Богданович, Максим Адамович

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Максим Адамович Богданович
Максім Адамавіч Багдановіч

1910—1911 года
Псевдонимы:

Максим Книжник, Максим Криница, Эхо и др.[1]:98

Место рождения:

Минск

Место смерти:

Ялта

Гражданство:

Российская империя

Род деятельности:

поэт, публицист, литературный критик, переводчик

Годы творчества:

19071917

Жанр:

стихотворение, поэма

Язык произведений:

белорусский, русский

Дебют:

«Музы́ка» (Наша нива, № 24/1907)

Макси́м Ада́мович Богдано́вич (белор. Максім Адамавіч Багдановіч; 27 ноября (9 декабря) 1891, Минск — 12 (25) мая 1917, Ялта) — белорусский поэт, публицист, литературовед, переводчик; классик белорусской литературы, один из создателей белорусской литературы и современного литературного белорусского языка.[2]





Биография

Происхождение

Прапрадед Максима по отцовской линии крепостной Сте­пан был первым в роду, кто стал носить фамилию Богданович, по его отчиму Никифору Богдановичу, как вошедший в состав его «двора» податной единицей; по отцу же он был Скокличем. Прадед Лукьян Степанович был дворовым, садовником; женой его была Арина Ивановна Юневич. Дед Юрий Лукьянович был дворовым, поваром, принадлежал к Косаричскому сельскому обществу Лясковичской волости Бобруйского уезда; к этому обществу и отец Максима, Адам Егорович, был приписан вплоть до увольнения для поступления на государственную службу.[3]

Дед Юрий Лукьянович ещё молодым человеком был привезён своим помещиком, паном Лаппо, на службу в купленное имение при местечках Холопеничах Борисовского уезда, где он и обосновался, вступив в брак с бабушкой поэта Анэлей (Анной) Фоминой Осьмак. По воспоминаниям Адама Богдановича, она была «человеком удивительно кроткой и возвышенной души, с тонким чувством такта, вместе с тем обладала замечательными матема­тическими способностями».[3]

Кроме того она была прекрасной рассказчицей народных сказок, унаследовав этот дар частично от своей матери Рузали Казимировны Осьмак. Передача сказочного сюжета для последней была творческим актом; каждый раз она вносила в обработку сюжета новые черты; говорила сильно и нараспев, придавая повествованию заметную ритмичность, которую Адам Богданович старался сохранить в записях её сказок. По этим сказкам Максим впервые познакомился с бело­русской речью. Знала она также множество белорусских песен и вообще была носительницей и хранительницей народной старины: обрядов, обычаев, гаданий, преданий, пословиц, поговорок, загадок, народных лекарственных средств и пр. Она была известна в Холопеничском округе как ворожбитка-знахарка и блюстительница народного обряда в выдающиеся моменты жизни («радзшы, хрэсьбшы, вяселлі, хаўтуры, сеўбы, зажышы, дажыню, талака, улазшы» и пр. и пр.); к ней приходили за советом и руководством и во всех торжественных случаях приглашали распорядительницей — «парадак даваць». Многое из огромного запаса её знаний Адам Богданович использовал в своих этнографических работах, через них она оказала влияние и на правнука, который своеобразно переработал полученный материал в своём творчестве. Например, «Змяшы цар» из цикла «У зачараваным царстве», представляет собой поэтическую переработку народного поверья, помещённого в труде отца «Пережитки древнего миросозерцания у белорусов» (1895 год).[3]

Мать Максима Мария Афанасьевна, по отцу Мякота, по матери, Татьяне Осипов­не, — Малевич. Татьяна Осиповна была поповной. Отец её был мелкий чиновник (губернский секретарь), служил смотрителем игуменской уездной больницы. Уже в зрелом возрасте он женился второй раз на молодой попадьянке Татьяне Осиповне Малевич 17-ти лет и имел от неё четырёх дочерей и сына. Тяжёлая болезнь отца, получавшего грошовое жалованье, привела к тяжёлому материальному положению и дети ещё перед смертью отца были отвезены в детский приют. Мальчик вскоре умер в больнице, а девочки оста­вались до 14 лет в приюте, условия жизни в котором были плохими.[3]

Мать Максима, будучи живым талантливым ребёнком с роскошными волосами, обратила на себя внимание попечительницы приюта губернаторши Петровой, которая взяла её к себе в дом и послала учиться в женское Александровское училище, а по окончании обучения в нём отправила её в Петербург в женскую учительскую школу, поселив на квартире у своих родственников Петровых.[3]

Мария Афанасьевна много читала. Как отмечал Адам Богданович, «её письма поражали и меткостью наблюдений, и живостью, и картинностью языка». Ей даже был написан рассказ, который, по мнению мужа, показывал, что она имела «изобразительность» и могла стать хорошей писательницей. Адам Богданович также особо отмечал её «мучительную живость воображения».[3]
Необыкновенная живость восприятия, чувства и движений была основной, выдающейся чертой её натуры. Подвижная, всегда весёлая, с искристыми глазами, с косой чудовищной величины, она вдобавок обладала грацией котёнка и той неотразимо чарующей прелестью, которую принято называть женственностью. Её карточки не дают никакого понятия не только об её духовном облике, но даже и о внешнем. Это — маска, лишённая жизни; а она была вся сверкающая, поющая жизнь, вся движение, радость, восторг.[3]

Детство

На момент свадьбы Адаму Богдановичу было 26, а Марии — 19 лет. Он вспоминал о супружестве как об одном из счастливейших периодов своей жизни. Учитель 1-ого городского училища Минска Адам Егорович Богданович (1862—1940) и его жена Мария Афанасьевна (1869—1896) были материально обеспечены: Адам зарабатывал до 1500 рублей в год при готовой квартире с отоплением и освещением, располагавшейся на Троицкой горе на улице Александровской в доме Коркозовича, что во дворе, во втором этаже; в то время в нём помещалось 1-е приходское училище и учительские квартиры, позднее это был дом 25 (ныне здесь участок улицы М. Богдановича (белор.) напротив сквера возле Театра оперы и балета. Первенец Вадим родился 6 (18) марта 1890 года, Максим — 27 ноября (9 декабря) 1891 года в 9 часов вечера.

В 1892 году семья перебралась в Гродно, где Адам Богданович получил работу в Крестьянском поземельном банке. Жили на окраине города, на Новом Свете 15 по Садовой. Здесь 14 (26) ноября 1894 года родился третий сын Лев, а в мае 1896 года — дочь Нина. Условия были хорошими для воспитания детей: мягкий климат, во дворе сад, а кругом сады, поля, недалеко лес и Неман. Мать пыталась применить к детям фребелевскую систему для воспитания чувств, но те развивающим игрушкам предпочитали живое общение.[3]

Как в Гродно, так и в Минске, у Богдановичей собиралось много людей. В Минске было много революционно настроенной интеллигенции — народовольцы и сочувствующие им, но после «лопатинского провала», в связи с арестами и зародившимся страхом, круг их постепенно редел и разлагался. В Гродно же собирались преимущественно культурные работники: врачи, лучшие офицеры, учителя. Много, особенно в Минске, приходило молодёжи. Звучали декламации литературных произведений, песнопения, велись дискуссии. «Разнообразно, красочно-заманчиво, интересно жилось», — вспоминал Адам Богданович.[3]

Через месяц после родов дочери у Марии Богданович была обнаружена чахотка (туберкулёз лёгких). Лечение («деревня, кефир, кваякол, кодеин») не помогло и 4 (16) октября 1896 года мать будущего поэта умерла. Похоронена она была на Гродненском православном кладбище перед церковью, вправо от главных ворот и дороги в церковь; под дубовым крестом с табличкой[3](могила сохранилась и обновлена силами общественности).

По мнению отца, Максим на него походил более внешними чертами: походкой, манерой себя держать, жестами, речью и т. п., напротив,
по складу своего характера, мягкого и женственного, по весёлости своего нрава, живос­ти, отзывчивости и впечатлительности, по полноте и мягкости наблюдений, по силе воображения, пластичности и вместе живописности продуктов его творчества всего более напоминал свою мать, особенно в детстве.[3]
По его мнению, поэтический дар, в ней самой дремавший, Максим также унаследовал от матери, или быть может, от его ­прабабушки Рузали.[3]

В ноябре 1896 года Адам Богданович с детьми переехал по службе в Нижний Новгород. Здесь у него завязались дружеские отношения с Максимом Горьким, с которым они вскоре породнились, женившись на сёстрах Е. П. и А. П. Волжиных. Горький часто бывал у них дома, он оказал влияние на любовь мальчика к литературе.[4]

Адам Богданович был учёным, занимался исследованием истории, этнографии и фольклора белорусского народа. Максим любил читать его записи.[4] В одном из писем к другу Максим отмечал:

Меня воспитывал отец. Тогда я показывал вам его библиотеку. В ней есть всё существенное, что появляется в литературе всего мира. Мы с детства проходили эту мировую школу… Разумеется, главное внимание обращалось на славянские литературы…

Гимназист

В 1902 году Максим поступил в Нижегородскую мужскую гимназию. Во время Революции 1905 года принимает участие в ученических и студенческих демонстрациях, за что получает аттестацию «неблагонадёжного ученика».[4] В 1906 году крестная мать Максима В. Сёмова выписывает для него газету «Наша доля», а потом и «Нашу ниву». В конце года Богданович присылает белорусские книги и газеты в Нижегородскую тюрьму революционеру белорусского происхождения Степану Зенченко.

1907 год считается началом литературной деятельности Максима Богдановича. Его первым значительным художественным произведением был рассказ «Музы́ка» на белорусском языке, который сразу же напечатала «Наша нива». В нём рассказывается легенда о Музы́ке, который «много ходил по земле и всё играл на скрипке». Необычные были его скрипка, и музыка. Когда плакала скрипка в руках музыканта, то каждый «плакал по своей доле», когда грозно гудели струны, «люди поднимали опущенные головы, и гневом великим блестели их глаза». За его творчество «злые и сильные люди» бросили Музыку в тюрьму, где тот и погиб. Но не погибла память о нём. В этом аллегорическом произведении молодой автор рассказывает о на протяжении столетий многострадальной судьбе Белоруссии и выражает надежду на скорые перемены к лучшему.К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 5222 дня]

В июне 1908 года Богдановичи вновь переезжают по причине изменения места службы отца — на этот раз в Ярославль. Там Максим Богданович пишет первые лирические стихотворения: «Над могилой», «Придёт весна», «На чужбине», которые были опубликованы в «Нашей ниве». Там же печатается стихотворение «Край мой родной! Как заклятых Богом…», в котором чётко прозвучала тема социального угнетения и национального возрождения белорусовК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 5222 дня]; краткий стихотворный лирический рассказ «Из песен белорусского мужика» — реалистичная импрессия, полная веры в творческие силы народаК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 5222 дня]; стихи «Тьма», «Пугач», «Разрыта могила», а также переводы с Генриха Гейне, Фридриха Шиллера.

Первым из переводов присланных в редакцию «Нашей нивы» был стих С. Ю. Святогора «Две песни», вышедший в печать со стилистическими поправками Янки Купалы, но с другой подписью: корректор Ядвигин Ш. подписал стихотворение придуманным им для Максима Богдановича псевдонимом Максим Криница (белор. крыніца — родник, колодец, источник). Он писал[5]:
Каждый своим псевдонимом определяет своё кредо, своё направление, а что за душой этого юноши, лицеиста, эстета? Ему эти Бядули да Гаруны не подойдут. Ему нужен чистый-чистый псевдоним, ясный, как юность. Да будет Криница! Это будет псевдоним-подсказка: из народных источников ему нужно черпать свои стихи!
В последующих письмах к редакции газеты поэт протестовал, что его переделали в Максима Криницу.

В 1909 году Максим заболел туберкулёзом.

Окончив в 1911 году гимназию, он посещает Вильну, знакомится с Вацлавом Ластовским, Антоном и Иваном Луцкевичами и другими деятелями белорусского Возрождения. Будучи в Вильне, молодой поэт ознакомился в частном музее братьев Луцкевичей с коллекциями древних раритетов, и под их впечатлением написал стихотворение «Слуцкие ткачихи». В этом произведении автор рассказывает печальную историю крепостных ткачих, поэтизируя умельство мастериц ткать золотые пояса, куда они добавляют «вместо персидского узора цветок родимый василька».

Там же Богданович знакомится с патриархом белорусского национального возрождения Брониславом Эпимах-Шипило, с которым он потом будет вести переписку.[6] В ноябре 1911 года, будучи уже в Ярославле, Богданович напишет в редакцию альманаха «Молодая Беларусь» письмо с просьбой напечатать два его стихотворения вместе с небольшим литературоведческим очерком о сонетной форме присланных стихотворений.[7]:504

Лицеист

В том же году Максим Богданович намеревался поступить на Филологический факультет Петербургского университета, но из-за недостатка средств и сырого климата столицы, возвращается в Ярославль, поступив в Демидовский юридический лицей.

По словам отца, «внутренняя сторона» жизни Максима Богдановича чуть ли не целиком поглощалась его учением как под­готовкой к общественной и литературной работе, его писательством, его творчеством; на всё остальное и времени, и сил оставалось очень мало.[3]

Много времени уходило на изучение западно-европейских и славянских языков и литератур, особенно на изучение белорусского языка истории, этнографии, литературы.[8]

Во время учёбы сотрудничает в ярославской газете «Голос»; много пишет, печатается в различных российских и белорусских изданиях, приобретает известность.

В тот период были написаны стихотворные лирические рассказы «В деревне» и «Вероника». Оба — дань восхищению поэта женщиной. Поэтическое описание глубоких чувств женщины к ребёнку, присущих даже маленькой девочке — идейный замысел произведения «В деревне». Фабула «Вероники» — воспоминание о девочке, которая незаметно для автора, «в красе своей весны» выросла, разбудив в душе поэта первую любовь, а с ней — тягу к идеальному, прекрасному, к поэзии. Музой для Максима Богдановича послужила Анна Кокуева[9], сестра его одноклассника, талантливая пианистка. В этот же период пишутся стихи «Вчера счастье только глянуло несмело», «Больше всего на свете хочу я» и знаменитое произведение лирики любовных переживаний — стихотворение «Романс». Тогда же были созданы стихи, которые потом составили цикл «Старая Беларусь», «Город», «Звуки Отечества», «Старое наследие». Основным содержанием произведений была борьба за гуманистические идеалы, на первый план выходила тема подневольной жизни белорусского народа, звучали идеи национально-освободительной борьбы против царской империи.К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 5221 день]

В период 1909—1913 годов поэт переводит на белорусский язык стихи Овидия, Горация, французского поэта Поля Верлена. Кроме того, в этот период Максим Богданович занимается разработкой концепции истории развития белорусской литературы от древности до начала XX столетия. Это нашло отражение в статьях «Глубины и слои» (напечатана в «Нашей ниве»), «Краткая история белорусской письменности до XVI столетия», «За сто лет. Очерк истории белорусского письменности» и «Новый период в истории белорусской литературы».

В Вильне, в начале 1914 года в типографии Мартина Кухты при денежной поддержке Марии Магдалены Радзивилл тиражом 2000 экземпляров[10] издан единственный прижизненный сборник произведений Максима Богдановича «Венок» (на титуле обозначен 1913 год). Посвящение — «Венок на могилу С. А. Полуяна (белор.) (умер 8 апреля 1910)» — сделал Вацлав Ластовский без разрешения автора, но после Богданович одобрил его инициативу. Сборник содержал 92 стихотворения и 2 поэмки, расположенные на 120 страницах, разделён на циклы: «Рисунки и песнопения», «Думы» и «Мадонны». В письмах к издателю были предложения включить в «Мадонны» «Любовь и смерть» (13 стихотворений) и до 5 переводов из «Старого наследия», добавить 22 перевода из Поля Верлена и образовать раздел «С чужой почвы». Однако книга вышла без дополнений и без послесловия «Опять увидел я хутора» к поэме «Вероника»[10]. В полном собрании стихотворений Максима Богдановича 1992—1995 годов издатели вставили всё вышеперечисленное.[10]

В своих «Воспоминаниях о М. Богдановиче» Вацлав Ластовский рассказывал историю создания «Венка»[11]:
За несколько месяцев после выезда из Вильнюса Максим Богданович отослал в редакцию «Нашей нивы» рукопись, в котором были собраны его стихи… под заголовком «Книжка избранных стихов» с просьбой выпустить отдельной книжечкой. Рукопись эта пролежала в редакции более полугода, поскольку не было денег, чтобы напечатать её. И только в 1913 году были добыты деньги на издание рукописи.
По словам Ластовского, на издание «Венка» Иван Луцкевич выделил 150 рублей, а во время набора Вацлав Ивановский и Иван Луцкевич нашли «ещё некую сумму» денег от Магдалены Радзивилл. В благодарность к княгине на титульном листе книги было постановлено поместить знак лебедя — отсылка к гербу Завишей, к которым принадлежала Магдалена Радзивилл.
Рисунок на акладку дал я из своего собрания. Этот рисунок в 1905 году сделал один из учеников (не помню его фамилии) Штыглицавскай школы. Рисунок напоминает немного венок, ради этого я и постановил, используя права издателя, поместить на книжке до авторского ещё и свой заголовок — «Венок». Выходила надпись: «Венок, книжка избранных стихов».[12]

В 1914 году в «Нашей ниве» № 8 была помещена заметка под названием «Певец красоты». Это была первая рецензия на сборник «Венок», написал её Антон Луцкевич: «… не общественные темы занимают главным образом поэта: он прежде всего ищет красоты».

…Хоць бы ты чорную, толькі б не шэрую прала,
Гора жадаў бы, ды толькі каб поўную чарку
Але і гора такога пазнаў я замала.
Прыйдзецца, бачу, пазайздрыць бяздольнаму Марку…

Тема смерти у Максима прошла через всю его творческую жизнь. «Амур и грустный и красивый стоит с повязкой на глазах у склепа…» Поэт верил в вечную жизнь. Стихотворение «На кладбище» имеет могучую силу, как сама смерть. Стихотворения «Думы», «Свободные думы» Максима Богдановича насыщены христианским спокойствием, чувством Божественного бессмертия. Он постоянно общается со звёздами, с небом, глядит ввысь, не под ноги. Самый сильный стих по силе воздействия «Прыйдзецца, бачу, пазайздросьціць бяздольнаму Марку».[13].

В 1914—1916 годы поэт пишет цикл стихов «На тихом Дунае», поэму «Максим и Магдалена», другие произведения. Писал Максим Богданович стихи и на русском языке, например, «Зачем грустна она была», «Я вспоминаю Вас такой прекрасной, стройной», «Зелёная любовь», «Осенью». К этому времени относятся и переводы на белорусский произведений А. Пушкина и Э. Верхарна. Кроме того, в печати появляются публицистические статьи Максима Богдановича на русском языке, посвящённые вопросам истории литературы, национальным и общественно-политическим проблемам; выходят исторические и краеведческие-этнографические брошюры, а также литературоведческие рецензии, фельетоны.

В декабре 1915 года Богданович поехал в Москву, чтобы посетить белорусского историка Владимира Пичету. Исследователь повлиял на взгляды поэта, которые он высказал в статье «Белорусское возрождение».[1]:75

Максим Богданович поддерживал тесную связь с Ярославской белорусской радой, объединявшей беженцев-белорусов Первой мировой войны[1]:6, оказывал землякам всяческую помощь; очень тяжело переболел, заразившись тифом, но выздоровел и продолжил работу.[4]

Последний год

Летом 1916 года, закончив лицей, Максим Богданович вернулся в Минск (он уже давно мечтал о возвращении на родную землю)[4], где жил на квартире Змитрока Бядули. Хотя он был уже тяжело болен, но много работал в Минской губернском продовольственном комитете и в Белорусском комитете помощи жертвам войны[4], а свободное время отдавал литературному творчеству. Организует кружки молодёжи, которым старается придать общественно-просветительный и национально-революционный характер.[8]

…Маці родная, Маці-Краіна!
Не ўсьцішыцца гэтакі боль…
Ты прабач. Ты прымі свайго сына,
За Цябе яму ўмерці дазволь!..

Усё лятуць і лятуць тыя коні,
Срэбнай збруяй далёка грымяць…
Старадаўняй Літоўскай Пагоні
Не разбіць, не спыніць, не стрымаць.

«Пагоня».[7]:279—280

В это время Максим Богданович написал такие знаменитые произведения, как «Потерянный лебедь» и «Погоня».

«Потерянный лебедь» — это поэтизация библейского мифа о лебеде, согласно которой один только лебедь отказался от Ноева ковчега, сам вступил в единоборство со стихией потопа, однако трагически погиб. Хотя сам лебедь погиб, но дал жизнь другим птицам. В мифе осуждается непокорность, Богданович же её восславил.К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 5220 дней]

«Погоня» — одно из самых темпераментных и драматических произведений поэта. Автор обращается к героическим страницам белорусского прошлого (заглавный образ — литовский великокняжеский, признаваемый как белорусский национальный герб «Погоня»), призывает защищать свою Мать-Страну. Слова поэта были положены на музыку белорусского музыкального ансамбля «Песняры», белорусского мужского хора под управлением Николая Равенского, камерного мужского хора «Уния» и др..

В феврале 1917 года друзья поэта собрали деньги, чтобы он мог ехать в Крым лечиться от туберкулёза. Но лечение не помогло. Умер Максим Богданович на рассвете 13 (25) мая 1917 года в возрасте 25 лет (горлом пошла кровь).

А. А. Титов, газета «Голос», 1917 год[4]:

Прошлым летом, накануне отъезда в Минск, мы часто с ним встречались в редакции «Голоса», где много говорили и спорили, причём он иногда как-то весь загорался, и подозрительный румянец выступал на его молодом лице. Уже в то время можно было уловить, что злой недуг начинает подтачивать его и без того слабый, надорванный беспрерывной работой организм. Имея чуткую и отзывчивую душу, он невольно привлекал к себе каждого, его любили и уважали все, кто его знал: с ним не было весело, но было тепло, приятно поговорить и поделиться обо всём, что только лежит на душе… Он был одним из тех людей, которые горят, согревая жизнь и освещая путь другим, но мало заботясь о себе.

Ў краіне светлай, дзе я ўміраю
У белым доме ля сіняй бухты
Я не самотны, я кнігу маю
З друкарні пана Марціна Кухты.

предсмертное стихотворение.

Заупокойная служба прошла в ялтинском соборе Александра Невского. Похоронили на новом городском кладбище Ялты. На могиле поставили белый крест. В 1924 году крест на могиле был заменён памятником из серого известняка с красной звездой и четырьмя строками из стихотворения поэта «Между песков Египетской земли…»[14], простоявшим до 2003 года, когда на могиле поэта был установлен памятник скульпторов Льва и Сергея Гумилёвских[15]. В начале 1980-х годов поднимался вопрос переноса праха поэта из Ялты в Минск, но организаторы не получили официального ответа.[16].

Среди бумаг, оставшихся после покойного, были найдены материалы для белорусского букваря, над которым он, видимо, работал в последнее время.[17] А на кресле возле самой кровати — книга, и на ней короткий, в одну строфу стих, в котором поэт говорит, что он не одинок перед смертью — у него есть книга с его стихами. Это предсмертное признание уникально в своём роде во всей мировой поэзии.К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 5220 дней]

Судьба творческого наследия

Архив поэта хранился у Адама Богдановича, оставшегося в Ярославле. Чтобы сохранить рукописи, он убрал их в сундук, отнёс его в погреб и спрятал под лёд. Во время подавления Ярославского восстания в 1918 году дом Богдановичей на Сенной площади был сожжён, лёд растаял, сундук обгорел, в него проникла вода. После Адам Богданович просушил и разгладил пострадавшие, но всё же сохранившиеся рукописи. Когда ими заинтересовался Институт белорусской культуры, он передал их приехавшему за ними сотруднику института.[4] В 1923 году отцом были написаны «Материалы к биографии Максима Адамовича Богдановича».[3]

Литературное наследство Богдановича значительно: кроме сборника «Венок», изданного при его жизни (1913), пятидесяти с лишним стихотворений и значительного количества критических и публицистических статей, напечатанных в разных периодических изданиях («Наша нива», «Вольная Беларусь», «Гомон» и другие), в переданных Институту белорусской культуры отцом покойного поэта рукописях сохранилось свыше 150 стихотворений и ряд прозаических статей и заметок.[8]

Произведения поэта переведены на два десятка языков мира, публиковались в Великобритании, Германии, Польше, России, Франции, Югославии и других странах.[2]

Ещё в 1950-е годы в Москве был издан большой сборник его избранных произведений на русском языке в переводе лучших советских поэтов.

В 1991—1995 годах издано полное собрание сочинений поэта в трёх томах.

Творчество

По мнению литературоведа И. И. Замотина (1873—1942), в творчестве Богдановича находили отражение литературные искания и предреволюционные настроения начала века, белорусское возрождение и старина, личные переживания; на многих его стихотворениях и повестях лежит общий грустный колорит, вызванный противоречивой эпохой, а также обусловленный болезнью поэта и предчувствием близкого конца; но Богданович верит в обновление жизни и ждёт его с надеждою.[8]

Народ, Беларускі Народ!
Ты — цёмны, сляпы, быццам крот.
Табою усягды пагарджалі,
Цябе не пушчалі з ярма
I душу тваю абакралі,—
У ёй нават мовы няма.
Збудзіушысь ад грознай бяды,
Увесь поуны смяротнай жуды,
Ты крыкнуць не вольны «Ратуйце!»
I мусіш ты «Дзякуй» крычаць.
Пачуйце жа гэта, пачуйце,
Хто умее з вас сэрцам чуваць!

Максим Богданович.

Максим Богданович создал много прекрасных образцов гражданской, пейзажной, философской лирики; написал ряд любовных стихов, посвящённых Анне Кокуевой (ярославская знакомая поэта, в которую он был влюблён).К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 5220 дней]

Лирика Богдановича тесно связана с устной народной поэзией, национально-освободительными идеями, проникнута любовью к трудовому народу.[4] В некоторых стихах звучит протест против мира насилия и социальной несправедливостиК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 5220 дней]: «Пан и мужик» (1912), «Двинемся, братья, скорей!» (1910), «Межи».

Несмотря на то, что Богданович владел белорусским языком не безупречно, он сознательно приобщал его к достижениям стихотворной формы (особенно в области строфики) и художественного стиля, осуществлённым в античной и западно-европейской литературах, в чём имел большой успех.[8][4] Кроме того он оставил немало подражаний и переводов.[8]

На поэзию Богдановича повлияли произведения французских символистов, российских акмеистов.К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 5220 дней] Однако он стремился к созданию собственной белорусской поэзии, органического слияния белорусских и зарубежных традиций, призывал в своих статьях «держаться народной песни, как слепой держится забора».К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 5220 дней] Богданович создал прекрасные пейзажи родной Белоруссии и внёс большой вклад в развитие поэтической культуры белорусского народа.К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 5220 дней]

Богданович впервые в белорусской литературе применил такие формы как сонет, триолет, рондо, верлибр и другие классические стихотворные формы.К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 5220 дней] Стихотворение «В Вильне» стало первым примером жанра городской поэзии в новой белорусской литературе.К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 5222 дня]

По мнению отца поэта, в творчестве сына отразилась лучшая сторона его души, «а может быть, и вся она целиком. Его лирика есть история его душевных переживаний, живописно рассказанных им самим, а его другие писания свидетельствуют о его взглядах и убеждениях, о его общественных интересах.»[3]

Память

В 1927 году, через 10 лет после смерти поэта, Валентином Волковым был создан «Портрет Максима Богдановича», который сейчас хранится в Национальном художественном музее Республики Беларусь.[18]

Работают музеи Богдановича в Минске, Гродно, Ярославле; именем поэта были названы улицы во всех областных центрах Белоруссии, в Нижнем Новгороде, Ярославле и Ялте, школы и библиотеки в различных белорусских городах. Ему посвящены оперы «Звезда Венера» (Юрий Семеняко — Алесь Бачило) и «Максим» (Игорь Паливода — Леонид Прончак). В 1991 году имя Максима Богдановича было внесено в календарный список ЮНЕСКО «Годовщины выдающихся лиц и событий»[2].

В апреле 2008 года московский Государственный исторический музей передал 6 полноценных поясов Слуцкой мануфактуры, которые вдохновили Максима Богдановича на создание стихотворения «Слуцкие ткачихи», в частный белорусский музей братьев Луцкевичей. Договор об экспозиции слуцких поясов в Национальном художественном музее был подписан лишь на год[19].

Памятник в Минске

9 декабря 1981 года, в честь 90-летия со дня рождения Максима Богдановича на площади Парижской коммуны, перед Театром оперы и балета, недалеко от места, где родился и жил поэт, ему был установлен памятник. Авторы памятника скульптор С. Вакар, архитекторы Ю. Казаков и Л. Маскалевич. Бронзовая статуя поэта высотой 4,6 метра установлена на постаменте из красного гранита. Поэт изображён со скрещёнными на груди руками, в правой руке букет васильков — цветов, воспетых в его поэзии[20]. В апреле 2008 года, в соответствии с решением Мингорисполкома, памятник классику белорусской литературы был отправлен на реставрацию[21]. Вместо памятника планировалось установить фонтан. Такое решение властей вызвало возмущение лидеров белорусской оппозиции в эмиграции, которые сравнивали демонтаж памятника Богдановича с заменой бело-красно-белого флага после референдума 1995 года[22]. В июне 2008 года памятник был установлен заново на углу улицы Максима Богдановича и площади Парижской коммуны[23]. Относительно бывшего местоположения памятник перенесли на 150 метров на северо-запад, поближе к месту рождения поэта, и повернули лицом к Свислочи в направлении между домом на улице М. Богдановича, 27 и суворовским училищем.

Музеи

Ракутёвщина

Летом 1911 года Максим Богданович написал два цикла стихов: «Старая Беларусь» и «Город» (всего 17 стихотворений) и две поэмы «В деревне» и «Вероника», когда жил в имении Лычковских в деревне Ракутёвщине (сейчас в Красненском сельсовете (белор.) Молодечненского района).

Музеификация ракутёвщенских мест началась в 1970-х годах. В июне 1977 года по предложению сотрудников Минского областного краеведческого музея в селе был установлен памятник — два валуна: один как вечная свеча памяти, на втором — выбиты строки из «Сонета» М. Богдановича. В 1981 году возле памятника известными белорусскими писателями был посажен «Максимов сад».[24]

С 1983 года на границе июля и августа собираются любители белорусской культуры. Деревню Ракутёвщина в эти дни поклонники его творчества превращают в большую фестивальную площадку.[25]

После пожара в начале 2000-х годов было потеряно около 70 уникальных экспонатов.[26]

Минск

Литературный музей Максима Богдановича открылся в 1980 году в Троицком предместье Минска, в двухэтажном доме XIX века, стоящем неподалёку от несохранившегося подлинного дома поэта.[27] Кроме того, в Минске сохранился дом, в котором Максим Богданович жил (улица Рабкоровская, 19), где расположен филиал его музея — «Белорусский домик» (по названию литературного кружка, в котором участвовал поэт).[28] Автором художественной концепции музея стал известный художник Эдуард Агунович, за реализацию своей задумки он был награждён Государственной премией Республики Беларусь.

В музее 5 залов:

Детство поэта. Истоки таланта. Циклы «Звуки Отчизны» и «В заколдованном царстве».

Экспозиция начинается с художественной работы Петра Драчёва «Минск 1891 года», которая представляет собой реконструкцию древнего центра Минска — Верхнего города. Над панорамой — герб Минска, который был присвоен городу в 1591 году.

Доминанта первого зала — стенд с материалами белорусских фольклористов (Я. Чечота, Е. Романова, П. Шейна), которые передают настроение первых циклов «Венка». В центре стенда книга — этнографический очерк Адама Богдановича «Пережитки древнего миросозерцания у белоруссов» (Гродно, 1895 год).

Художественное оформление зала: гипсовая лепнина на потолке частично повторяет орнамент полотенца; изделия из соломы напоминают Змеиного Царя, косы русалок, лесные, болотные и полевые цветы. Пояс матери символизирует память о Родине. Над ним помещены два фотоснимка Максима: оригинал — Максим с братьями и тётей Марией (Нижний Новгород); муляж-выкадровка в круглой рамке в увеличенном виде.

Становление творческой индивидуальности.

Композиционным ядром зала является графический ряд из 12-ти фигур религиозных и культурных деятелей древней Белоруссии. Второй ряд — фотоснимки белорусских деятелей XIX — начала XX столетий. Экспонаты-символы — слуцкий пояс и Третий статут Великого княжества Литовского.

Расцвет творческого таланта.

В этом зале две основные доминанты — сборник «Венок» на отдельном стенде и стенд-ниша с экспонатами, в которых отражена творческая индивидуальность «Певца творческой красы».

Также экспонируются «Венки» с автографом поэта, подаренные тётям — Марие и Магдалене, а также двоюродной сестре Анне Гапанович. Хранится в музее и «Венок», который принадлежал поэту Владимиру Дубовке.

Экспонируется «Венок» с автографом-посвящением Нюце Гапанович. Сборник показан в кожаной с тиснением оправе на отдельном стенде. Рисунок с обложки «Венка», сделанный в 1905 году неизвестным белорусским художником (учеником Штиглицкой школы, по воспоминаниям В. Ластовского) повторён на стенде.

Стенд-ниша в своём центре содержит снимок М. Богдановича 1911 года, с двух сторон от него «Наша нива» с «Повествованием о иконнике и золотаре» и «Рождественской историей» из Апокрифа. Экспонатом-символом является репродукция гравюры «Христос, который постучался» (иллюстрация к Апокрифу, XIX век), принадлежавший самому близкому другу поэта — Дыядору Дебольскому.

Мадонны.

Эта зал отличается от предыдущих введением двух интерьерных узлов с личными вещами Анны Кокуевой и Анны Гапанович.

Лучи дневного света попадают в зал через полихромные (светлых цветов) витражи с изображением колосьев и васильков. Кресовая композиция, образованная лепниной на потолке (тёмно-малиновый крест), разделяет зал на три условные части и объединяет доминанты зала: гравюру «Сикстинская Мадонна»; рукописный сборник «Зеленя», посвящённый Нюце Гапанович (в овальной с позолотой нише); портрет Анны Кокуевой. Крест на потолке соединяет гравюру со сборником «Венец» в третьем зале, они находятся на одной экспозиционной линии.

Гелиогравюра «Сикстинская Мадонна» — фрагмент знаменитого шедевра эпохи Возрождения — картины Рафаэля Санти. Автор — Ханфштайнгль (1804—1877). «Мадонна» была подарена Максимом Горьким; вероятно во время брака Адама Богдановича с Александрой Волжиной. Под гравюрой помещён фотоснимок Марии Богданович с Максимом (1892—1893).

Среди мемориальных вещей Кокуевой выделяется большой портрет Ани в младенчестве. Этот портрет видел Максим Богданович в гостиной Кокуевых, где собиралась молодёжь и Анна играла на фортепиано.

Среди фотографий, документов, личных вещей Анны Гапанович центральное место принадлежит рукописному сборнику «Зеленя», помещённому в овальной нише вместе с фотографией Анны Гапанович. Это небольшая тетрадь в линейку, немного потемневшая от времени. На первой странице написано: «Максим Богданович. „Зеленя“. Стихи. Перевод с белорусского автора. — Ярославль, 1909, 13 гг.». Оригинал «Зеленя» хранился с 1914 года у Анны Гапанович, а после её смерти (1941) — у её сестры Веры и, наконец, у Натальи Кунцевич, которая и передала его в дар музею в 1981 году. Это один из первых экспонатов музея.

На столике возле углового стенда с фотографией тёти Марии в белорусском народном одеянии и маленькой Наташей Кунцевич экспонируется детская игрушка — медведь Васенька. Этого медведика 22-летний Максим Богданович подарил в один из приездов из Ярославля в Нижний Новгород двухлетней племяннице Наташе — внучке тёти Магдалены. Подарок Наталья Кунцевич сберегла и передала в музей.

Смерть поэта. Неосуществлённые задумки.

Атмосфера трагизма последних месяцев жизни поэта, несбыточность мечтаний и желаний в пятой зале передаются через символику экспонатов и сложное художественное решение. В сравнении с предыдущими, этот зал менее насыщен экспонатами. Лепнина и металлические украшения на потолке и стенах через идею и образ Потерянного Лебедя отражающие тему неосуществлённых замыслов поэта. Часы поэта, подаренные Максиму отцом после окончании гимназии и отсчитывавшие последние минуты его жизни экспонируется под портретом.

Гродно


С 1986 года открыт музей в Гродно в доме, в котором, по некоторым данным, с 1892 по 1896 год жила семья Богдановичей.[29] Мемориальная вывеска на доме (ул. 1 Мая, 10) была установлена ещё в 1965 году. Но по другим сведениям Богдановичи жили в одном из соседних домов.[30]

С 1 января 1995 года музей работает как самостоятельное учреждение культуры. Литературный отдел был расположен в 4-х комнатах дома (площадь экспозиции 56 м²).

Дата строительства дома: около 1883 г. Деревянный прямоугольный в плане дом, завершает 2-скатная крыша. Центральный вход решён верандой, плоское покрытие которой является террасой перед мезонином, накрытым 2-скатной крышей. Снаружи стены горизонтально обшиты досками, углы обработаны Филёнковыми лопатками. В 1965 г на доме была установлена мемориальная доска на которой следующая надпись «У гэтым доме з 1892 па 1896 г. Жыу Максiм Багдановiч».

К созданию музейных коллекции в Гродно приложила руку известная белорусская поэтесса Лариса Гениюш. Были переданы даже её вышивки, на которых васильки — цветы, что так нравились Максиму. Но раритетный сборник стихов Богдановича «Венок» 1913 года издания Лариса решила оставить в наследство своему сыну Юрку, что жил за границей. После смерти поэтессы её сын собирался перевезти «Венок» в Польшу, но под угрозой конфискации сборника на польской границе, решил оставить в наследство музея и его.

Для посетителей дом открыт в 1986 году. Экспозиция расположена в 4 комнатах дома (56м). Она знакомит нас с обликом Гродно. На стенах фотографии и открытки 19 — начало 20 веков, воссоздается духовный мир в котором рос и взрослел Максим. Так же экспонируется номер газеты « Гродненские губернские ведомости» от 29,12,1893 с рассказом матери поэта « Накануне Рождества», фотокопии ранних стихотворений, написанные в Нижнем Новгороде, а также личные вещи семьи и Максима. Залы экспозиции: портретная галерея знаменитых людей; литературно-общественное движение конца XIX — начала ХХ веков; гродненский период жизни семьи Богдановичей. Есть четыре мемориальные комнаты: кабинет отца, комната матери, детская, гостевая, а также отдел «Гродненская литературная: прошлое и настоящее».

Ярославль

В 1994 году в Ярославле был установлен памятник Максиму Богдановичу у главного корпуса Ярославского государственного университета, являющийся копией минского памятника.

В 2008 году после ремонта в Ярославле открылась вторая экспозиция в мемориальном Доме-музее Максима Богдановича (Музей М. Богдановича в городе Ярославле был открыт в декабре 1992 г.).[31]

Мемориальный музей расположен в небольшом деревянном доме по улице Чайковского, 21, в котором с 1912 по 1914 год жила семья Богдановичей. С 1995 года на базе музея работает Центр белорусской культуры. Там можно услышать белорусские песни, почитать книги белорусских авторов, ознакомиться с изданиями белорусской прессы. В Центре проводятся Дни национальной белорусской кухни, музыкальные и поэтические вечера, праздники, посвящённые знаменательным датам в истории Белоруссии.[32]

Прочее

  • Песня Игоря Лученка «Вероника» на стихи Богдановича в интерпретации ансамбля «Песняры» стала одним из значимых событий советской музыкальной культуры, как полюбившийся народу светлый и проникновенный гимн любви.К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 4853 дня]
  • 10 декабря 2008 года в большом зале Белгосфилармонии состоялась премьера спектакля «День Максима Богдановича». Автор этого музыкально-театрального проекта Лариса Симакович назвала его «современной мистерией в один день и один вечер».[33] В постановке задействованы актёры белорусских театров, белорусские группы N.R.M., «Клясык-Авангард», «Ліцьвінскі хмель», «In Search For». Главную роль — поэта Максима Богдановича — исполнила актриса Светлана Зеленковская. По сюжету, поэт проходит через девять мистерий вместе с персонажами своих стихов. В каждом эпизоде он встречается с разными героями — Моцартом, Сальери, театральным режиссёром Николаем Пинигиным, радиоведущими, уличными рэп-исполнителями и т. д.[34]
  • В 2000 году в проекте под названием «100 белорусских книг ХХ века» книга Максима Богдановича «Венок» с большим отрывом от других была выбрана лучшей, а самого автора читатели избрали лучшим поэтом.[35]
  • К 120-летию со дня рождения Максима Богдановича, которое отмечалось в 2011 году, было запланировано издание энциклопедии классика национальной литературы. Работа над справочником началась ещё в издательстве «Белорусская советская энциклопедия» в конце 1980-х годов. Из тысячи статей, которые планировалось включить в издание, было написано более 600, однако, на этом работа и остановилась. В 2008 году руководство литературного музея М. Богдановича обратилась к Министерству информации и к директору издательства «Белорусская энциклопедия имени Петруся Бровки» Геннадия Пашкова с предложением завершить работу над справочником.[36]
  • В конце 2008 года Министерство иностранных и европейских дел Франции и посольство Франции в Белоруссии объявили программу содействия публикациям под названием «Максим Богданович». Белорусским издателям была предложена помощь с переводом и публикацией произведений современных французских авторов в таких областях, как литература, философия, гуманитарные и социальные науки, искусство и культура, наука и техника.[37]
  • В октябре 2009 года в Троицком предместье в ходе строительства многоэтажной подземной стоянкой был снесён фундамент дома, в котором жил Максим Богданович. Этот объект внесён в список историко-культурных ценностей Белоруссии. После переговоров с руководителем заказчика строительства элитного жилья, было достигнуто соглашение о воссоздании дома Богдановича на том же месте и в том же виде, в каком он существовал в конце XIX века.[38].
  • По инициативе интернет-портала TUT.BY к празднованию 118-летия со дня рождения Максима Богдановича известным белорусским лицам было предложено прочитать вслух стихи поэта. Министр культуры Белоруссии Павел Латушко прочёл стихи «Звезда Венера» и «Слуцкие ткачихи», посол Швеции в Белоруссии Стефан Эрикссон и поэт Андрей Хаданович исполнили стихотворение «Я хотел бы встретиться с вами на улице», музыкант Лявон Вольский прочёл стихотворение из цикла «Леший».[39]
  • В Ялте на доме, где жил и умер поэт — установлена памятная доска.
  • В Нижнем Новгороде на здании бывшей гимназии установлена мемориальная доска.
  • К 120-летию со дня рождения Максима Богдановича телеканалом «Беларусь-1» выпущен 4 серийный фильм «Эпоха Максима Богдановича». Режиссёр-постановщик Олег Лукашевич.
  • 27 октября 2011 года Национальный банк Республики Беларусь ввёл в обращение серебряную и медно-никелевую памятные монеты, посвящённые 120-летию со дня рождения Максима Богдановича.[40]

Библиография

Источники текстов

  • Вянок. Кніжка выбраных вершоў. Вільня, 1919.
  • Творы. Т. 1—2. Мінск, 1927—1928.
  • Выбраныя творы. Мінск, 1946.
  • Избранные произведения. М., 1953.
  • Творы. Мінск, 1957.
  • Збор твораў. У 2 т. Мн., 1966.
  • Збор твораў. Т. 1—2. Мінск, 1968.
  • Вянок. Кніжка выбраных вершоў. Факсімільнае выданне. Мінск, 1981.
  • Поўны збор твораў. У 3 т. Мінск, 1992—1995.

Биографическая литература

  • Шлях паэта. Успаміны і біяграфічныя матэрыялы пра Максіма Багдановіча. — Мн.: Маст. літ., 1975.

Архивные документы

  • [archives.gov.by/index.php?id=654453 Пералік архіўных дакумэнтаў са збору матэрыялаў Максіма Багдановіча]
  • [archives.gov.by/index.php?id=142654 Пералік архіўных дакумэнтаў са збора матэрыялаў М. А. Багдановіч (маці Максіма Багдановіча)]
  • [archives.gov.by/index.php?id=911835 Пералік архіўных дакумэнтаў са збора матэрыялаў А. Я. Багдановіча (бацькі Максіма Багдановіча)]
  • [archives.gov.by/index.php?id=644675 Пералік архіўных дакумэнтаў са збора матэрыялаў Л. А. Багдановіча (роднага брата)]
  • [archives.gov.by/index.php?id=872669 Пералік архіўных дакумэнтаў са збора матэрыялаў П. А. Багдановіча (зводнага брата Максіма Багдановіча)]

Напишите отзыв о статье "Богданович, Максим Адамович"

Примечания

  1. 1 2 3 Белая С. Яраслаўль у лёсе Максіма Багдановіча: дакументальнае эсэ. — Мн.: Беллітфонд, 2006.
  2. 1 2 3 [archives.gov.by/index.php?id=898926 Максім Багдановіч]. Архивы Беларуси
  3. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 Богданович А. Е. [maksimbogdanovich.ru/articles/13.htm Материалы к биографии Максима Адамовича Богдановича] // Шлях паэта. Успаміны і біяграфічныя матэрыялы пра Максіма Багдановіча. — Мн.: Маст. літ., 1975.
  4. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Астафьев А. В., Астафьева Н. А. М. А. Богданович // Писатели Ярославского края. — Ярославль: Верхне-Волжское книжное издательство, 1974. — С. 190-196. — 248 с. — 5000 экз.
  5. Содаль У. [www.lingvo.minsk.by/nn/2001/39/15.htm Ядвігін Ш. і Максім Багдановіч] // Наша нива. — 2001.
  6. [archives.gov.by/index.php?id=868631 Выдатны дзеяч беларускай культуры Браніслаў Эпімах-Шыпіла]. Архивы Беларуси
  7. 1 2 Багдановіч М. А. Інтымны дзённік: выбр. тв. / уклад. Ул. Сіўчыкаў; прадм. Р. Барадуліна; маст. А. Кашкурэвіч. — Мн.: Радыёла-Плюс, 2006.
  8. 1 2 3 4 5 6 Замотин И. И. [feb-web.ru/feb/litenc/encyclop/le1/le1-5311.htm Богданович М. А.] // Литературная энциклопедия: В 11 т. — [М.], 1929—1939. Т. 1. — [М.]: Изд-во Ком. Акад., 1930. — Стб. 531—532.
  9. Мазуркевіч М. [www.dw-world.de/dw/article/0,,3210489,00.html Дзе ў Беларусі ўшанаваная памяць Максіма Багдановіча?] // Deutsche Welle. — 23 сакавіка 2008.
  10. 1 2 3 Бічэль Д. [media.catholic.by/nv/n25/art8.htm Пакуль што адзіная] // Наша вера (белор.). — 3(25)/2003.
  11. Літаратурны музэй Максіма Багдановіча / Рэд. Алесь Бяліцкі; адказн. рэд. Зьміцер Саўка (белор.); макет. Аляксандр Вейнік; пераклад. Юлія Грыбкова, Віялета Паганава, Ілона Урбановіч.. — Друк: Orthdruk Białastok, 1996. — С. 30—31.
  12. Ластоўскі В. [aniolski.at.tut.by/artykuly1.htm Мае ўспаміны аб М. Багдановічу]. — 1925.
  13. Бічэль Д. [media.catholic.by/nv/n18/art7.htm Наш Непазнаны. Да 110-й гадавіны з дня нараджэння Максіма Багдановіча] // Наша вера. — Красавік 2001.
  14. Рублёвская Л. [sb.by/post/22064/ Последствия романтического путешествия] // Советская Белоруссия. — 16 октября 2002.
  15. [www.shukach.com/node/50626 Могила Мю Богдановича]
  16. [www.racyja.by/news/materyyaly/padzeya_dnya/3482.html Магілу Багдановіча не перанесьлі ў Менск з-за «Салідарнасьці»] // Беларускае Радыё Рацыя (белор.). — 24 траўня 2008.
  17. Бярозкін Р. Чалавек напрадвесні: Расказ пра Максіма Багдановіча: Для ст. шк. узросту / Пер. з рус. Ю. М. Канэ; Маст. У. М. Вішнеўскі. — Мн.: Нар. асвета, 1986. — С. 19.
  18. [www.artmuseum.by/ru/vyst/virt/volk Валентин Викторович Волков. Портрет Максима Богдановича. 1927 г.]
  19. [sb.by/post/66343 Узор родного василька возвращается на Родину] // Советская Белоруссия, 18 апреля 2008
  20. [minsk-old-new.com/minsk-2750-ru.htm Памятник Максиму Богдановичу]
  21. [nn.by/index.php?c=ar&i=16477 У Менску пачаўся дэмантаж помніка Багдановічу] // Наша Ніва, 15 красавіка 2008
  22. [www.nn.by/index.php?c=ar&i=16538 Пазьняк параўнаў дэмантаж помніка Багдановічу з парваньнем сьцяга Ціцянковым] // Наша Ніва, 15 красавіка 2008
  23. [www.euroradio.fm/by/526/news/20104/ Помнік Максіму Багдановічу ўсталявалі каля Опернага тэатра на новым месцы] // Эўрапейскае радыё для Беларусі, 26 чэрвеня 2008
  24. [bagdanovich.museum.by/node/1533 Филиал музея «Фольварк Ракутёвщина». Историческая справка]
  25. [www.tvr.by/bel/culture.asp?id=14668 Вёску Ракуцёўшчына, дзе калісьці адпачываў сам Максім Багдановіч, у гэтыя дні прыхільнікі яго творчасьці ператвараюць у вялікую фестывальную пляцоўку] // tvr.by, 3 жніўня 2009
  26. [pda.sb.by/post/52290/ Сказка о мотыльке и аисте, или Дом поэта] // Советская Белоруссия, 23 июня 2006
  27. [litmuseums.iatp.by/bogdan/ru/index.html Литературный Музей Максима Богдановича]
  28. [minsk-old-new.com/minsk-2739-ru.htm Белорусская хатка — филиал Литературного музея М.Богдановича.]
  29. [www.bogdanovich.grodno.by/ Официальный сайт музея в Гродно]
  30. Ракіцкі В. [www.svaboda.org/content/transcript/1880795.html 100 адрасоў Свабоды. Музэй Багдановіча, Гародня]. Радио «Свобода» (18 ноября 2009). [www.webcitation.org/61DWD6Hov Архивировано из первоисточника 26 августа 2011].
  31. [yarosinfo.ru/pages/news/1657 Завтра в Ярославле откроется мемориальный дом-музей Максима Богдановича]
  32. [yarland.ru/turism/dostoprimechatelnosti/yaroslavl_5/museibogdanovicha.html Музей М. Богдановича на yarland.ru]
  33. [belapan.com/archive/2008/12/11/by_misteriya/ Аўтар праекта «Дзень Максіма Багдановіча» Ларыса Сімаковіч: Містэрыя — гэта найлепшая тэрыторыя існавання прарока] // БелаПАН, 11 декабря 2008
  34. [www.gazetaby.com/index.php?sn_nid=17963&sn_cat=39 Лявон Вольскі і Святлана Зелянкоўская адсвяткавалі ў філармоніі дзень нараджэння] // Салідарнасьць, 11 декабря 2008
  35. [www.nn.by/2000/50/12.htm Сто беларускіх кніг ХХ стагодзьдзя] // Наша Ніва, 2000
  36. [naviny.by/rubrics/culture/2008/05/23/ic_news_117_291032/print/ К 120-летию со дня рождения Максима Богдановича издадут энциклопедию] // Советская Белоруссия, 23 мая 2008
  37. [www.svaboda.org/content/Article/1359087.html Францыя абвяшчае праграму «Максім Багдановіч»] // Радыё Свабода, 12 декабря 2008
  38. [kp.by/daily/24386/565812/ Дом, где родился Богданович, восстановит застройщик элитного жилья.] // Комсомольская правда, 31 октября 2009
  39. [news.tut.by/culture/154633.html «Я хацеў бы спаткацца з вамі на вуліцы»… Вядомыя асобы чытаюць Багдановіча] // TUT.BY, 9 декабря 2009
  40. [www.nbrb.by/Coinsbanknotes/CommCoin.asp?id=226 Памятные монеты «М. Багдановіч. 120 гадоў» («М. Богданович. 120 лет»)]

Литература

  • Бярозкін Р. С. Чалавек напрадвесні. Мн., 1986.
  • Ватацы Н. Б. Шляхі. Мн., 1986.
  • Лойка А. А. Максім Багдановіч. Мн., 1966.
  • Майхровіч С. К. Максім Богдановіч. Мн., 1958.
  • Навуменка, І. Я. Максім Багдановіч / І. Я. Навуменка. — Мінск : Беларуская навука, 1997. — 141 с.
  • Стральцоў М. Л. Загадка Багдановіча. Мн., 1969.

Ссылки

  • [txt.knihi.com/bahdanovic/ Максим Богданович] на сайте Беларуская палічка  (белор.)
  • [bogdanovich.grodno.by/ Сайт музея М. Богдановича в Гродно]

Отрывок, характеризующий Богданович, Максим Адамович

Князь Андрей, выглянув из сарая, увидал подходящего к нему Пьера, который споткнулся на лежавшую жердь и чуть не упал. Князю Андрею вообще неприятно было видеть людей из своего мира, в особенности же Пьера, который напоминал ему все те тяжелые минуты, которые он пережил в последний приезд в Москву.
– А, вот как! – сказал он. – Какими судьбами? Вот не ждал.
В то время как он говорил это, в глазах его и выражении всего лица было больше чем сухость – была враждебность, которую тотчас же заметил Пьер. Он подходил к сараю в самом оживленном состоянии духа, но, увидав выражение лица князя Андрея, он почувствовал себя стесненным и неловким.
– Я приехал… так… знаете… приехал… мне интересно, – сказал Пьер, уже столько раз в этот день бессмысленно повторявший это слово «интересно». – Я хотел видеть сражение.
– Да, да, а братья масоны что говорят о войне? Как предотвратить ее? – сказал князь Андрей насмешливо. – Ну что Москва? Что мои? Приехали ли наконец в Москву? – спросил он серьезно.
– Приехали. Жюли Друбецкая говорила мне. Я поехал к ним и не застал. Они уехали в подмосковную.


Офицеры хотели откланяться, но князь Андрей, как будто не желая оставаться с глазу на глаз с своим другом, предложил им посидеть и напиться чаю. Подали скамейки и чай. Офицеры не без удивления смотрели на толстую, громадную фигуру Пьера и слушали его рассказы о Москве и о расположении наших войск, которые ему удалось объездить. Князь Андрей молчал, и лицо его так было неприятно, что Пьер обращался более к добродушному батальонному командиру Тимохину, чем к Болконскому.
– Так ты понял все расположение войск? – перебил его князь Андрей.
– Да, то есть как? – сказал Пьер. – Как невоенный человек, я не могу сказать, чтобы вполне, но все таки понял общее расположение.
– Eh bien, vous etes plus avance que qui cela soit, [Ну, так ты больше знаешь, чем кто бы то ни было.] – сказал князь Андрей.
– A! – сказал Пьер с недоуменьем, через очки глядя на князя Андрея. – Ну, как вы скажете насчет назначения Кутузова? – сказал он.
– Я очень рад был этому назначению, вот все, что я знаю, – сказал князь Андрей.
– Ну, а скажите, какое ваше мнение насчет Барклая де Толли? В Москве бог знает что говорили про него. Как вы судите о нем?
– Спроси вот у них, – сказал князь Андрей, указывая на офицеров.
Пьер с снисходительно вопросительной улыбкой, с которой невольно все обращались к Тимохину, посмотрел на него.
– Свет увидали, ваше сиятельство, как светлейший поступил, – робко и беспрестанно оглядываясь на своего полкового командира, сказал Тимохин.
– Отчего же так? – спросил Пьер.
– Да вот хоть бы насчет дров или кормов, доложу вам. Ведь мы от Свенцян отступали, не смей хворостины тронуть, или сенца там, или что. Ведь мы уходим, ему достается, не так ли, ваше сиятельство? – обратился он к своему князю, – а ты не смей. В нашем полку под суд двух офицеров отдали за этакие дела. Ну, как светлейший поступил, так насчет этого просто стало. Свет увидали…
– Так отчего же он запрещал?
Тимохин сконфуженно оглядывался, не понимая, как и что отвечать на такой вопрос. Пьер с тем же вопросом обратился к князю Андрею.
– А чтобы не разорять край, который мы оставляли неприятелю, – злобно насмешливо сказал князь Андрей. – Это очень основательно; нельзя позволять грабить край и приучаться войскам к мародерству. Ну и в Смоленске он тоже правильно рассудил, что французы могут обойти нас и что у них больше сил. Но он не мог понять того, – вдруг как бы вырвавшимся тонким голосом закричал князь Андрей, – но он не мог понять, что мы в первый раз дрались там за русскую землю, что в войсках был такой дух, какого никогда я не видал, что мы два дня сряду отбивали французов и что этот успех удесятерял наши силы. Он велел отступать, и все усилия и потери пропали даром. Он не думал об измене, он старался все сделать как можно лучше, он все обдумал; но от этого то он и не годится. Он не годится теперь именно потому, что он все обдумывает очень основательно и аккуратно, как и следует всякому немцу. Как бы тебе сказать… Ну, у отца твоего немец лакей, и он прекрасный лакей и удовлетворит всем его нуждам лучше тебя, и пускай он служит; но ежели отец при смерти болен, ты прогонишь лакея и своими непривычными, неловкими руками станешь ходить за отцом и лучше успокоишь его, чем искусный, но чужой человек. Так и сделали с Барклаем. Пока Россия была здорова, ей мог служить чужой, и был прекрасный министр, но как только она в опасности; нужен свой, родной человек. А у вас в клубе выдумали, что он изменник! Тем, что его оклеветали изменником, сделают только то, что потом, устыдившись своего ложного нарекания, из изменников сделают вдруг героем или гением, что еще будет несправедливее. Он честный и очень аккуратный немец…
– Однако, говорят, он искусный полководец, – сказал Пьер.
– Я не понимаю, что такое значит искусный полководец, – с насмешкой сказал князь Андрей.
– Искусный полководец, – сказал Пьер, – ну, тот, который предвидел все случайности… ну, угадал мысли противника.
– Да это невозможно, – сказал князь Андрей, как будто про давно решенное дело.
Пьер с удивлением посмотрел на него.
– Однако, – сказал он, – ведь говорят же, что война подобна шахматной игре.
– Да, – сказал князь Андрей, – только с тою маленькою разницей, что в шахматах над каждым шагом ты можешь думать сколько угодно, что ты там вне условий времени, и еще с той разницей, что конь всегда сильнее пешки и две пешки всегда сильнее одной, a на войне один батальон иногда сильнее дивизии, а иногда слабее роты. Относительная сила войск никому не может быть известна. Поверь мне, – сказал он, – что ежели бы что зависело от распоряжений штабов, то я бы был там и делал бы распоряжения, а вместо того я имею честь служить здесь, в полку вот с этими господами, и считаю, что от нас действительно будет зависеть завтрашний день, а не от них… Успех никогда не зависел и не будет зависеть ни от позиции, ни от вооружения, ни даже от числа; а уж меньше всего от позиции.
– А от чего же?
– От того чувства, которое есть во мне, в нем, – он указал на Тимохина, – в каждом солдате.
Князь Андрей взглянул на Тимохина, который испуганно и недоумевая смотрел на своего командира. В противность своей прежней сдержанной молчаливости князь Андрей казался теперь взволнованным. Он, видимо, не мог удержаться от высказывания тех мыслей, которые неожиданно приходили ему.
– Сражение выиграет тот, кто твердо решил его выиграть. Отчего мы под Аустерлицем проиграли сражение? У нас потеря была почти равная с французами, но мы сказали себе очень рано, что мы проиграли сражение, – и проиграли. А сказали мы это потому, что нам там незачем было драться: поскорее хотелось уйти с поля сражения. «Проиграли – ну так бежать!» – мы и побежали. Ежели бы до вечера мы не говорили этого, бог знает что бы было. А завтра мы этого не скажем. Ты говоришь: наша позиция, левый фланг слаб, правый фланг растянут, – продолжал он, – все это вздор, ничего этого нет. А что нам предстоит завтра? Сто миллионов самых разнообразных случайностей, которые будут решаться мгновенно тем, что побежали или побегут они или наши, что убьют того, убьют другого; а то, что делается теперь, – все это забава. Дело в том, что те, с кем ты ездил по позиции, не только не содействуют общему ходу дел, но мешают ему. Они заняты только своими маленькими интересами.
– В такую минуту? – укоризненно сказал Пьер.
– В такую минуту, – повторил князь Андрей, – для них это только такая минута, в которую можно подкопаться под врага и получить лишний крестик или ленточку. Для меня на завтра вот что: стотысячное русское и стотысячное французское войска сошлись драться, и факт в том, что эти двести тысяч дерутся, и кто будет злей драться и себя меньше жалеть, тот победит. И хочешь, я тебе скажу, что, что бы там ни было, что бы ни путали там вверху, мы выиграем сражение завтра. Завтра, что бы там ни было, мы выиграем сражение!
– Вот, ваше сиятельство, правда, правда истинная, – проговорил Тимохин. – Что себя жалеть теперь! Солдаты в моем батальоне, поверите ли, не стали водку, пить: не такой день, говорят. – Все помолчали.
Офицеры поднялись. Князь Андрей вышел с ними за сарай, отдавая последние приказания адъютанту. Когда офицеры ушли, Пьер подошел к князю Андрею и только что хотел начать разговор, как по дороге недалеко от сарая застучали копыта трех лошадей, и, взглянув по этому направлению, князь Андрей узнал Вольцогена с Клаузевицем, сопутствуемых казаком. Они близко проехали, продолжая разговаривать, и Пьер с Андреем невольно услыхали следующие фразы:
– Der Krieg muss im Raum verlegt werden. Der Ansicht kann ich nicht genug Preis geben, [Война должна быть перенесена в пространство. Это воззрение я не могу достаточно восхвалить (нем.) ] – говорил один.
– O ja, – сказал другой голос, – da der Zweck ist nur den Feind zu schwachen, so kann man gewiss nicht den Verlust der Privatpersonen in Achtung nehmen. [О да, так как цель состоит в том, чтобы ослабить неприятеля, то нельзя принимать во внимание потери частных лиц (нем.) ]
– O ja, [О да (нем.) ] – подтвердил первый голос.
– Да, im Raum verlegen, [перенести в пространство (нем.) ] – повторил, злобно фыркая носом, князь Андрей, когда они проехали. – Im Raum то [В пространстве (нем.) ] у меня остался отец, и сын, и сестра в Лысых Горах. Ему это все равно. Вот оно то, что я тебе говорил, – эти господа немцы завтра не выиграют сражение, а только нагадят, сколько их сил будет, потому что в его немецкой голове только рассуждения, не стоящие выеденного яйца, а в сердце нет того, что одно только и нужно на завтра, – то, что есть в Тимохине. Они всю Европу отдали ему и приехали нас учить – славные учители! – опять взвизгнул его голос.
– Так вы думаете, что завтрашнее сражение будет выиграно? – сказал Пьер.
– Да, да, – рассеянно сказал князь Андрей. – Одно, что бы я сделал, ежели бы имел власть, – начал он опять, – я не брал бы пленных. Что такое пленные? Это рыцарство. Французы разорили мой дом и идут разорить Москву, и оскорбили и оскорбляют меня всякую секунду. Они враги мои, они преступники все, по моим понятиям. И так же думает Тимохин и вся армия. Надо их казнить. Ежели они враги мои, то не могут быть друзьями, как бы они там ни разговаривали в Тильзите.
– Да, да, – проговорил Пьер, блестящими глазами глядя на князя Андрея, – я совершенно, совершенно согласен с вами!
Тот вопрос, который с Можайской горы и во весь этот день тревожил Пьера, теперь представился ему совершенно ясным и вполне разрешенным. Он понял теперь весь смысл и все значение этой войны и предстоящего сражения. Все, что он видел в этот день, все значительные, строгие выражения лиц, которые он мельком видел, осветились для него новым светом. Он понял ту скрытую (latente), как говорится в физике, теплоту патриотизма, которая была во всех тех людях, которых он видел, и которая объясняла ему то, зачем все эти люди спокойно и как будто легкомысленно готовились к смерти.
– Не брать пленных, – продолжал князь Андрей. – Это одно изменило бы всю войну и сделало бы ее менее жестокой. А то мы играли в войну – вот что скверно, мы великодушничаем и тому подобное. Это великодушничанье и чувствительность – вроде великодушия и чувствительности барыни, с которой делается дурнота, когда она видит убиваемого теленка; она так добра, что не может видеть кровь, но она с аппетитом кушает этого теленка под соусом. Нам толкуют о правах войны, о рыцарстве, о парламентерстве, щадить несчастных и так далее. Все вздор. Я видел в 1805 году рыцарство, парламентерство: нас надули, мы надули. Грабят чужие дома, пускают фальшивые ассигнации, да хуже всего – убивают моих детей, моего отца и говорят о правилах войны и великодушии к врагам. Не брать пленных, а убивать и идти на смерть! Кто дошел до этого так, как я, теми же страданиями…
Князь Андрей, думавший, что ему было все равно, возьмут ли или не возьмут Москву так, как взяли Смоленск, внезапно остановился в своей речи от неожиданной судороги, схватившей его за горло. Он прошелся несколько раз молча, но тлаза его лихорадочно блестели, и губа дрожала, когда он опять стал говорить:
– Ежели бы не было великодушничанья на войне, то мы шли бы только тогда, когда стоит того идти на верную смерть, как теперь. Тогда не было бы войны за то, что Павел Иваныч обидел Михаила Иваныча. А ежели война как теперь, так война. И тогда интенсивность войск была бы не та, как теперь. Тогда бы все эти вестфальцы и гессенцы, которых ведет Наполеон, не пошли бы за ним в Россию, и мы бы не ходили драться в Австрию и в Пруссию, сами не зная зачем. Война не любезность, а самое гадкое дело в жизни, и надо понимать это и не играть в войну. Надо принимать строго и серьезно эту страшную необходимость. Всё в этом: откинуть ложь, и война так война, а не игрушка. А то война – это любимая забава праздных и легкомысленных людей… Военное сословие самое почетное. А что такое война, что нужно для успеха в военном деле, какие нравы военного общества? Цель войны – убийство, орудия войны – шпионство, измена и поощрение ее, разорение жителей, ограбление их или воровство для продовольствия армии; обман и ложь, называемые военными хитростями; нравы военного сословия – отсутствие свободы, то есть дисциплина, праздность, невежество, жестокость, разврат, пьянство. И несмотря на то – это высшее сословие, почитаемое всеми. Все цари, кроме китайского, носят военный мундир, и тому, кто больше убил народа, дают большую награду… Сойдутся, как завтра, на убийство друг друга, перебьют, перекалечат десятки тысяч людей, а потом будут служить благодарственные молебны за то, что побили много люден (которых число еще прибавляют), и провозглашают победу, полагая, что чем больше побито людей, тем больше заслуга. Как бог оттуда смотрит и слушает их! – тонким, пискливым голосом прокричал князь Андрей. – Ах, душа моя, последнее время мне стало тяжело жить. Я вижу, что стал понимать слишком много. А не годится человеку вкушать от древа познания добра и зла… Ну, да не надолго! – прибавил он. – Однако ты спишь, да и мне пера, поезжай в Горки, – вдруг сказал князь Андрей.
– О нет! – отвечал Пьер, испуганно соболезнующими глазами глядя на князя Андрея.
– Поезжай, поезжай: перед сраженьем нужно выспаться, – повторил князь Андрей. Он быстро подошел к Пьеру, обнял его и поцеловал. – Прощай, ступай, – прокричал он. – Увидимся ли, нет… – и он, поспешно повернувшись, ушел в сарай.
Было уже темно, и Пьер не мог разобрать того выражения, которое было на лице князя Андрея, было ли оно злобно или нежно.
Пьер постоял несколько времени молча, раздумывая, пойти ли за ним или ехать домой. «Нет, ему не нужно! – решил сам собой Пьер, – и я знаю, что это наше последнее свидание». Он тяжело вздохнул и поехал назад в Горки.
Князь Андрей, вернувшись в сарай, лег на ковер, но не мог спать.
Он закрыл глаза. Одни образы сменялись другими. На одном он долго, радостно остановился. Он живо вспомнил один вечер в Петербурге. Наташа с оживленным, взволнованным лицом рассказывала ему, как она в прошлое лето, ходя за грибами, заблудилась в большом лесу. Она несвязно описывала ему и глушь леса, и свои чувства, и разговоры с пчельником, которого она встретила, и, всякую минуту прерываясь в своем рассказе, говорила: «Нет, не могу, я не так рассказываю; нет, вы не понимаете», – несмотря на то, что князь Андрей успокоивал ее, говоря, что он понимает, и действительно понимал все, что она хотела сказать. Наташа была недовольна своими словами, – она чувствовала, что не выходило то страстно поэтическое ощущение, которое она испытала в этот день и которое она хотела выворотить наружу. «Это такая прелесть был этот старик, и темно так в лесу… и такие добрые у него… нет, я не умею рассказать», – говорила она, краснея и волнуясь. Князь Андрей улыбнулся теперь той же радостной улыбкой, которой он улыбался тогда, глядя ей в глаза. «Я понимал ее, – думал князь Андрей. – Не только понимал, но эту то душевную силу, эту искренность, эту открытость душевную, эту то душу ее, которую как будто связывало тело, эту то душу я и любил в ней… так сильно, так счастливо любил…» И вдруг он вспомнил о том, чем кончилась его любовь. «Ему ничего этого не нужно было. Он ничего этого не видел и не понимал. Он видел в ней хорошенькую и свеженькую девочку, с которой он не удостоил связать свою судьбу. А я? И до сих пор он жив и весел».
Князь Андрей, как будто кто нибудь обжег его, вскочил и стал опять ходить перед сараем.


25 го августа, накануне Бородинского сражения, префект дворца императора французов m r de Beausset и полковник Fabvier приехали, первый из Парижа, второй из Мадрида, к императору Наполеону в его стоянку у Валуева.
Переодевшись в придворный мундир, m r de Beausset приказал нести впереди себя привезенную им императору посылку и вошел в первое отделение палатки Наполеона, где, переговариваясь с окружавшими его адъютантами Наполеона, занялся раскупориванием ящика.
Fabvier, не входя в палатку, остановился, разговорясь с знакомыми генералами, у входа в нее.
Император Наполеон еще не выходил из своей спальни и оканчивал свой туалет. Он, пофыркивая и покряхтывая, поворачивался то толстой спиной, то обросшей жирной грудью под щетку, которою камердинер растирал его тело. Другой камердинер, придерживая пальцем склянку, брызгал одеколоном на выхоленное тело императора с таким выражением, которое говорило, что он один мог знать, сколько и куда надо брызнуть одеколону. Короткие волосы Наполеона были мокры и спутаны на лоб. Но лицо его, хоть опухшее и желтое, выражало физическое удовольствие: «Allez ferme, allez toujours…» [Ну еще, крепче…] – приговаривал он, пожимаясь и покряхтывая, растиравшему камердинеру. Адъютант, вошедший в спальню с тем, чтобы доложить императору о том, сколько было во вчерашнем деле взято пленных, передав то, что нужно было, стоял у двери, ожидая позволения уйти. Наполеон, сморщась, взглянул исподлобья на адъютанта.
– Point de prisonniers, – повторил он слова адъютанта. – Il se font demolir. Tant pis pour l'armee russe, – сказал он. – Allez toujours, allez ferme, [Нет пленных. Они заставляют истреблять себя. Тем хуже для русской армии. Ну еще, ну крепче…] – проговорил он, горбатясь и подставляя свои жирные плечи.
– C'est bien! Faites entrer monsieur de Beausset, ainsi que Fabvier, [Хорошо! Пускай войдет де Боссе, и Фабвье тоже.] – сказал он адъютанту, кивнув головой.
– Oui, Sire, [Слушаю, государь.] – и адъютант исчез в дверь палатки. Два камердинера быстро одели его величество, и он, в гвардейском синем мундире, твердыми, быстрыми шагами вышел в приемную.
Боссе в это время торопился руками, устанавливая привезенный им подарок от императрицы на двух стульях, прямо перед входом императора. Но император так неожиданно скоро оделся и вышел, что он не успел вполне приготовить сюрприза.
Наполеон тотчас заметил то, что они делали, и догадался, что они были еще не готовы. Он не захотел лишить их удовольствия сделать ему сюрприз. Он притворился, что не видит господина Боссе, и подозвал к себе Фабвье. Наполеон слушал, строго нахмурившись и молча, то, что говорил Фабвье ему о храбрости и преданности его войск, дравшихся при Саламанке на другом конце Европы и имевших только одну мысль – быть достойными своего императора, и один страх – не угодить ему. Результат сражения был печальный. Наполеон делал иронические замечания во время рассказа Fabvier, как будто он не предполагал, чтобы дело могло идти иначе в его отсутствие.
– Я должен поправить это в Москве, – сказал Наполеон. – A tantot, [До свиданья.] – прибавил он и подозвал де Боссе, который в это время уже успел приготовить сюрприз, уставив что то на стульях, и накрыл что то покрывалом.
Де Боссе низко поклонился тем придворным французским поклоном, которым умели кланяться только старые слуги Бурбонов, и подошел, подавая конверт.
Наполеон весело обратился к нему и подрал его за ухо.
– Вы поспешили, очень рад. Ну, что говорит Париж? – сказал он, вдруг изменяя свое прежде строгое выражение на самое ласковое.
– Sire, tout Paris regrette votre absence, [Государь, весь Париж сожалеет о вашем отсутствии.] – как и должно, ответил де Боссе. Но хотя Наполеон знал, что Боссе должен сказать это или тому подобное, хотя он в свои ясные минуты знал, что это было неправда, ему приятно было это слышать от де Боссе. Он опять удостоил его прикосновения за ухо.
– Je suis fache, de vous avoir fait faire tant de chemin, [Очень сожалею, что заставил вас проехаться так далеко.] – сказал он.
– Sire! Je ne m'attendais pas a moins qu'a vous trouver aux portes de Moscou, [Я ожидал не менее того, как найти вас, государь, у ворот Москвы.] – сказал Боссе.
Наполеон улыбнулся и, рассеянно подняв голову, оглянулся направо. Адъютант плывущим шагом подошел с золотой табакеркой и подставил ее. Наполеон взял ее.
– Да, хорошо случилось для вас, – сказал он, приставляя раскрытую табакерку к носу, – вы любите путешествовать, через три дня вы увидите Москву. Вы, верно, не ждали увидать азиатскую столицу. Вы сделаете приятное путешествие.
Боссе поклонился с благодарностью за эту внимательность к его (неизвестной ему до сей поры) склонности путешествовать.
– А! это что? – сказал Наполеон, заметив, что все придворные смотрели на что то, покрытое покрывалом. Боссе с придворной ловкостью, не показывая спины, сделал вполуоборот два шага назад и в одно и то же время сдернул покрывало и проговорил:
– Подарок вашему величеству от императрицы.
Это был яркими красками написанный Жераром портрет мальчика, рожденного от Наполеона и дочери австрийского императора, которого почему то все называли королем Рима.
Весьма красивый курчавый мальчик, со взглядом, похожим на взгляд Христа в Сикстинской мадонне, изображен был играющим в бильбоке. Шар представлял земной шар, а палочка в другой руке изображала скипетр.
Хотя и не совсем ясно было, что именно хотел выразить живописец, представив так называемого короля Рима протыкающим земной шар палочкой, но аллегория эта, так же как и всем видевшим картину в Париже, так и Наполеону, очевидно, показалась ясною и весьма понравилась.
– Roi de Rome, [Римский король.] – сказал он, грациозным жестом руки указывая на портрет. – Admirable! [Чудесно!] – С свойственной итальянцам способностью изменять произвольно выражение лица, он подошел к портрету и сделал вид задумчивой нежности. Он чувствовал, что то, что он скажет и сделает теперь, – есть история. И ему казалось, что лучшее, что он может сделать теперь, – это то, чтобы он с своим величием, вследствие которого сын его в бильбоке играл земным шаром, чтобы он выказал, в противоположность этого величия, самую простую отеческую нежность. Глаза его отуманились, он подвинулся, оглянулся на стул (стул подскочил под него) и сел на него против портрета. Один жест его – и все на цыпочках вышли, предоставляя самому себе и его чувству великого человека.
Посидев несколько времени и дотронувшись, сам не зная для чего, рукой до шероховатости блика портрета, он встал и опять позвал Боссе и дежурного. Он приказал вынести портрет перед палатку, с тем, чтобы не лишить старую гвардию, стоявшую около его палатки, счастья видеть римского короля, сына и наследника их обожаемого государя.
Как он и ожидал, в то время как он завтракал с господином Боссе, удостоившимся этой чести, перед палаткой слышались восторженные клики сбежавшихся к портрету офицеров и солдат старой гвардии.
– Vive l'Empereur! Vive le Roi de Rome! Vive l'Empereur! [Да здравствует император! Да здравствует римский король!] – слышались восторженные голоса.
После завтрака Наполеон, в присутствии Боссе, продиктовал свой приказ по армии.
– Courte et energique! [Короткий и энергический!] – проговорил Наполеон, когда он прочел сам сразу без поправок написанную прокламацию. В приказе было:
«Воины! Вот сражение, которого вы столько желали. Победа зависит от вас. Она необходима для нас; она доставит нам все нужное: удобные квартиры и скорое возвращение в отечество. Действуйте так, как вы действовали при Аустерлице, Фридланде, Витебске и Смоленске. Пусть позднейшее потомство с гордостью вспомнит о ваших подвигах в сей день. Да скажут о каждом из вас: он был в великой битве под Москвою!»
– De la Moskowa! [Под Москвою!] – повторил Наполеон, и, пригласив к своей прогулке господина Боссе, любившего путешествовать, он вышел из палатки к оседланным лошадям.
– Votre Majeste a trop de bonte, [Вы слишком добры, ваше величество,] – сказал Боссе на приглашение сопутствовать императору: ему хотелось спать и он не умел и боялся ездить верхом.
Но Наполеон кивнул головой путешественнику, и Боссе должен был ехать. Когда Наполеон вышел из палатки, крики гвардейцев пред портретом его сына еще более усилились. Наполеон нахмурился.
– Снимите его, – сказал он, грациозно величественным жестом указывая на портрет. – Ему еще рано видеть поле сражения.
Боссе, закрыв глаза и склонив голову, глубоко вздохнул, этим жестом показывая, как он умел ценить и понимать слова императора.


Весь этот день 25 августа, как говорят его историки, Наполеон провел на коне, осматривая местность, обсуживая планы, представляемые ему его маршалами, и отдавая лично приказания своим генералам.
Первоначальная линия расположения русских войск по Ко лоче была переломлена, и часть этой линии, именно левый фланг русских, вследствие взятия Шевардинского редута 24 го числа, была отнесена назад. Эта часть линии была не укреплена, не защищена более рекою, и перед нею одною было более открытое и ровное место. Очевидно было для всякого военного и невоенного, что эту часть линии и должно было атаковать французам. Казалось, что для этого не нужно было много соображений, не нужно было такой заботливости и хлопотливости императора и его маршалов и вовсе не нужно той особенной высшей способности, называемой гениальностью, которую так любят приписывать Наполеону; но историки, впоследствии описывавшие это событие, и люди, тогда окружавшие Наполеона, и он сам думали иначе.
Наполеон ездил по полю, глубокомысленно вглядывался в местность, сам с собой одобрительно или недоверчиво качал головой и, не сообщая окружавшим его генералам того глубокомысленного хода, который руководил его решеньями, передавал им только окончательные выводы в форме приказаний. Выслушав предложение Даву, называемого герцогом Экмюльским, о том, чтобы обойти левый фланг русских, Наполеон сказал, что этого не нужно делать, не объясняя, почему это было не нужно. На предложение же генерала Компана (который должен был атаковать флеши), провести свою дивизию лесом, Наполеон изъявил свое согласие, несмотря на то, что так называемый герцог Эльхингенский, то есть Ней, позволил себе заметить, что движение по лесу опасно и может расстроить дивизию.
Осмотрев местность против Шевардинского редута, Наполеон подумал несколько времени молча и указал на места, на которых должны были быть устроены к завтрему две батареи для действия против русских укреплений, и места, где рядом с ними должна была выстроиться полевая артиллерия.
Отдав эти и другие приказания, он вернулся в свою ставку, и под его диктовку была написана диспозиция сражения.
Диспозиция эта, про которую с восторгом говорят французские историки и с глубоким уважением другие историки, была следующая:
«С рассветом две новые батареи, устроенные в ночи, на равнине, занимаемой принцем Экмюльским, откроют огонь по двум противостоящим батареям неприятельским.
В это же время начальник артиллерии 1 го корпуса, генерал Пернетти, с 30 ю орудиями дивизии Компана и всеми гаубицами дивизии Дессе и Фриана, двинется вперед, откроет огонь и засыплет гранатами неприятельскую батарею, против которой будут действовать!
24 орудия гвардейской артиллерии,
30 орудий дивизии Компана
и 8 орудий дивизии Фриана и Дессе,
Всего – 62 орудия.
Начальник артиллерии 3 го корпуса, генерал Фуше, поставит все гаубицы 3 го и 8 го корпусов, всего 16, по флангам батареи, которая назначена обстреливать левое укрепление, что составит против него вообще 40 орудий.
Генерал Сорбье должен быть готов по первому приказанию вынестись со всеми гаубицами гвардейской артиллерии против одного либо другого укрепления.
В продолжение канонады князь Понятовский направится на деревню, в лес и обойдет неприятельскую позицию.
Генерал Компан двинется чрез лес, чтобы овладеть первым укреплением.
По вступлении таким образом в бой будут даны приказания соответственно действиям неприятеля.
Канонада на левом фланге начнется, как только будет услышана канонада правого крыла. Стрелки дивизии Морана и дивизии вице короля откроют сильный огонь, увидя начало атаки правого крыла.
Вице король овладеет деревней [Бородиным] и перейдет по своим трем мостам, следуя на одной высоте с дивизиями Морана и Жерара, которые, под его предводительством, направятся к редуту и войдут в линию с прочими войсками армии.
Все это должно быть исполнено в порядке (le tout se fera avec ordre et methode), сохраняя по возможности войска в резерве.
В императорском лагере, близ Можайска, 6 го сентября, 1812 года».
Диспозиция эта, весьма неясно и спутанно написанная, – ежели позволить себе без религиозного ужаса к гениальности Наполеона относиться к распоряжениям его, – заключала в себе четыре пункта – четыре распоряжения. Ни одно из этих распоряжений не могло быть и не было исполнено.
В диспозиции сказано, первое: чтобы устроенные на выбранном Наполеоном месте батареи с имеющими выравняться с ними орудиями Пернетти и Фуше, всего сто два орудия, открыли огонь и засыпали русские флеши и редут снарядами. Это не могло быть сделано, так как с назначенных Наполеоном мест снаряды не долетали до русских работ, и эти сто два орудия стреляли по пустому до тех пор, пока ближайший начальник, противно приказанию Наполеона, не выдвинул их вперед.
Второе распоряжение состояло в том, чтобы Понятовский, направясь на деревню в лес, обошел левое крыло русских. Это не могло быть и не было сделано потому, что Понятовский, направясь на деревню в лес, встретил там загораживающего ему дорогу Тучкова и не мог обойти и не обошел русской позиции.
Третье распоряжение: Генерал Компан двинется в лес, чтоб овладеть первым укреплением. Дивизия Компана не овладела первым укреплением, а была отбита, потому что, выходя из леса, она должна была строиться под картечным огнем, чего не знал Наполеон.
Четвертое: Вице король овладеет деревнею (Бородиным) и перейдет по своим трем мостам, следуя на одной высоте с дивизиями Марана и Фриана (о которых не сказано: куда и когда они будут двигаться), которые под его предводительством направятся к редуту и войдут в линию с прочими войсками.
Сколько можно понять – если не из бестолкового периода этого, то из тех попыток, которые деланы были вице королем исполнить данные ему приказания, – он должен был двинуться через Бородино слева на редут, дивизии же Морана и Фриана должны были двинуться одновременно с фронта.
Все это, так же как и другие пункты диспозиции, не было и не могло быть исполнено. Пройдя Бородино, вице король был отбит на Колоче и не мог пройти дальше; дивизии же Морана и Фриана не взяли редута, а были отбиты, и редут уже в конце сражения был захвачен кавалерией (вероятно, непредвиденное дело для Наполеона и неслыханное). Итак, ни одно из распоряжений диспозиции не было и не могло быть исполнено. Но в диспозиции сказано, что по вступлении таким образом в бой будут даны приказания, соответственные действиям неприятеля, и потому могло бы казаться, что во время сражения будут сделаны Наполеоном все нужные распоряжения; но этого не было и не могло быть потому, что во все время сражения Наполеон находился так далеко от него, что (как это и оказалось впоследствии) ход сражения ему не мог быть известен и ни одно распоряжение его во время сражения не могло быть исполнено.


Многие историки говорят, что Бородинское сражение не выиграно французами потому, что у Наполеона был насморк, что ежели бы у него не было насморка, то распоряжения его до и во время сражения были бы еще гениальнее, и Россия бы погибла, et la face du monde eut ete changee. [и облик мира изменился бы.] Для историков, признающих то, что Россия образовалась по воле одного человека – Петра Великого, и Франция из республики сложилась в империю, и французские войска пошли в Россию по воле одного человека – Наполеона, такое рассуждение, что Россия осталась могущественна потому, что у Наполеона был большой насморк 26 го числа, такое рассуждение для таких историков неизбежно последовательно.
Ежели от воли Наполеона зависело дать или не дать Бородинское сражение и от его воли зависело сделать такое или другое распоряжение, то очевидно, что насморк, имевший влияние на проявление его воли, мог быть причиной спасения России и что поэтому тот камердинер, который забыл подать Наполеону 24 го числа непромокаемые сапоги, был спасителем России. На этом пути мысли вывод этот несомненен, – так же несомненен, как тот вывод, который, шутя (сам не зная над чем), делал Вольтер, говоря, что Варфоломеевская ночь произошла от расстройства желудка Карла IX. Но для людей, не допускающих того, чтобы Россия образовалась по воле одного человека – Петра I, и чтобы Французская империя сложилась и война с Россией началась по воле одного человека – Наполеона, рассуждение это не только представляется неверным, неразумным, но и противным всему существу человеческому. На вопрос о том, что составляет причину исторических событий, представляется другой ответ, заключающийся в том, что ход мировых событий предопределен свыше, зависит от совпадения всех произволов людей, участвующих в этих событиях, и что влияние Наполеонов на ход этих событий есть только внешнее и фиктивное.
Как ни странно кажется с первого взгляда предположение, что Варфоломеевская ночь, приказанье на которую отдано Карлом IX, произошла не по его воле, а что ему только казалось, что он велел это сделать, и что Бородинское побоище восьмидесяти тысяч человек произошло не по воле Наполеона (несмотря на то, что он отдавал приказания о начале и ходе сражения), а что ему казалось только, что он это велел, – как ни странно кажется это предположение, но человеческое достоинство, говорящее мне, что всякий из нас ежели не больше, то никак не меньше человек, чем великий Наполеон, велит допустить это решение вопроса, и исторические исследования обильно подтверждают это предположение.
В Бородинском сражении Наполеон ни в кого не стрелял и никого не убил. Все это делали солдаты. Стало быть, не он убивал людей.
Солдаты французской армии шли убивать русских солдат в Бородинском сражении не вследствие приказания Наполеона, но по собственному желанию. Вся армия: французы, итальянцы, немцы, поляки – голодные, оборванные и измученные походом, – в виду армии, загораживавшей от них Москву, чувствовали, что le vin est tire et qu'il faut le boire. [вино откупорено и надо выпить его.] Ежели бы Наполеон запретил им теперь драться с русскими, они бы его убили и пошли бы драться с русскими, потому что это было им необходимо.
Когда они слушали приказ Наполеона, представлявшего им за их увечья и смерть в утешение слова потомства о том, что и они были в битве под Москвою, они кричали «Vive l'Empereur!» точно так же, как они кричали «Vive l'Empereur!» при виде изображения мальчика, протыкающего земной шар палочкой от бильбоке; точно так же, как бы они кричали «Vive l'Empereur!» при всякой бессмыслице, которую бы им сказали. Им ничего больше не оставалось делать, как кричать «Vive l'Empereur!» и идти драться, чтобы найти пищу и отдых победителей в Москве. Стало быть, не вследствие приказания Наполеона они убивали себе подобных.
И не Наполеон распоряжался ходом сраженья, потому что из диспозиции его ничего не было исполнено и во время сражения он не знал про то, что происходило впереди его. Стало быть, и то, каким образом эти люди убивали друг друга, происходило не по воле Наполеона, а шло независимо от него, по воле сотен тысяч людей, участвовавших в общем деле. Наполеону казалось только, что все дело происходило по воле его. И потому вопрос о том, был ли или не был у Наполеона насморк, не имеет для истории большего интереса, чем вопрос о насморке последнего фурштатского солдата.
Тем более 26 го августа насморк Наполеона не имел значения, что показания писателей о том, будто вследствие насморка Наполеона его диспозиция и распоряжения во время сражения были не так хороши, как прежние, – совершенно несправедливы.
Выписанная здесь диспозиция нисколько не была хуже, а даже лучше всех прежних диспозиций, по которым выигрывались сражения. Мнимые распоряжения во время сражения были тоже не хуже прежних, а точно такие же, как и всегда. Но диспозиция и распоряжения эти кажутся только хуже прежних потому, что Бородинское сражение было первое, которого не выиграл Наполеон. Все самые прекрасные и глубокомысленные диспозиции и распоряжения кажутся очень дурными, и каждый ученый военный с значительным видом критикует их, когда сражение по ним не выиграно, и самью плохие диспозиции и распоряжения кажутся очень хорошими, и серьезные люди в целых томах доказывают достоинства плохих распоряжений, когда по ним выиграно сражение.
Диспозиция, составленная Вейротером в Аустерлицком сражении, была образец совершенства в сочинениях этого рода, но ее все таки осудили, осудили за ее совершенство, за слишком большую подробность.
Наполеон в Бородинском сражении исполнял свое дело представителя власти так же хорошо, и еще лучше, чем в других сражениях. Он не сделал ничего вредного для хода сражения; он склонялся на мнения более благоразумные; он не путал, не противоречил сам себе, не испугался и не убежал с поля сражения, а с своим большим тактом и опытом войны спокойно и достойно исполнял свою роль кажущегося начальствованья.


Вернувшись после второй озабоченной поездки по линии, Наполеон сказал:
– Шахматы поставлены, игра начнется завтра.
Велев подать себе пуншу и призвав Боссе, он начал с ним разговор о Париже, о некоторых изменениях, которые он намерен был сделать в maison de l'imperatrice [в придворном штате императрицы], удивляя префекта своею памятливостью ко всем мелким подробностям придворных отношений.
Он интересовался пустяками, шутил о любви к путешествиям Боссе и небрежно болтал так, как это делает знаменитый, уверенный и знающий свое дело оператор, в то время как он засучивает рукава и надевает фартук, а больного привязывают к койке: «Дело все в моих руках и в голове, ясно и определенно. Когда надо будет приступить к делу, я сделаю его, как никто другой, а теперь могу шутить, и чем больше я шучу и спокоен, тем больше вы должны быть уверены, спокойны и удивлены моему гению».
Окончив свой второй стакан пунша, Наполеон пошел отдохнуть пред серьезным делом, которое, как ему казалось, предстояло ему назавтра.
Он так интересовался этим предстоящим ему делом, что не мог спать и, несмотря на усилившийся от вечерней сырости насморк, в три часа ночи, громко сморкаясь, вышел в большое отделение палатки. Он спросил о том, не ушли ли русские? Ему отвечали, что неприятельские огни всё на тех же местах. Он одобрительно кивнул головой.
Дежурный адъютант вошел в палатку.
– Eh bien, Rapp, croyez vous, que nous ferons do bonnes affaires aujourd'hui? [Ну, Рапп, как вы думаете: хороши ли будут нынче наши дела?] – обратился он к нему.
– Sans aucun doute, Sire, [Без всякого сомнения, государь,] – отвечал Рапп.
Наполеон посмотрел на него.
– Vous rappelez vous, Sire, ce que vous m'avez fait l'honneur de dire a Smolensk, – сказал Рапп, – le vin est tire, il faut le boire. [Вы помните ли, сударь, те слова, которые вы изволили сказать мне в Смоленске, вино откупорено, надо его пить.]
Наполеон нахмурился и долго молча сидел, опустив голову на руку.
– Cette pauvre armee, – сказал он вдруг, – elle a bien diminue depuis Smolensk. La fortune est une franche courtisane, Rapp; je le disais toujours, et je commence a l'eprouver. Mais la garde, Rapp, la garde est intacte? [Бедная армия! она очень уменьшилась от Смоленска. Фортуна настоящая распутница, Рапп. Я всегда это говорил и начинаю испытывать. Но гвардия, Рапп, гвардия цела?] – вопросительно сказал он.
– Oui, Sire, [Да, государь.] – отвечал Рапп.
Наполеон взял пастильку, положил ее в рот и посмотрел на часы. Спать ему не хотелось, до утра было еще далеко; а чтобы убить время, распоряжений никаких нельзя уже было делать, потому что все были сделаны и приводились теперь в исполнение.
– A t on distribue les biscuits et le riz aux regiments de la garde? [Роздали ли сухари и рис гвардейцам?] – строго спросил Наполеон.
– Oui, Sire. [Да, государь.]
– Mais le riz? [Но рис?]
Рапп отвечал, что он передал приказанья государя о рисе, но Наполеон недовольно покачал головой, как будто он не верил, чтобы приказание его было исполнено. Слуга вошел с пуншем. Наполеон велел подать другой стакан Раппу и молча отпивал глотки из своего.
– У меня нет ни вкуса, ни обоняния, – сказал он, принюхиваясь к стакану. – Этот насморк надоел мне. Они толкуют про медицину. Какая медицина, когда они не могут вылечить насморка? Корвизар дал мне эти пастильки, но они ничего не помогают. Что они могут лечить? Лечить нельзя. Notre corps est une machine a vivre. Il est organise pour cela, c'est sa nature; laissez y la vie a son aise, qu'elle s'y defende elle meme: elle fera plus que si vous la paralysiez en l'encombrant de remedes. Notre corps est comme une montre parfaite qui doit aller un certain temps; l'horloger n'a pas la faculte de l'ouvrir, il ne peut la manier qu'a tatons et les yeux bandes. Notre corps est une machine a vivre, voila tout. [Наше тело есть машина для жизни. Оно для этого устроено. Оставьте в нем жизнь в покое, пускай она сама защищается, она больше сделает одна, чем когда вы ей будете мешать лекарствами. Наше тело подобно часам, которые должны идти известное время; часовщик не может открыть их и только ощупью и с завязанными глазами может управлять ими. Наше тело есть машина для жизни. Вот и все.] – И как будто вступив на путь определений, definitions, которые любил Наполеон, он неожиданно сделал новое определение. – Вы знаете ли, Рапп, что такое военное искусство? – спросил он. – Искусство быть сильнее неприятеля в известный момент. Voila tout. [Вот и все.]
Рапп ничего не ответил.
– Demainnous allons avoir affaire a Koutouzoff! [Завтра мы будем иметь дело с Кутузовым!] – сказал Наполеон. – Посмотрим! Помните, в Браунау он командовал армией и ни разу в три недели не сел на лошадь, чтобы осмотреть укрепления. Посмотрим!
Он поглядел на часы. Было еще только четыре часа. Спать не хотелось, пунш был допит, и делать все таки было нечего. Он встал, прошелся взад и вперед, надел теплый сюртук и шляпу и вышел из палатки. Ночь была темная и сырая; чуть слышная сырость падала сверху. Костры не ярко горели вблизи, во французской гвардии, и далеко сквозь дым блестели по русской линии. Везде было тихо, и ясно слышались шорох и топот начавшегося уже движения французских войск для занятия позиции.
Наполеон прошелся перед палаткой, посмотрел на огни, прислушался к топоту и, проходя мимо высокого гвардейца в мохнатой шапке, стоявшего часовым у его палатки и, как черный столб, вытянувшегося при появлении императора, остановился против него.
– С которого года в службе? – спросил он с той привычной аффектацией грубой и ласковой воинственности, с которой он всегда обращался с солдатами. Солдат отвечал ему.
– Ah! un des vieux! [А! из стариков!] Получили рис в полк?
– Получили, ваше величество.
Наполеон кивнул головой и отошел от него.

В половине шестого Наполеон верхом ехал к деревне Шевардину.
Начинало светать, небо расчистило, только одна туча лежала на востоке. Покинутые костры догорали в слабом свете утра.
Вправо раздался густой одинокий пушечный выстрел, пронесся и замер среди общей тишины. Прошло несколько минут. Раздался второй, третий выстрел, заколебался воздух; четвертый, пятый раздались близко и торжественно где то справа.
Еще не отзвучали первые выстрелы, как раздались еще другие, еще и еще, сливаясь и перебивая один другой.
Наполеон подъехал со свитой к Шевардинскому редуту и слез с лошади. Игра началась.


Вернувшись от князя Андрея в Горки, Пьер, приказав берейтору приготовить лошадей и рано утром разбудить его, тотчас же заснул за перегородкой, в уголке, который Борис уступил ему.
Когда Пьер совсем очнулся на другое утро, в избе уже никого не было. Стекла дребезжали в маленьких окнах. Берейтор стоял, расталкивая его.
– Ваше сиятельство, ваше сиятельство, ваше сиятельство… – упорно, не глядя на Пьера и, видимо, потеряв надежду разбудить его, раскачивая его за плечо, приговаривал берейтор.
– Что? Началось? Пора? – заговорил Пьер, проснувшись.
– Изволите слышать пальбу, – сказал берейтор, отставной солдат, – уже все господа повышли, сами светлейшие давно проехали.
Пьер поспешно оделся и выбежал на крыльцо. На дворе было ясно, свежо, росисто и весело. Солнце, только что вырвавшись из за тучи, заслонявшей его, брызнуло до половины переломленными тучей лучами через крыши противоположной улицы, на покрытую росой пыль дороги, на стены домов, на окна забора и на лошадей Пьера, стоявших у избы. Гул пушек яснее слышался на дворе. По улице прорысил адъютант с казаком.
– Пора, граф, пора! – прокричал адъютант.
Приказав вести за собой лошадь, Пьер пошел по улице к кургану, с которого он вчера смотрел на поле сражения. На кургане этом была толпа военных, и слышался французский говор штабных, и виднелась седая голова Кутузова с его белой с красным околышем фуражкой и седым затылком, утонувшим в плечи. Кутузов смотрел в трубу вперед по большой дороге.
Войдя по ступенькам входа на курган, Пьер взглянул впереди себя и замер от восхищенья перед красотою зрелища. Это была та же панорама, которою он любовался вчера с этого кургана; но теперь вся эта местность была покрыта войсками и дымами выстрелов, и косые лучи яркого солнца, поднимавшегося сзади, левее Пьера, кидали на нее в чистом утреннем воздухе пронизывающий с золотым и розовым оттенком свет и темные, длинные тени. Дальние леса, заканчивающие панораму, точно высеченные из какого то драгоценного желто зеленого камня, виднелись своей изогнутой чертой вершин на горизонте, и между ними за Валуевым прорезывалась большая Смоленская дорога, вся покрытая войсками. Ближе блестели золотые поля и перелески. Везде – спереди, справа и слева – виднелись войска. Все это было оживленно, величественно и неожиданно; но то, что более всего поразило Пьера, – это был вид самого поля сражения, Бородина и лощины над Колочею по обеим сторонам ее.
Над Колочею, в Бородине и по обеим сторонам его, особенно влево, там, где в болотистых берегах Во йна впадает в Колочу, стоял тот туман, который тает, расплывается и просвечивает при выходе яркого солнца и волшебно окрашивает и очерчивает все виднеющееся сквозь него. К этому туману присоединялся дым выстрелов, и по этому туману и дыму везде блестели молнии утреннего света – то по воде, то по росе, то по штыкам войск, толпившихся по берегам и в Бородине. Сквозь туман этот виднелась белая церковь, кое где крыши изб Бородина, кое где сплошные массы солдат, кое где зеленые ящики, пушки. И все это двигалось или казалось движущимся, потому что туман и дым тянулись по всему этому пространству. Как в этой местности низов около Бородина, покрытых туманом, так и вне его, выше и особенно левее по всей линии, по лесам, по полям, в низах, на вершинах возвышений, зарождались беспрестанно сами собой, из ничего, пушечные, то одинокие, то гуртовые, то редкие, то частые клубы дымов, которые, распухая, разрастаясь, клубясь, сливаясь, виднелись по всему этому пространству.
Эти дымы выстрелов и, странно сказать, звуки их производили главную красоту зрелища.
Пуфф! – вдруг виднелся круглый, плотный, играющий лиловым, серым и молочно белым цветами дым, и бумм! – раздавался через секунду звук этого дыма.
«Пуф пуф» – поднимались два дыма, толкаясь и сливаясь; и «бум бум» – подтверждали звуки то, что видел глаз.
Пьер оглядывался на первый дым, который он оставил округлым плотным мячиком, и уже на месте его были шары дыма, тянущегося в сторону, и пуф… (с остановкой) пуф пуф – зарождались еще три, еще четыре, и на каждый, с теми же расстановками, бум… бум бум бум – отвечали красивые, твердые, верные звуки. Казалось то, что дымы эти бежали, то, что они стояли, и мимо них бежали леса, поля и блестящие штыки. С левой стороны, по полям и кустам, беспрестанно зарождались эти большие дымы с своими торжественными отголосками, и ближе еще, по низам и лесам, вспыхивали маленькие, не успевавшие округляться дымки ружей и точно так же давали свои маленькие отголоски. Трах та та тах – трещали ружья хотя и часто, но неправильно и бедно в сравнении с орудийными выстрелами.
Пьеру захотелось быть там, где были эти дымы, эти блестящие штыки и пушки, это движение, эти звуки. Он оглянулся на Кутузова и на его свиту, чтобы сверить свое впечатление с другими. Все точно так же, как и он, и, как ему казалось, с тем же чувством смотрели вперед, на поле сражения. На всех лицах светилась теперь та скрытая теплота (chaleur latente) чувства, которое Пьер замечал вчера и которое он понял совершенно после своего разговора с князем Андреем.
– Поезжай, голубчик, поезжай, Христос с тобой, – говорил Кутузов, не спуская глаз с поля сражения, генералу, стоявшему подле него.
Выслушав приказание, генерал этот прошел мимо Пьера, к сходу с кургана.
– К переправе! – холодно и строго сказал генерал в ответ на вопрос одного из штабных, куда он едет. «И я, и я», – подумал Пьер и пошел по направлению за генералом.
Генерал садился на лошадь, которую подал ему казак. Пьер подошел к своему берейтору, державшему лошадей. Спросив, которая посмирнее, Пьер взлез на лошадь, схватился за гриву, прижал каблуки вывернутых ног к животу лошади и, чувствуя, что очки его спадают и что он не в силах отвести рук от гривы и поводьев, поскакал за генералом, возбуждая улыбки штабных, с кургана смотревших на него.


Генерал, за которым скакал Пьер, спустившись под гору, круто повернул влево, и Пьер, потеряв его из вида, вскакал в ряды пехотных солдат, шедших впереди его. Он пытался выехать из них то вправо, то влево; но везде были солдаты, с одинаково озабоченными лицами, занятыми каким то невидным, но, очевидно, важным делом. Все с одинаково недовольно вопросительным взглядом смотрели на этого толстого человека в белой шляпе, неизвестно для чего топчущего их своею лошадью.
– Чего ездит посерёд батальона! – крикнул на него один. Другой толконул прикладом его лошадь, и Пьер, прижавшись к луке и едва удерживая шарахнувшуюся лошадь, выскакал вперед солдат, где было просторнее.
Впереди его был мост, а у моста, стреляя, стояли другие солдаты. Пьер подъехал к ним. Сам того не зная, Пьер заехал к мосту через Колочу, который был между Горками и Бородиным и который в первом действии сражения (заняв Бородино) атаковали французы. Пьер видел, что впереди его был мост и что с обеих сторон моста и на лугу, в тех рядах лежащего сена, которые он заметил вчера, в дыму что то делали солдаты; но, несмотря на неумолкающую стрельбу, происходившую в этом месте, он никак не думал, что тут то и было поле сражения. Он не слыхал звуков пуль, визжавших со всех сторон, и снарядов, перелетавших через него, не видал неприятеля, бывшего на той стороне реки, и долго не видал убитых и раненых, хотя многие падали недалеко от него. С улыбкой, не сходившей с его лица, он оглядывался вокруг себя.
– Что ездит этот перед линией? – опять крикнул на него кто то.
– Влево, вправо возьми, – кричали ему. Пьер взял вправо и неожиданно съехался с знакомым ему адъютантом генерала Раевского. Адъютант этот сердито взглянул на Пьера, очевидно, сбираясь тоже крикнуть на него, но, узнав его, кивнул ему головой.
– Вы как тут? – проговорил он и поскакал дальше.
Пьер, чувствуя себя не на своем месте и без дела, боясь опять помешать кому нибудь, поскакал за адъютантом.
– Это здесь, что же? Можно мне с вами? – спрашивал он.
– Сейчас, сейчас, – отвечал адъютант и, подскакав к толстому полковнику, стоявшему на лугу, что то передал ему и тогда уже обратился к Пьеру.
– Вы зачем сюда попали, граф? – сказал он ему с улыбкой. – Все любопытствуете?
– Да, да, – сказал Пьер. Но адъютант, повернув лошадь, ехал дальше.
– Здесь то слава богу, – сказал адъютант, – но на левом фланге у Багратиона ужасная жарня идет.
– Неужели? – спросил Пьер. – Это где же?
– Да вот поедемте со мной на курган, от нас видно. А у нас на батарее еще сносно, – сказал адъютант. – Что ж, едете?
– Да, я с вами, – сказал Пьер, глядя вокруг себя и отыскивая глазами своего берейтора. Тут только в первый раз Пьер увидал раненых, бредущих пешком и несомых на носилках. На том самом лужке с пахучими рядами сена, по которому он проезжал вчера, поперек рядов, неловко подвернув голову, неподвижно лежал один солдат с свалившимся кивером. – А этого отчего не подняли? – начал было Пьер; но, увидав строгое лицо адъютанта, оглянувшегося в ту же сторону, он замолчал.