс (4 марта 2016).
  23. [www.fsb.ru/fsb/history/author/single.htm!id%3D10317984@fsbPublication.html Национальные проблемы]. сайт ФСБ РФ (1 января 1995). Проверено 3 августа 2015. [www.webcitation.org/68GBCTdCF Архивировано из первоисточника 3 августа 2015].
  24. Бобков Ф. Д. Национальные проблемы. / в кн.: КГБ и власть. — М.: Издательство «Ветеран МП», 1995. — С. 323—326.
  25. 1 2 3 4 Бобков Ф. Д. КГБ и власть. Москва. Издательство «Ветеран МП», 1995. Последняя встреча с президентом. С.373—375
  26. Бобков Ф. Д. Интеллигенция и гласность. /в кн.: КГБ и власть. — М.: Издательство «Ветеран МП», 1995. — С. 257—258.
  27. Бобков Ф. Д. КГБ и власть. Москва. Издательство «Ветеран МП», 1995. Как разрушали СССР. С.362—366
  28. 1 2 3 4 5 6 7 [www.youtube.com/watch?v=bnhcto4vpXI Филипп Бобков. "В гостях у Дмитрия Гордона" (2013)]
  29. Бобков Ф. Д. КГБ и власть. Москва. Издательство «Ветеран МП», 1995. От автора. С. 6
  30. [www.szrf.ru/doc.phtml?nb=edition10&issid=1992022000&docid=71 Собрание законодательства Российской Федерации]
  31. [2003.novayagazeta.ru/nomer/2003/72n/n72n-s24.shtml Чёрный Октябрь в Белом доме]. Новая газета (29 сентября 2003). Проверено 3 августа 2015. [www.webcitation.org/68GBCTdCF Архивировано из первоисточника 3 августа 2015].
  32. Вячеслав Лихачёв. [www.sova-center.ru/files/xeno/nazi2002.pdf Нацизм в России]. Sova-center (2005). Проверено 3 августа 2015. [www.webcitation.org/68GBCTdCF Архивировано из первоисточника 3 августа 2015].
  33. 1 2 3 [www.youtube.com/watch?v=bnhcto4vpXI Филипп Бобков. "В гостях у Дмитрия Гордона" (2013)]. Youtube (2013). Проверено 23 июля 2015. [www.webcitation.org/68GBCTdCF Архивировано из первоисточника 23 июля 2015].
  34. Ленский, Игорь Леонидович. [Филипп Бобков: «Я целиком с Абхазией, но нельзя идти по пути новой войны на Кавказе» «Свидетели абхазской беды. Допросы с пристрастием»]. — М.: «Деловой ритм», 2008. — С. 262-268. — ISBN 978-5-903291-05-2.
  35. Крогиус Н. В. Записки гроссмейстера. СПб, 2014. с.60
  36. 1 2 Бобков Ф. Д. КГБ и власть. Москва. Издательство «Ветеран МП», 1995. Как утверждалась неправдивость. С.249—283
  37. Бобков Ф. Д. КГБ и власть. Москва. Издательство «Ветеран МП», 1995. На заседаниях Политбюро. С.170
  38. Ленский, Игорь Леонидович. [Филипп Бобков: «Я целиком с Абхазией, но нельзя идти по пути новой воны на Кавказе» «Свидетели абхазской беды. Допросы с пристрастием»]. — М.: «Деловой ритм», 2008. — С. 262-268. — ISBN 978-5-903291-05-2.
  39. Отари Аршба: «Искусство компромисса — жить в социальном мире», «Губернские ведомости», Кузбасс, 30 декабря 2004, № 248 (1216)
  40. [lib.fedpress.ru/person/arshba-otari-ionovich Российский профессиональный портал о лоббизме и GR. Аршба Отари Ионович]
  41. 1 2 3 [www.odnako.org/blogs/show_20439/ Читая мемуар генерала КГБ: рецензия на предательство — Авигдор Эскин]
  42. 1 2 Александр Самоваров. [www.apn.ru/publications/article19573.htm Крах самоидентификации, или Почему распался СССР? Часть вторая]. Агентство политических новостей. Проверено 21 июля 2015. [www.webcitation.org/68GBCTdCF Архивировано из первоисточника 21 июля 2015].

Литература

  • Советская военная энциклопедия, второе издание. М.:Военное издательство, 1990. — Т.1. — С.420.

Ссылки

  • [web.archive.org/web/20080120215635/www.biograph.ru/bank/bobkov_fd.htm Биография на сайте Международный объединённый биографический центр]
  • [www.zavtra.ru/cgi//veil//data/zavtra/98/260/55.html «Бобок»] Александр Синцов статья из газеты «Завтра» № 47 (260) от 24.11.1998
  • [file-rf.ru/analitics/534 Свидетель эпохи. Генерал Филипп Бобков: «Перестройку начинал Андропов»]
  • [www.kommersant.ru/doc.aspx?DocsID=18086 Одна жизнь Филиппа Денисовича] «Коммерсантъ» № 48 (399) от 05.12.2000
  • [www.pseudology.org/colonels/Bobkov_FD.htm Филипп Денисович Бобков]
  • [www.youtube.com/watch?v=bnhcto4vpXI Филипп Бобков. "В гостях у Дмитрия Гордона" (2013)]
  • [tvrain.ru/teleshow/interview/byvshij_pervyj_zampred_kgb_filipp_bobkov_o_shodstv-357733/ Экс-зампред КГБ: «Таланта в Бродском я никогда не видел. Выгнали и выгнали». Архив. Эксклюзив Дождя. Первое телеинтервью бывшего первого зампреда КГБ Филиппа Бобкова. Телеканал «Дождь», 28 ноября 2013]
  • Олег Кашин. [www.rulife.ru/mode/article/856/ Человек с глазами-сверлами Филипп Бобков, тот самый]. ЛИЦА Август. Русская жизнь (12 августа 2008). Проверено 14 мая 2013. [www.webcitation.org/6GdlFmlfu Архивировано из первоисточника 15 мая 2013].
  • [www.kp.ru/daily/26148/3037694/ Филипп Бобков курировал высылку Иосифа Бродского заграницу.]

Отрывок, характеризующий Бобков, Филипп Денисович

Около того раненого, очертания головы которого казались знакомыми князю Андрею, суетились доктора; его поднимали и успокоивали.
– Покажите мне… Ооооо! о! ооооо! – слышался его прерываемый рыданиями, испуганный и покорившийся страданию стон. Слушая эти стоны, князь Андрей хотел плакать. Оттого ли, что он без славы умирал, оттого ли, что жалко ему было расставаться с жизнью, от этих ли невозвратимых детских воспоминаний, оттого ли, что он страдал, что другие страдали и так жалостно перед ним стонал этот человек, но ему хотелось плакать детскими, добрыми, почти радостными слезами.
Раненому показали в сапоге с запекшейся кровью отрезанную ногу.
– О! Ооооо! – зарыдал он, как женщина. Доктор, стоявший перед раненым, загораживая его лицо, отошел.
– Боже мой! Что это? Зачем он здесь? – сказал себе князь Андрей.
В несчастном, рыдающем, обессилевшем человеке, которому только что отняли ногу, он узнал Анатоля Курагина. Анатоля держали на руках и предлагали ему воду в стакане, края которого он не мог поймать дрожащими, распухшими губами. Анатоль тяжело всхлипывал. «Да, это он; да, этот человек чем то близко и тяжело связан со мною, – думал князь Андрей, не понимая еще ясно того, что было перед ним. – В чем состоит связь этого человека с моим детством, с моею жизнью? – спрашивал он себя, не находя ответа. И вдруг новое, неожиданное воспоминание из мира детского, чистого и любовного, представилось князю Андрею. Он вспомнил Наташу такою, какою он видел ее в первый раз на бале 1810 года, с тонкой шеей и тонкими рукамис готовым на восторг, испуганным, счастливым лицом, и любовь и нежность к ней, еще живее и сильнее, чем когда либо, проснулись в его душе. Он вспомнил теперь ту связь, которая существовала между им и этим человеком, сквозь слезы, наполнявшие распухшие глаза, мутно смотревшим на него. Князь Андрей вспомнил все, и восторженная жалость и любовь к этому человеку наполнили его счастливое сердце.
Князь Андрей не мог удерживаться более и заплакал нежными, любовными слезами над людьми, над собой и над их и своими заблуждениями.
«Сострадание, любовь к братьям, к любящим, любовь к ненавидящим нас, любовь к врагам – да, та любовь, которую проповедовал бог на земле, которой меня учила княжна Марья и которой я не понимал; вот отчего мне жалко было жизни, вот оно то, что еще оставалось мне, ежели бы я был жив. Но теперь уже поздно. Я знаю это!»


Страшный вид поля сражения, покрытого трупами и ранеными, в соединении с тяжестью головы и с известиями об убитых и раненых двадцати знакомых генералах и с сознанием бессильности своей прежде сильной руки произвели неожиданное впечатление на Наполеона, который обыкновенно любил рассматривать убитых и раненых, испытывая тем свою душевную силу (как он думал). В этот день ужасный вид поля сражения победил ту душевную силу, в которой он полагал свою заслугу и величие. Он поспешно уехал с поля сражения и возвратился к Шевардинскому кургану. Желтый, опухлый, тяжелый, с мутными глазами, красным носом и охриплым голосом, он сидел на складном стуле, невольно прислушиваясь к звукам пальбы и не поднимая глаз. Он с болезненной тоской ожидал конца того дела, которого он считал себя причиной, но которого он не мог остановить. Личное человеческое чувство на короткое мгновение взяло верх над тем искусственным призраком жизни, которому он служил так долго. Он на себя переносил те страдания и ту смерть, которые он видел на поле сражения. Тяжесть головы и груди напоминала ему о возможности и для себя страданий и смерти. Он в эту минуту не хотел для себя ни Москвы, ни победы, ни славы. (Какой нужно было ему еще славы?) Одно, чего он желал теперь, – отдыха, спокойствия и свободы. Но когда он был на Семеновской высоте, начальник артиллерии предложил ему выставить несколько батарей на эти высоты, для того чтобы усилить огонь по столпившимся перед Князьковым русским войскам. Наполеон согласился и приказал привезти ему известие о том, какое действие произведут эти батареи.
Адъютант приехал сказать, что по приказанию императора двести орудий направлены на русских, но что русские все так же стоят.
– Наш огонь рядами вырывает их, а они стоят, – сказал адъютант.
– Ils en veulent encore!.. [Им еще хочется!..] – сказал Наполеон охриплым голосом.
– Sire? [Государь?] – повторил не расслушавший адъютант.
– Ils en veulent encore, – нахмурившись, прохрипел Наполеон осиплым голосом, – donnez leur en. [Еще хочется, ну и задайте им.]
И без его приказания делалось то, чего он хотел, и он распорядился только потому, что думал, что от него ждали приказания. И он опять перенесся в свой прежний искусственный мир призраков какого то величия, и опять (как та лошадь, ходящая на покатом колесе привода, воображает себе, что она что то делает для себя) он покорно стал исполнять ту жестокую, печальную и тяжелую, нечеловеческую роль, которая ему была предназначена.
И не на один только этот час и день были помрачены ум и совесть этого человека, тяжеле всех других участников этого дела носившего на себе всю тяжесть совершавшегося; но и никогда, до конца жизни, не мог понимать он ни добра, ни красоты, ни истины, ни значения своих поступков, которые были слишком противоположны добру и правде, слишком далеки от всего человеческого, для того чтобы он мог понимать их значение. Он не мог отречься от своих поступков, восхваляемых половиной света, и потому должен был отречься от правды и добра и всего человеческого.
Не в один только этот день, объезжая поле сражения, уложенное мертвыми и изувеченными людьми (как он думал, по его воле), он, глядя на этих людей, считал, сколько приходится русских на одного француза, и, обманывая себя, находил причины радоваться, что на одного француза приходилось пять русских. Не в один только этот день он писал в письме в Париж, что le champ de bataille a ete superbe [поле сражения было великолепно], потому что на нем было пятьдесят тысяч трупов; но и на острове Св. Елены, в тиши уединения, где он говорил, что он намерен был посвятить свои досуги изложению великих дел, которые он сделал, он писал:
«La guerre de Russie eut du etre la plus populaire des temps modernes: c'etait celle du bon sens et des vrais interets, celle du repos et de la securite de tous; elle etait purement pacifique et conservatrice.
C'etait pour la grande cause, la fin des hasards elle commencement de la securite. Un nouvel horizon, de nouveaux travaux allaient se derouler, tout plein du bien etre et de la prosperite de tous. Le systeme europeen se trouvait fonde; il n'etait plus question que de l'organiser.
Satisfait sur ces grands points et tranquille partout, j'aurais eu aussi mon congres et ma sainte alliance. Ce sont des idees qu'on m'a volees. Dans cette reunion de grands souverains, nous eussions traites de nos interets en famille et compte de clerc a maitre avec les peuples.
L'Europe n'eut bientot fait de la sorte veritablement qu'un meme peuple, et chacun, en voyageant partout, se fut trouve toujours dans la patrie commune. Il eut demande toutes les rivieres navigables pour tous, la communaute des mers, et que les grandes armees permanentes fussent reduites desormais a la seule garde des souverains.
De retour en France, au sein de la patrie, grande, forte, magnifique, tranquille, glorieuse, j'eusse proclame ses limites immuables; toute guerre future, purement defensive; tout agrandissement nouveau antinational. J'eusse associe mon fils a l'Empire; ma dictature eut fini, et son regne constitutionnel eut commence…
Paris eut ete la capitale du monde, et les Francais l'envie des nations!..
Mes loisirs ensuite et mes vieux jours eussent ete consacres, en compagnie de l'imperatrice et durant l'apprentissage royal de mon fils, a visiter lentement et en vrai couple campagnard, avec nos propres chevaux, tous les recoins de l'Empire, recevant les plaintes, redressant les torts, semant de toutes parts et partout les monuments et les bienfaits.
Русская война должна бы была быть самая популярная в новейшие времена: это была война здравого смысла и настоящих выгод, война спокойствия и безопасности всех; она была чисто миролюбивая и консервативная.
Это было для великой цели, для конца случайностей и для начала спокойствия. Новый горизонт, новые труды открывались бы, полные благосостояния и благоденствия всех. Система европейская была бы основана, вопрос заключался бы уже только в ее учреждении.
Удовлетворенный в этих великих вопросах и везде спокойный, я бы тоже имел свой конгресс и свой священный союз. Это мысли, которые у меня украли. В этом собрании великих государей мы обсуживали бы наши интересы семейно и считались бы с народами, как писец с хозяином.
Европа действительно скоро составила бы таким образом один и тот же народ, и всякий, путешествуя где бы то ни было, находился бы всегда в общей родине.
Я бы выговорил, чтобы все реки были судоходны для всех, чтобы море было общее, чтобы постоянные, большие армии были уменьшены единственно до гвардии государей и т.д.
Возвратясь во Францию, на родину, великую, сильную, великолепную, спокойную, славную, я провозгласил бы границы ее неизменными; всякую будущую войну защитительной; всякое новое распространение – антинациональным; я присоединил бы своего сына к правлению империей; мое диктаторство кончилось бы, в началось бы его конституционное правление…
Париж был бы столицей мира и французы предметом зависти всех наций!..
Потом мои досуги и последние дни были бы посвящены, с помощью императрицы и во время царственного воспитывания моего сына, на то, чтобы мало помалу посещать, как настоящая деревенская чета, на собственных лошадях, все уголки государства, принимая жалобы, устраняя несправедливости, рассевая во все стороны и везде здания и благодеяния.]
Он, предназначенный провидением на печальную, несвободную роль палача народов, уверял себя, что цель его поступков была благо народов и что он мог руководить судьбами миллионов и путем власти делать благодеяния!
«Des 400000 hommes qui passerent la Vistule, – писал он дальше о русской войне, – la moitie etait Autrichiens, Prussiens, Saxons, Polonais, Bavarois, Wurtembergeois, Mecklembourgeois, Espagnols, Italiens, Napolitains. L'armee imperiale, proprement dite, etait pour un tiers composee de Hollandais, Belges, habitants des bords du Rhin, Piemontais, Suisses, Genevois, Toscans, Romains, habitants de la 32 e division militaire, Breme, Hambourg, etc.; elle comptait a peine 140000 hommes parlant francais. L'expedition do Russie couta moins de 50000 hommes a la France actuelle; l'armee russe dans la retraite de Wilna a Moscou, dans les differentes batailles, a perdu quatre fois plus que l'armee francaise; l'incendie de Moscou a coute la vie a 100000 Russes, morts de froid et de misere dans les bois; enfin dans sa marche de Moscou a l'Oder, l'armee russe fut aussi atteinte par, l'intemperie de la saison; elle ne comptait a son arrivee a Wilna que 50000 hommes, et a Kalisch moins de 18000».
[Из 400000 человек, которые перешли Вислу, половина была австрийцы, пруссаки, саксонцы, поляки, баварцы, виртембергцы, мекленбургцы, испанцы, итальянцы и неаполитанцы. Императорская армия, собственно сказать, была на треть составлена из голландцев, бельгийцев, жителей берегов Рейна, пьемонтцев, швейцарцев, женевцев, тосканцев, римлян, жителей 32 й военной дивизии, Бремена, Гамбурга и т.д.; в ней едва ли было 140000 человек, говорящих по французски. Русская экспедиция стоила собственно Франции менее 50000 человек; русская армия в отступлении из Вильны в Москву в различных сражениях потеряла в четыре раза более, чем французская армия; пожар Москвы стоил жизни 100000 русских, умерших от холода и нищеты в лесах; наконец во время своего перехода от Москвы к Одеру русская армия тоже пострадала от суровости времени года; по приходе в Вильну она состояла только из 50000 людей, а в Калише менее 18000.]
Он воображал себе, что по его воле произошла война с Россией, и ужас совершившегося не поражал его душу. Он смело принимал на себя всю ответственность события, и его помраченный ум видел оправдание в том, что в числе сотен тысяч погибших людей было меньше французов, чем гессенцев и баварцев.


Несколько десятков тысяч человек лежало мертвыми в разных положениях и мундирах на полях и лугах, принадлежавших господам Давыдовым и казенным крестьянам, на тех полях и лугах, на которых сотни лет одновременно сбирали урожаи и пасли скот крестьяне деревень Бородина, Горок, Шевардина и Семеновского. На перевязочных пунктах на десятину места трава и земля были пропитаны кровью. Толпы раненых и нераненых разных команд людей, с испуганными лицами, с одной стороны брели назад к Можайску, с другой стороны – назад к Валуеву. Другие толпы, измученные и голодные, ведомые начальниками, шли вперед. Третьи стояли на местах и продолжали стрелять.
Над всем полем, прежде столь весело красивым, с его блестками штыков и дымами в утреннем солнце, стояла теперь мгла сырости и дыма и пахло странной кислотой селитры и крови. Собрались тучки, и стал накрапывать дождик на убитых, на раненых, на испуганных, и на изнуренных, и на сомневающихся людей. Как будто он говорил: «Довольно, довольно, люди. Перестаньте… Опомнитесь. Что вы делаете?»
Измученным, без пищи и без отдыха, людям той и другой стороны начинало одинаково приходить сомнение о том, следует ли им еще истреблять друг друга, и на всех лицах было заметно колебанье, и в каждой душе одинаково поднимался вопрос: «Зачем, для кого мне убивать и быть убитому? Убивайте, кого хотите, делайте, что хотите, а я не хочу больше!» Мысль эта к вечеру одинаково созрела в душе каждого. Всякую минуту могли все эти люди ужаснуться того, что они делали, бросить всо и побежать куда попало.
Но хотя уже к концу сражения люди чувствовали весь ужас своего поступка, хотя они и рады бы были перестать, какая то непонятная, таинственная сила еще продолжала руководить ими, и, запотелые, в порохе и крови, оставшиеся по одному на три, артиллеристы, хотя и спотыкаясь и задыхаясь от усталости, приносили заряды, заряжали, наводили, прикладывали фитили; и ядра так же быстро и жестоко перелетали с обеих сторон и расплюскивали человеческое тело, и продолжало совершаться то страшное дело, которое совершается не по воле людей, а по воле того, кто руководит людьми и мирами.
Тот, кто посмотрел бы на расстроенные зады русской армии, сказал бы, что французам стоит сделать еще одно маленькое усилие, и русская армия исчезнет; и тот, кто посмотрел бы на зады французов, сказал бы, что русским стоит сделать еще одно маленькое усилие, и французы погибнут. Но ни французы, ни русские не делали этого усилия, и пламя сражения медленно догорало.
Русские не делали этого усилия, потому что не они атаковали французов. В начале сражения они только стояли по дороге в Москву, загораживая ее, и точно так же они продолжали стоять при конце сражения, как они стояли при начале его. Но ежели бы даже цель русских состояла бы в том, чтобы сбить французов, они не могли сделать это последнее усилие, потому что все войска русских были разбиты, не было ни одной части войск, не пострадавшей в сражении, и русские, оставаясь на своих местах, потеряли половину своего войска.
Французам, с воспоминанием всех прежних пятнадцатилетних побед, с уверенностью в непобедимости Наполеона, с сознанием того, что они завладели частью поля сраженья, что они потеряли только одну четверть людей и что у них еще есть двадцатитысячная нетронутая гвардия, легко было сделать это усилие. Французам, атаковавшим русскую армию с целью сбить ее с позиции, должно было сделать это усилие, потому что до тех пор, пока русские, точно так же как и до сражения, загораживали дорогу в Москву, цель французов не была достигнута и все их усилия и потери пропали даром. Но французы не сделали этого усилия. Некоторые историки говорят, что Наполеону стоило дать свою нетронутую старую гвардию для того, чтобы сражение было выиграно. Говорить о том, что бы было, если бы Наполеон дал свою гвардию, все равно что говорить о том, что бы было, если б осенью сделалась весна. Этого не могло быть. Не Наполеон не дал своей гвардии, потому что он не захотел этого, но этого нельзя было сделать. Все генералы, офицеры, солдаты французской армии знали, что этого нельзя было сделать, потому что упадший дух войска не позволял этого.
Не один Наполеон испытывал то похожее на сновиденье чувство, что страшный размах руки падает бессильно, но все генералы, все участвовавшие и не участвовавшие солдаты французской армии, после всех опытов прежних сражений (где после вдесятеро меньших усилий неприятель бежал), испытывали одинаковое чувство ужаса перед тем врагом, который, потеряв половину войска, стоял так же грозно в конце, как и в начале сражения. Нравственная сила французской, атакующей армии была истощена. Не та победа, которая определяется подхваченными кусками материи на палках, называемых знаменами, и тем пространством, на котором стояли и стоят войска, – а победа нравственная, та, которая убеждает противника в нравственном превосходстве своего врага и в своем бессилии, была одержана русскими под Бородиным. Французское нашествие, как разъяренный зверь, получивший в своем разбеге смертельную рану, чувствовало свою погибель; но оно не могло остановиться, так же как и не могло не отклониться вдвое слабейшее русское войско. После данного толчка французское войско еще могло докатиться до Москвы; но там, без новых усилий со стороны русского войска, оно должно было погибнуть, истекая кровью от смертельной, нанесенной при Бородине, раны. Прямым следствием Бородинского сражения было беспричинное бегство Наполеона из Москвы, возвращение по старой Смоленской дороге, погибель пятисоттысячного нашествия и погибель наполеоновской Франции, на которую в первый раз под Бородиным была наложена рука сильнейшего духом противника.



Для человеческого ума непонятна абсолютная непрерывность движения. Человеку становятся понятны законы какого бы то ни было движения только тогда, когда он рассматривает произвольно взятые единицы этого движения. Но вместе с тем из этого то произвольного деления непрерывного движения на прерывные единицы проистекает большая часть человеческих заблуждений.
Известен так называемый софизм древних, состоящий в том, что Ахиллес никогда не догонит впереди идущую черепаху, несмотря на то, что Ахиллес идет в десять раз скорее черепахи: как только Ахиллес пройдет пространство, отделяющее его от черепахи, черепаха пройдет впереди его одну десятую этого пространства; Ахиллес пройдет эту десятую, черепаха пройдет одну сотую и т. д. до бесконечности. Задача эта представлялась древним неразрешимою. Бессмысленность решения (что Ахиллес никогда не догонит черепаху) вытекала из того только, что произвольно были допущены прерывные единицы движения, тогда как движение и Ахиллеса и черепахи совершалось непрерывно.
Принимая все более и более мелкие единицы движения, мы только приближаемся к решению вопроса, но никогда не достигаем его. Только допустив бесконечно малую величину и восходящую от нее прогрессию до одной десятой и взяв сумму этой геометрической прогрессии, мы достигаем решения вопроса. Новая отрасль математики, достигнув искусства обращаться с бесконечно малыми величинами, и в других более сложных вопросах движения дает теперь ответы на вопросы, казавшиеся неразрешимыми.
Эта новая, неизвестная древним, отрасль математики, при рассмотрении вопросов движения, допуская бесконечно малые величины, то есть такие, при которых восстановляется главное условие движения (абсолютная непрерывность), тем самым исправляет ту неизбежную ошибку, которую ум человеческий не может не делать, рассматривая вместо непрерывного движения отдельные единицы движения.
В отыскании законов исторического движения происходит совершенно то же.
Движение человечества, вытекая из бесчисленного количества людских произволов, совершается непрерывно.
Постижение законов этого движения есть цель истории. Но для того, чтобы постигнуть законы непрерывного движения суммы всех произволов людей, ум человеческий допускает произвольные, прерывные единицы. Первый прием истории состоит в том, чтобы, взяв произвольный ряд непрерывных событий, рассматривать его отдельно от других, тогда как нет и не может быть начала никакого события, а всегда одно событие непрерывно вытекает из другого. Второй прием состоит в том, чтобы рассматривать действие одного человека, царя, полководца, как сумму произволов людей, тогда как сумма произволов людских никогда не выражается в деятельности одного исторического лица.
Историческая наука в движении своем постоянно принимает все меньшие и меньшие единицы для рассмотрения и этим путем стремится приблизиться к истине. Но как ни мелки единицы, которые принимает история, мы чувствуем, что допущение единицы, отделенной от другой, допущение начала какого нибудь явления и допущение того, что произволы всех людей выражаются в действиях одного исторического лица, ложны сами в себе.
Всякий вывод истории, без малейшего усилия со стороны критики, распадается, как прах, ничего не оставляя за собой, только вследствие того, что критика избирает за предмет наблюдения большую или меньшую прерывную единицу; на что она всегда имеет право, так как взятая историческая единица всегда произвольна.
Только допустив бесконечно малую единицу для наблюдения – дифференциал истории, то есть однородные влечения людей, и достигнув искусства интегрировать (брать суммы этих бесконечно малых), мы можем надеяться на постигновение законов истории.
Первые пятнадцать лет XIX столетия в Европе представляют необыкновенное движение миллионов людей. Люди оставляют свои обычные занятия, стремятся с одной стороны Европы в другую, грабят, убивают один другого, торжествуют и отчаиваются, и весь ход жизни на несколько лет изменяется и представляет усиленное движение, которое сначала идет возрастая, потом ослабевая. Какая причина этого движения или по каким законам происходило оно? – спрашивает ум человеческий.
Историки, отвечая на этот вопрос, излагают нам деяния и речи нескольких десятков людей в одном из зданий города Парижа, называя эти деяния и речи словом революция; потом дают подробную биографию Наполеона и некоторых сочувственных и враждебных ему лиц, рассказывают о влиянии одних из этих лиц на другие и говорят: вот отчего произошло это движение, и вот законы его.
Но ум человеческий не только отказывается верить в это объяснение, но прямо говорит, что прием объяснения не верен, потому что при этом объяснении слабейшее явление принимается за причину сильнейшего. Сумма людских произволов сделала и революцию и Наполеона, и только сумма этих произволов терпела их и уничтожила.
«Но всякий раз, когда были завоевания, были завоеватели; всякий раз, когда делались перевороты в государстве, были великие люди», – говорит история. Действительно, всякий раз, когда являлись завоеватели, были и войны, отвечает ум человеческий, но это не доказывает, чтобы завоеватели были причинами войн и чтобы возможно было найти законы войны в личной деятельности одного человека. Всякий раз, когда я, глядя на свои часы, вижу, что стрелка подошла к десяти, я слышу, что в соседней церкви начинается благовест, но из того, что всякий раз, что стрелка приходит на десять часов тогда, как начинается благовест, я не имею права заключить, что положение стрелки есть причина движения колоколов.
Всякий раз, как я вижу движение паровоза, я слышу звук свиста, вижу открытие клапана и движение колес; но из этого я не имею права заключить, что свист и движение колес суть причины движения паровоза.
Крестьяне говорят, что поздней весной дует холодный ветер, потому что почка дуба развертывается, и действительно, всякую весну дует холодный ветер, когда развертывается дуб. Но хотя причина дующего при развертыванье дуба холодного ветра мне неизвестна, я не могу согласиться с крестьянами в том, что причина холодного ветра есть раэвертыванье почки дуба, потому только, что сила ветра находится вне влияний почки. Я вижу только совпадение тех условий, которые бывают во всяком жизненном явлении, и вижу, что, сколько бы и как бы подробно я ни наблюдал стрелку часов, клапан и колеса паровоза и почку дуба, я не узнаю причину благовеста, движения паровоза и весеннего ветра. Для этого я должен изменить совершенно свою точку наблюдения и изучать законы движения пара, колокола и ветра. То же должна сделать история. И попытки этого уже были сделаны.
Для изучения законов истории мы должны изменить совершенно предмет наблюдения, оставить в покое царей, министров и генералов, а изучать однородные, бесконечно малые элементы, которые руководят массами. Никто не может сказать, насколько дано человеку достигнуть этим путем понимания законов истории; но очевидно, что на этом пути только лежит возможность уловления исторических законов и что на этом пути не положено еще умом человеческим одной миллионной доли тех усилий, которые положены историками на описание деяний различных царей, полководцев и министров и на изложение своих соображений по случаю этих деяний.


Силы двунадесяти языков Европы ворвались в Россию. Русское войско и население отступают, избегая столкновения, до Смоленска и от Смоленска до Бородина. Французское войско с постоянно увеличивающеюся силой стремительности несется к Москве, к цели своего движения. Сила стремительности его, приближаясь к цели, увеличивается подобно увеличению быстроты падающего тела по мере приближения его к земле. Назади тысяча верст голодной, враждебной страны; впереди десятки верст, отделяющие от цели. Это чувствует всякий солдат наполеоновской армии, и нашествие надвигается само собой, по одной силе стремительности.
В русском войске по мере отступления все более и более разгорается дух озлобления против врага: отступая назад, оно сосредоточивается и нарастает. Под Бородиным происходит столкновение. Ни то, ни другое войско не распадаются, но русское войско непосредственно после столкновения отступает так же необходимо, как необходимо откатывается шар, столкнувшись с другим, с большей стремительностью несущимся на него шаром; и так же необходимо (хотя и потерявший всю свою силу в столкновении) стремительно разбежавшийся шар нашествия прокатывается еще некоторое пространство.
Русские отступают за сто двадцать верст – за Москву, французы доходят до Москвы и там останавливаются. В продолжение пяти недель после этого нет ни одного сражения. Французы не двигаются. Подобно смертельно раненному зверю, который, истекая кровью, зализывает свои раны, они пять недель остаются в Москве, ничего не предпринимая, и вдруг, без всякой новой причины, бегут назад: бросаются на Калужскую дорогу (и после победы, так как опять поле сражения осталось за ними под Малоярославцем), не вступая ни в одно серьезное сражение, бегут еще быстрее назад в Смоленск, за Смоленск, за Вильну, за Березину и далее.
В вечер 26 го августа и Кутузов, и вся русская армия были уверены, что Бородинское сражение выиграно. Кутузов так и писал государю. Кутузов приказал готовиться на новый бой, чтобы добить неприятеля не потому, чтобы он хотел кого нибудь обманывать, но потому, что он знал, что враг побежден, так же как знал это каждый из участников сражения.
Но в тот же вечер и на другой день стали, одно за другим, приходить известия о потерях неслыханных, о потере половины армии, и новое сражение оказалось физически невозможным.
Нельзя было давать сражения, когда еще не собраны были сведения, не убраны раненые, не пополнены снаряды, не сочтены убитые, не назначены новые начальники на места убитых, не наелись и не выспались люди.
А вместе с тем сейчас же после сражения, на другое утро, французское войско (по той стремительной силе движения, увеличенного теперь как бы в обратном отношении квадратов расстояний) уже надвигалось само собой на русское войско. Кутузов хотел атаковать на другой день, и вся армия хотела этого. Но для того чтобы атаковать, недостаточно желания сделать это; нужно, чтоб была возможность это сделать, а возможности этой не было. Нельзя было не отступить на один переход, потом точно так же нельзя было не отступить на другой и на третий переход, и наконец 1 го сентября, – когда армия подошла к Москве, – несмотря на всю силу поднявшегося чувства в рядах войск, сила вещей требовала того, чтобы войска эти шли за Москву. И войска отступили ещо на один, на последний переход и отдали Москву неприятелю.
Для тех людей, которые привыкли думать, что планы войн и сражений составляются полководцами таким же образом, как каждый из нас, сидя в своем кабинете над картой, делает соображения о том, как и как бы он распорядился в таком то и таком то сражении, представляются вопросы, почему Кутузов при отступлении не поступил так то и так то, почему он не занял позиции прежде Филей, почему он не отступил сразу на Калужскую дорогу, оставил Москву, и т. д. Люди, привыкшие так думать, забывают или не знают тех неизбежных условий, в которых всегда происходит деятельность всякого главнокомандующего. Деятельность полководца не имеет ни малейшего подобия с тою деятельностью, которую мы воображаем себе, сидя свободно в кабинете, разбирая какую нибудь кампанию на карте с известным количеством войска, с той и с другой стороны, и в известной местности, и начиная наши соображения с какого нибудь известного момента. Главнокомандующий никогда не бывает в тех условиях начала какого нибудь события, в которых мы всегда рассматриваем событие. Главнокомандующий всегда находится в средине движущегося ряда событий, и так, что никогда, ни в какую минуту, он не бывает в состоянии обдумать все значение совершающегося события. Событие незаметно, мгновение за мгновением, вырезается в свое значение, и в каждый момент этого последовательного, непрерывного вырезывания события главнокомандующий находится в центре сложнейшей игры, интриг, забот, зависимости, власти, проектов, советов, угроз, обманов, находится постоянно в необходимости отвечать на бесчисленное количество предлагаемых ему, всегда противоречащих один другому, вопросов.
Нам пресерьезно говорят ученые военные, что Кутузов еще гораздо прежде Филей должен был двинуть войска на Калужскую дорогу, что даже кто то предлагал таковой проект. Но перед главнокомандующим, особенно в трудную минуту, бывает не один проект, а всегда десятки одновременно. И каждый из этих проектов, основанных на стратегии и тактике, противоречит один другому. Дело главнокомандующего, казалось бы, состоит только в том, чтобы выбрать один из этих проектов. Но и этого он не может сделать. События и время не ждут. Ему предлагают, положим, 28 го числа перейти на Калужскую дорогу, но в это время прискакивает адъютант от Милорадовича и спрашивает, завязывать ли сейчас дело с французами или отступить. Ему надо сейчас, сию минуту, отдать приказанье. А приказанье отступить сбивает нас с поворота на Калужскую дорогу. И вслед за адъютантом интендант спрашивает, куда везти провиант, а начальник госпиталей – куда везти раненых; а курьер из Петербурга привозит письмо государя, не допускающее возможности оставить Москву, а соперник главнокомандующего, тот, кто подкапывается под него (такие всегда есть, и не один, а несколько), предлагает новый проект, диаметрально противоположный плану выхода на Калужскую дорогу; а силы самого главнокомандующего требуют сна и подкрепления; а обойденный наградой почтенный генерал приходит жаловаться, а жители умоляют о защите; посланный офицер для осмотра местности приезжает и доносит совершенно противоположное тому, что говорил перед ним посланный офицер; а лазутчик, пленный и делавший рекогносцировку генерал – все описывают различно положение неприятельской армии. Люди, привыкшие не понимать или забывать эти необходимые условия деятельности всякого главнокомандующего, представляют нам, например, положение войск в Филях и при этом предполагают, что главнокомандующий мог 1 го сентября совершенно свободно разрешать вопрос об оставлении или защите Москвы, тогда как при положении русской армии в пяти верстах от Москвы вопроса этого не могло быть. Когда же решился этот вопрос? И под Дриссой, и под Смоленском, и ощутительнее всего 24 го под Шевардиным, и 26 го под Бородиным, и в каждый день, и час, и минуту отступления от Бородина до Филей.


Русские войска, отступив от Бородина, стояли у Филей. Ермолов, ездивший для осмотра позиции, подъехал к фельдмаршалу.
– Драться на этой позиции нет возможности, – сказал он. Кутузов удивленно посмотрел на него и заставил его повторить сказанные слова. Когда он проговорил, Кутузов протянул ему руку.
– Дай ка руку, – сказал он, и, повернув ее так, чтобы ощупать его пульс, он сказал: – Ты нездоров, голубчик. Подумай, что ты говоришь.
Кутузов на Поклонной горе, в шести верстах от Дорогомиловской заставы, вышел из экипажа и сел на лавку на краю дороги. Огромная толпа генералов собралась вокруг него. Граф Растопчин, приехав из Москвы, присоединился к ним. Все это блестящее общество, разбившись на несколько кружков, говорило между собой о выгодах и невыгодах позиции, о положении войск, о предполагаемых планах, о состоянии Москвы, вообще о вопросах военных. Все чувствовали, что хотя и не были призваны на то, что хотя это не было так названо, но что это был военный совет. Разговоры все держались в области общих вопросов. Ежели кто и сообщал или узнавал личные новости, то про это говорилось шепотом, и тотчас переходили опять к общим вопросам: ни шуток, ни смеха, ни улыбок даже не было заметно между всеми этими людьми. Все, очевидно, с усилием, старались держаться на высота положения. И все группы, разговаривая между собой, старались держаться в близости главнокомандующего (лавка которого составляла центр в этих кружках) и говорили так, чтобы он мог их слышать. Главнокомандующий слушал и иногда переспрашивал то, что говорили вокруг него, но сам не вступал в разговор и не выражал никакого мнения. Большей частью, послушав разговор какого нибудь кружка, он с видом разочарования, – как будто совсем не о том они говорили, что он желал знать, – отворачивался. Одни говорили о выбранной позиции, критикуя не столько самую позицию, сколько умственные способности тех, которые ее выбрали; другие доказывали, что ошибка была сделана прежде, что надо было принять сраженье еще третьего дня; третьи говорили о битве при Саламанке, про которую рассказывал только что приехавший француз Кросар в испанском мундире. (Француз этот вместе с одним из немецких принцев, служивших в русской армии, разбирал осаду Сарагоссы, предвидя возможность так же защищать Москву.) В четвертом кружке граф Растопчин говорил о том, что он с московской дружиной готов погибнуть под стенами столицы, но что все таки он не может не сожалеть о той неизвестности, в которой он был оставлен, и что, ежели бы он это знал прежде, было бы другое… Пятые, выказывая глубину своих стратегических соображений, говорили о том направлении, которое должны будут принять войска. Шестые говорили совершенную бессмыслицу. Лицо Кутузова становилось все озабоченнее и печальнее. Из всех разговоров этих Кутузов видел одно: защищать Москву не было никакой физической возможности в полном значении этих слов, то есть до такой степени не было возможности, что ежели бы какой нибудь безумный главнокомандующий отдал приказ о даче сражения, то произошла бы путаница и сражения все таки бы не было; не было бы потому, что все высшие начальники не только признавали эту позицию невозможной, но в разговорах своих обсуждали только то, что произойдет после несомненного оставления этой позиции. Как же могли начальники вести свои войска на поле сражения, которое они считали невозможным? Низшие начальники, даже солдаты (которые тоже рассуждают), также признавали позицию невозможной и потому не могли идти драться с уверенностью поражения. Ежели Бенигсен настаивал на защите этой позиции и другие еще обсуждали ее, то вопрос этот уже не имел значения сам по себе, а имел значение только как предлог для спора и интриги. Это понимал Кутузов.
Бенигсен, выбрав позицию, горячо выставляя свой русский патриотизм (которого не мог, не морщась, выслушивать Кутузов), настаивал на защите Москвы. Кутузов ясно как день видел цель Бенигсена: в случае неудачи защиты – свалить вину на Кутузова, доведшего войска без сражения до Воробьевых гор, а в случае успеха – себе приписать его; в случае же отказа – очистить себя в преступлении оставления Москвы. Но этот вопрос интриги не занимал теперь старого человека. Один страшный вопрос занимал его. И на вопрос этот он ни от кого не слышал ответа. Вопрос состоял для него теперь только в том: «Неужели это я допустил до Москвы Наполеона, и когда же я это сделал? Когда это решилось? Неужели вчера, когда я послал к Платову приказ отступить, или третьего дня вечером, когда я задремал и приказал Бенигсену распорядиться? Или еще прежде?.. но когда, когда же решилось это страшное дело? Москва должна быть оставлена. Войска должны отступить, и надо отдать это приказание». Отдать это страшное приказание казалось ему одно и то же, что отказаться от командования армией. А мало того, что он любил власть, привык к ней (почет, отдаваемый князю Прозоровскому, при котором он состоял в Турции, дразнил его), он был убежден, что ему было предназначено спасение России и что потому только, против воли государя и по воле народа, он был избрал главнокомандующим. Он был убежден, что он один и этих трудных условиях мог держаться во главе армии, что он один во всем мире был в состоянии без ужаса знать своим противником непобедимого Наполеона; и он ужасался мысли о том приказании, которое он должен был отдать. Но надо было решить что нибудь, надо было прекратить эти разговоры вокруг него, которые начинали принимать слишком свободный характер.
Он подозвал к себе старших генералов.
– Ma tete fut elle bonne ou mauvaise, n'a qu'a s'aider d'elle meme, [Хороша ли, плоха ли моя голова, а положиться больше не на кого,] – сказал он, вставая с лавки, и поехал в Фили, где стояли его экипажи.


В просторной, лучшей избе мужика Андрея Савостьянова в два часа собрался совет. Мужики, бабы и дети мужицкой большой семьи теснились в черной избе через сени. Одна только внучка Андрея, Малаша, шестилетняя девочка, которой светлейший, приласкав ее, дал за чаем кусок сахара, оставалась на печи в большой избе. Малаша робко и радостно смотрела с печи на лица, мундиры и кресты генералов, одного за другим входивших в избу и рассаживавшихся в красном углу, на широких лавках под образами. Сам дедушка, как внутренне называла Maлаша Кутузова, сидел от них особо, в темном углу за печкой. Он сидел, глубоко опустившись в складное кресло, и беспрестанно покряхтывал и расправлял воротник сюртука, который, хотя и расстегнутый, все как будто жал его шею. Входившие один за другим подходили к фельдмаршалу; некоторым он пожимал руку, некоторым кивал головой. Адъютант Кайсаров хотел было отдернуть занавеску в окне против Кутузова, но Кутузов сердито замахал ему рукой, и Кайсаров понял, что светлейший не хочет, чтобы видели его лицо.
Вокруг мужицкого елового стола, на котором лежали карты, планы, карандаши, бумаги, собралось так много народа, что денщики принесли еще лавку и поставили у стола. На лавку эту сели пришедшие: Ермолов, Кайсаров и Толь. Под самыми образами, на первом месте, сидел с Георгием на шее, с бледным болезненным лицом и с своим высоким лбом, сливающимся с голой головой, Барклай де Толли. Второй уже день он мучился лихорадкой, и в это самое время его знобило и ломало. Рядом с ним сидел Уваров и негромким голосом (как и все говорили) что то, быстро делая жесты, сообщал Барклаю. Маленький, кругленький Дохтуров, приподняв брови и сложив руки на животе, внимательно прислушивался. С другой стороны сидел, облокотивши на руку свою широкую, с смелыми чертами и блестящими глазами голову, граф Остерман Толстой и казался погруженным в свои мысли. Раевский с выражением нетерпения, привычным жестом наперед курчавя свои черные волосы на висках, поглядывал то на Кутузова, то на входную дверь. Твердое, красивое и доброе лицо Коновницына светилось нежной и хитрой улыбкой. Он встретил взгляд Малаши и глазами делал ей знаки, которые заставляли девочку улыбаться.
Все ждали Бенигсена, который доканчивал свой вкусный обед под предлогом нового осмотра позиции. Его ждали от четырех до шести часов, и во все это время не приступали к совещанию и тихими голосами вели посторонние разговоры.
Только когда в избу вошел Бенигсен, Кутузов выдвинулся из своего угла и подвинулся к столу, но настолько, что лицо его не было освещено поданными на стол свечами.
Бенигсен открыл совет вопросом: «Оставить ли без боя священную и древнюю столицу России или защищать ее?» Последовало долгое и общее молчание. Все лица нахмурились, и в тишине слышалось сердитое кряхтенье и покашливанье Кутузова. Все глаза смотрели на него. Малаша тоже смотрела на дедушку. Она ближе всех была к нему и видела, как лицо его сморщилось: он точно собрался плакать. Но это продолжалось недолго.
– Священную древнюю столицу России! – вдруг заговорил он, сердитым голосом повторяя слова Бенигсена и этим указывая на фальшивую ноту этих слов. – Позвольте вам сказать, ваше сиятельство, что вопрос этот не имеет смысла для русского человека. (Он перевалился вперед своим тяжелым телом.) Такой вопрос нельзя ставить, и такой вопрос не имеет смысла. Вопрос, для которого я просил собраться этих господ, это вопрос военный. Вопрос следующий: «Спасенье России в армии. Выгоднее ли рисковать потерею армии и Москвы, приняв сраженье, или отдать Москву без сражения? Вот на какой вопрос я желаю знать ваше мнение». (Он откачнулся назад на спинку кресла.)
Начались прения. Бенигсен не считал еще игру проигранною. Допуская мнение Барклая и других о невозможности принять оборонительное сражение под Филями, он, проникнувшись русским патриотизмом и любовью к Москве, предлагал перевести войска в ночи с правого на левый фланг и ударить на другой день на правое крыло французов. Мнения разделились, были споры в пользу и против этого мнения. Ермолов, Дохтуров и Раевский согласились с мнением Бенигсена. Руководимые ли чувством потребности жертвы пред оставлением столицы или другими личными соображениями, но эти генералы как бы не понимали того, что настоящий совет не мог изменить неизбежного хода дел и что Москва уже теперь оставлена. Остальные генералы понимали это и, оставляя в стороне вопрос о Москве, говорили о том направлении, которое в своем отступлении должно было принять войско. Малаша, которая, не спуская глаз, смотрела на то, что делалось перед ней, иначе понимала значение этого совета. Ей казалось, что дело было только в личной борьбе между «дедушкой» и «длиннополым», как она называла Бенигсена. Она видела, что они злились, когда говорили друг с другом, и в душе своей она держала сторону дедушки. В средине разговора она заметила быстрый лукавый взгляд, брошенный дедушкой на Бенигсена, и вслед за тем, к радости своей, заметила, что дедушка, сказав что то длиннополому, осадил его: Бенигсен вдруг покраснел и сердито прошелся по избе. Слова, так подействовавшие на Бенигсена, были спокойным и тихим голосом выраженное Кутузовым мнение о выгоде и невыгоде предложения Бенигсена: о переводе в ночи войск с правого на левый фланг для атаки правого крыла французов.