Бои за Грозный (1996)

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Бои за Грозный (1996)
Основной конфликт: Первая чеченская война
Дата

622 августа 1996 года

Место

Чечня, Россия

Итог

Победа ЧРИ

Противники
Чеченская Республика Ичкерия Чеченская Республика Ичкерия

Отряд Хаттаба (Арабские моджахеды)

Россия Россия
Командующие
Аслан Масхадов
Шамиль Басаев
Руслан Гелаев
Ваха Арсанов
Асламбек Исмаилов
Хизир Хачукаев
Амир ибн аль-Хаттаб
Константин Пуликовский
Вячеслав Овчинников
Саид-Магомед Какиев
Алу Алханов
Доку Завгаев
Силы сторон
Чеченские боевики:

1500—2000[1]

Внутренние войска: 6000[2]
Потери
См. ниже неизвестно
Общие потери
[3]
 История Чечни

История Чечни в Средние века

Вайнахи

Чеченцы

Тейп

Тукхум

Чечня и Российская империя

Кавказская война

Северо-Кавказский имамат

Терская область

Терские казаки

Чечня в Гражданскую войну

Горская республика (1917—1919)

Терская Советская Республика (1918—1919)

Северо-Кавказская Советская Республика (1918)

Северо-Кавказский эмират (1919—1920)

Горская АССР (1921—1924)

Чеченский национальный округ (1920—1922)

Чечня в СССР

Чеченская автономная область (1922—1934)

Чечено-Ингушская АССР (1934—1944)

Депортация чеченцев и ингушей (1944)

Грозненская область (1944—1957)

Чечено-Ингушская АССР (1957—1991)

Чечня после распада СССР

Чеченская Республика Ичкерия (1991—2000)

Первая чеченская война (1994—1996)

Хасавюртовские соглашения (1996)

Межвоенный кризис (1996—1999)

Вторая чеченская война (1999—2009)

Чеченская республика (с 2000)


Портал «Чечня»

Бои за Грозный (1996) — штурм Грозного отрядами чеченских боевиков в августе 1996 года, в ходе которого подразделения Вооружённых сил России, находящиеся в городе, вели тяжёлые бои в Грозном, потеряв контроль над большей частью города. Чеченскими отрядами были атакованы одновременно с Грозным и другие крупнейшие города республики — Аргун и Гудермес. Притом, если в Аргуне федеральным силам удалось удержать только здание комендатуры и территорию завода, где располагался 303-й Отдельный батальон 101-й бригады, то Гудермес был сдан ими вообще без боя[1]. После этого между представителями Российской Федерации и непризнанной Чеченской Республики Ичкерии были заключены Хасавюртовские соглашения, положившие конец первой чеченской войне.





Численность боевиков

Общая списочная численность подразделений, вошедших в чеченскую столицу, по одним данным, составляла всего 850 боевиков (по словам Масхадова)[4]; по другим — 1,5—2 тыс. бойцов[1]. Общее руководство осуществлял Аслан Масхадов, который заявлял, что эта операция была предпринята для того, «чтобы показать всему миру и прежде всего России боевой потенциал сепаратистов»[5].

В штурме принимал участие Хаттаб со своим отрядом.

Численность федерального гарнизона

У российской стороны было численное превосходство (6000 военнослужащих внутренних войск[2]), превосходство в бронетехнике и артиллерии, а также абсолютное господство в воздухе. Общее руководство федеральными силами осуществлял генерал Пуликовский.

Тактика

Накапливание боевиков в пригородах Грозного началось задолго до августа, часть из них проникала в город под видом мирных жителей и беженцев.

6 августа в 5:00 утра чеченские отряды начали входить в Грозный со стороны Черноречья, Алды и Старопромысловского района и, умело используя недостатки в расположении блокпостов (многие были зажаты между домами, ничего в реальности не контролируя), стали перемещаться по неконтролируемым маршрутам. Предварительно из города были выведены части МВД, состоящие из чеченцев, а также сняты чеченские блокпосты. Противник не ставил своей целью захват или уничтожение всех городских объектов. Войдя в Грозный, он блокировал российские подразделения внутренних войск на блокпостах и в комендатурах, изолировав их друг от друга и деморализуя постоянным «беспокоящим» огнём. Российские СМИ (телеканал "Россия") сообщали по состоянию на 12 часов 6 августа о 5 сбитых в первой половине дня вертолетах федеральных сил.

Основной удар был нанесён по комплексу административных зданий в центре города (Дом правительства, МВД, ФСБ и др.), где вместе с военными оказались блокированы и несколько российских журналистов. Журналисты оказались не готовы к таким событиям, были напуганы и пали духом. Их поместили в Координационном Центре МВД РФ в подвале бомбоубежища расположенного рядом со зданием гостиницы (район стадиона «Динамо», где велись наиболее интенсивные бои), над входом повесили табличку «журналисты, женщины и дети».

Генерал Пуликовский приказал ввести в город штурмовые отряды для прорыва окружения. Но боевики оказали ожесточённое сопротивление — из трёх отрядов прорвался только один. Положение окружённых было крайне тяжёлым. Потери росли. Но к 13 августа, по словам генерала Г.Н. Трошева, в то время командующего 58 армии, положение удалось выправить — из всех окружённых блокпостов не разблокировали только пять. Боевики сами понесли большие потери. Дерзкая, но авантюрная операция Масхадова провалилась — огромные силы, стянутые им в Грозный, сами оказались в кольце российских войск[6].

«Это была самая последняя попытка боевиков заявить о себе», - скажет потом Шаманов Пуликовскому, окружившему тогда Грозный мертвым кольцом. Пуликовский был настроен решительно (учитывая, что 14 декабря 1995 года под Шатоем погиб его сын) и хотел в этом котле уничтожить последние силы дудаевцев.

Боевикам был предъявлен ультиматум — сдаться в течение 48 часов, в противном случае Пуликовский обещал нанести по городу мощный удар, используя тяжёлую артиллерию и авиацию. Населению был предоставлен коридор для выхода через Старую Сунжу. Это решение осудили ряд российских публицистов, в частности историк Борис Соколов, утверждавший в своей книге «100 великих войн», что это бы уничтожило не только боевиков, но и окружённых российских солдат и мирных жителей, которые были не в состоянии покинуть город так быстро[7]. Трошев отмечал, что «в решимости генерала Пуликовского бандиты не сомневались, его слова по-настоящему напугали многих полевых командиров, которые тут же прибыли на переговоры. Боевики просили предоставить им коридор, на что Пуликовский ответил: «Не для того я вас окружал, чтобы выпускать. Или сдавайтесь, или будете уничтожены! Не мог скрыть своего смятения и А. Масхадов».

Последующее Геннадий Трошев описывает так:

20 августа вечером из краткосрочного отпуска возвратился генерал-лейтенант В. Тихомиров, который вновь возглавил[8] Объединённую группировку войск. Он заявил представителям прессы, что главную свою задачу на этом посту видит в полном освобождении города от боевиков: «Для этого мы готовы использовать все средства: как политические, так и силовые». Он также подчеркнул: «Ультиматума Пуликовского я пока не отменял, но могу сказать однозначно — против сепаратистов будут применены самые серьёзные меры, если они не покинут Грозный».</br>

Боевики, как они сами это признавали впоследствии в беседах, были в безвыходном положении, у них не было подкреплений и заканчивались боеприпасы.

И здесь на военно-политической арене появился новоиспечённый секретарь Совета безопасности России А. Лебедь, наделённый к тому же полномочиями представителя Президента РФ в Чеченской Республике. Александр Иванович прибыл в тот момент, когда, по сути, решалась судьба всей чеченской кампании[6].

Боевики считали это проявлением «Воли Аллаха». Лебедь сразу же отменил приказ Пуликовского. Он заявил, что армия деморализована и не способна воевать[7]. Трошев высказывает следующее мнение:

Ну, увидел ты замурзанного бойца, к тому же оробевшего перед высоким московским чиновником. Он что — показатель боеспособности? Александр Иванович, видимо, ожидал увидеть вымытого и отполированного гвардейца, как в кремлёвской роте почётного караула… Да я (генерал!) порой на войне по нескольку суток не мылся и не брился. Не всегда была возможность, а главное — некогда. Поесть и то не успеваешь. И какой у меня после этого вид? Московский патруль арестовал бы! Не поверил бы, что генерал, — бомж какой-то… И ничего удивительного тут нет. Война — занятие грязное, в буквальном смысле слова…[6]

Лебедю хотелось сиюминутной славы «миротворца». Вот, дескать, никто проблему Чечни разрешить не может уже почти два года, а он — сможет. Одним махом, одним росчерком пера, одним только видом своим и наскоком бонапартистским. Мы все — в дерьме, а он — в белом. Ради непомерного честолюбия, ради создания имиджа «спасителя нации» он предал воюющую армию, предал павших в боях и их родных и близких, предал миллионы людей, ждавших от государства защиты перед беспределом бандитов…[6]

Пуликовский и Тихомиров пытались отстоять свою позицию, но безуспешно. Олигарх Борис Березовский и приехавший с ним Александр Лебедь настояли на начале очередных мирных переговоров с чеченскими силами, которые закончились 31 августа подписанием Хасавюртовских соглашений.

Потери федеральных сил

В результате боёв в Грозном с 6 по 22 августа, только по российским официальным данным, погибло 494, ранено 1407, пропало без вести 182 военнослужащих и сотрудников милиции.[9] Потеряно 87 единиц бронетехники, 23 автомашины, 3 вертолёта[10][11].

10 августа 1996 года в России было объявлено днём траура «в связи с трагическими последствиями террористической акции против государственных учреждений и жителей города Грозного»[12].

Итоги

Геннадий Трошев так писал о последствиях этой операции:

Пожалуй, никогда еще в России генералы не были так бесправны и беспомощны на войне из-за давления гражданских лиц, полных дилетантов в военных вопросах. Профанация чеченской кампании достигла своего апогея. Боевиков и на этот раз не удалось добить. Уже через несколько дней после приезда Лебедь подписал с А. Масхадовым в Хасавюрте соглашение «О неотложных мерах по прекращению огня и боевых действий в Грозном и на территории Чеченской Республики», которое по сути своей было не более чем пропагандистским блефом и которое сразу же стала грубо нарушать чеченская сторона.[6]

А если оценивать моральную сторону дела, то тут и слов подходящих не подберешь. Потому что в Чечне боец был чумазым только сверху, зато внутри чистым. Он осознавал себя защитником единства и достоинства Родины, его враги боялись, он их бил под Шатоем, под Бамутом, под Шали, в Грозном… Он свой чумазый нос мог от гордости держать высоко. А после бегства из Чечни (под палкой Лебедя и Березовского) чувствовал себя оплеванным и опозоренным. Над ним весь мир смеялся. «Крошечная Чечня разгромила великую Россию!» — вот какая молва шла по свету. Спасибо «сердобольному генералу» — «умыл» солдата (в прямом и переносном смысле)! Так умыл, что до сих пор очиститься, отскоблиться не можем![6]

По мнению генерала, если бы тогда удалось уничтожить боевиков, Второй чеченской войны, «криминального беспредела в Чечне», агрессии в Дагестане и терактов в Москве, Буйнакске, Волгодонске и т. д. не было бы. Многое из плана Пуликовского было использовано во время успешного штурма Грозного 1999—2000 гг[6].

См. также

Напишите отзыв о статье "Бои за Грозный (1996)"

Примечания

  1. 1 2 3 Олег Лукин. [www.watchdog.cz/article.php?action=printview&show=000000-000005-000004-000128&lang=2 Горячий август 1996 г. в Грозном]. Prague Watchdog (англ.) (14 августа 2006). Проверено 2 августа 2012. [www.webcitation.org/65TlDRmBe Архивировано из первоисточника 15 февраля 2012].
  2. 1 2 [bratishka.ru/zal/rus/1_13.php В огненном шторме] // "Братишка" - журнал спецподразделений /«Газета», 29 марта 2002 года.
  3. Evangelista Matthew. The Chechen Wars: Will Russia Go the Way of the Soviet Union?. — Washington, D.C.: Brookings Institution Press, 2002. — P. 44. — ISBN 0-8157-2498-5.
  4. Наталья Коновалова [www.memo.ru/hr/hotpoints/N-Caucas/ch99/000729/ni0729a.htm Боевики готовятся к реваншу] // Новые Известия, 29 июля 2000 г
  5. [podrobnosti.ua/power/security/2005/03/09/186115.html Масхадов: Голубь мира или ворон раздора?] // Подробности.UA - новостной проект телеканала "Интер", 09.03.2005
  6. 1 2 3 4 5 6 7 Геннадий Трошев Моя война. Чеченский дневник окопного генерала — М.: "Вагриус", 2001
  7. 1 2 [www.bibliotekar.ru/encW/100/96.htm Русско-чеченские войны (1994—2000 годы) Джохар Дудаев] // Соколов Б. В. «100 великих войн» — М.: «Вече 2000», 2001.
  8. Сменил генерал-полковника Голубца П.В., который был старшим по званию в Объединенной группировке (в ноябре 1996 года был освобожден от должности «по состоянию здоровья».
  9. [www.archipelag.ru/geopolitics/piryadok/captivity/chronology/?version=forprint Хронология чеченского конфликта] // Русский архипелаг / Новые известия
  10. [www.specnaz.ru/articles/154/7/989.htm Павел Евдокимов. В кольце «Джихада»]
  11. [skywar.ru/ChechenyaPamyat.html Страничка Памяти 1994-1996]
  12. Указа Президента Российско Федерации от 9 августа 1996 года № 1147 «[docs.kodeks.ru/document/600288 Об объявлении траура в связи с трагическими последствиями террористической акции против государственных учреждений и жителей города Грозного(фактически утратил силу в связи с истечением срока действия)]»

Ссылки

  • [chechnya.genstab.ru/art_tr_groz96.htm Бои в Грозном. 1996]
  • [kavkazcenter.com/russ/content/2011/08/07/84192.shtml 15 лет со дня операции «Джихад»] // kavkazcenter.com, 7.08.2011
  • [www.gazeta.ru/army/2016/08/06/9705023.shtml?utm_source=rnews# 20 лет назад начался штурм Грозного: «Мы не собирались сдавать Грозный»] // Газета.Ру, 7.08.2016

Отрывок, характеризующий Бои за Грозный (1996)

– Ну что она, как? – сказал Пьер.
– Ничего, грустна. Но знаете, кто ее спас? Это целый роман. Nicolas Ростов. Ее окружили, хотели убить, ранили ее людей. Он бросился и спас ее…
– Еще роман, – сказал ополченец. – Решительно это общее бегство сделано, чтобы все старые невесты шли замуж. Catiche – одна, княжна Болконская – другая.
– Вы знаете, что я в самом деле думаю, что она un petit peu amoureuse du jeune homme. [немножечко влюблена в молодого человека.]
– Штраф! Штраф! Штраф!
– Но как же это по русски сказать?..


Когда Пьер вернулся домой, ему подали две принесенные в этот день афиши Растопчина.
В первой говорилось о том, что слух, будто графом Растопчиным запрещен выезд из Москвы, – несправедлив и что, напротив, граф Растопчин рад, что из Москвы уезжают барыни и купеческие жены. «Меньше страху, меньше новостей, – говорилось в афише, – но я жизнью отвечаю, что злодей в Москве не будет». Эти слова в первый раз ясно ыоказали Пьеру, что французы будут в Москве. Во второй афише говорилось, что главная квартира наша в Вязьме, что граф Витгснштейн победил французов, но что так как многие жители желают вооружиться, то для них есть приготовленное в арсенале оружие: сабли, пистолеты, ружья, которые жители могут получать по дешевой цене. Тон афиш был уже не такой шутливый, как в прежних чигиринских разговорах. Пьер задумался над этими афишами. Очевидно, та страшная грозовая туча, которую он призывал всеми силами своей души и которая вместе с тем возбуждала в нем невольный ужас, – очевидно, туча эта приближалась.
«Поступить в военную службу и ехать в армию или дожидаться? – в сотый раз задавал себе Пьер этот вопрос. Он взял колоду карт, лежавших у него на столе, и стал делать пасьянс.
– Ежели выйдет этот пасьянс, – говорил он сам себе, смешав колоду, держа ее в руке и глядя вверх, – ежели выйдет, то значит… что значит?.. – Он не успел решить, что значит, как за дверью кабинета послышался голос старшей княжны, спрашивающей, можно ли войти.
– Тогда будет значить, что я должен ехать в армию, – договорил себе Пьер. – Войдите, войдите, – прибавил он, обращаясь к княжие.
(Одна старшая княжна, с длинной талией и окаменелым лидом, продолжала жить в доме Пьера; две меньшие вышли замуж.)
– Простите, mon cousin, что я пришла к вам, – сказала она укоризненно взволнованным голосом. – Ведь надо наконец на что нибудь решиться! Что ж это будет такое? Все выехали из Москвы, и народ бунтует. Что ж мы остаемся?
– Напротив, все, кажется, благополучно, ma cousine, – сказал Пьер с тою привычкой шутливости, которую Пьер, всегда конфузно переносивший свою роль благодетеля перед княжною, усвоил себе в отношении к ней.
– Да, это благополучно… хорошо благополучие! Мне нынче Варвара Ивановна порассказала, как войска наши отличаются. Уж точно можно чести приписать. Да и народ совсем взбунтовался, слушать перестают; девка моя и та грубить стала. Этак скоро и нас бить станут. По улицам ходить нельзя. А главное, нынче завтра французы будут, что ж нам ждать! Я об одном прошу, mon cousin, – сказала княжна, – прикажите свезти меня в Петербург: какая я ни есть, а я под бонапартовской властью жить не могу.
– Да полноте, ma cousine, откуда вы почерпаете ваши сведения? Напротив…
– Я вашему Наполеону не покорюсь. Другие как хотят… Ежели вы не хотите этого сделать…
– Да я сделаю, я сейчас прикажу.
Княжне, видимо, досадно было, что не на кого было сердиться. Она, что то шепча, присела на стул.
– Но вам это неправильно доносят, – сказал Пьер. – В городе все тихо, и опасности никакой нет. Вот я сейчас читал… – Пьер показал княжне афишки. – Граф пишет, что он жизнью отвечает, что неприятель не будет в Москве.
– Ах, этот ваш граф, – с злобой заговорила княжна, – это лицемер, злодей, который сам настроил народ бунтовать. Разве не он писал в этих дурацких афишах, что какой бы там ни был, тащи его за хохол на съезжую (и как глупо)! Кто возьмет, говорит, тому и честь и слава. Вот и долюбезничался. Варвара Ивановна говорила, что чуть не убил народ ее за то, что она по французски заговорила…
– Да ведь это так… Вы всё к сердцу очень принимаете, – сказал Пьер и стал раскладывать пасьянс.
Несмотря на то, что пасьянс сошелся, Пьер не поехал в армию, а остался в опустевшей Москве, все в той же тревоге, нерешимости, в страхе и вместе в радости ожидая чего то ужасного.
На другой день княжна к вечеру уехала, и к Пьеру приехал его главноуправляющий с известием, что требуемых им денег для обмундирования полка нельзя достать, ежели не продать одно имение. Главноуправляющий вообще представлял Пьеру, что все эти затеи полка должны были разорить его. Пьер с трудом скрывал улыбку, слушая слова управляющего.
– Ну, продайте, – говорил он. – Что ж делать, я не могу отказаться теперь!
Чем хуже было положение всяких дел, и в особенности его дел, тем Пьеру было приятнее, тем очевиднее было, что катастрофа, которой он ждал, приближается. Уже никого почти из знакомых Пьера не было в городе. Жюли уехала, княжна Марья уехала. Из близких знакомых одни Ростовы оставались; но к ним Пьер не ездил.
В этот день Пьер, для того чтобы развлечься, поехал в село Воронцово смотреть большой воздушный шар, который строился Леппихом для погибели врага, и пробный шар, который должен был быть пущен завтра. Шар этот был еще не готов; но, как узнал Пьер, он строился по желанию государя. Государь писал графу Растопчину об этом шаре следующее:
«Aussitot que Leppich sera pret, composez lui un equipage pour sa nacelle d'hommes surs et intelligents et depechez un courrier au general Koutousoff pour l'en prevenir. Je l'ai instruit de la chose.
Recommandez, je vous prie, a Leppich d'etre bien attentif sur l'endroit ou il descendra la premiere fois, pour ne pas se tromper et ne pas tomber dans les mains de l'ennemi. Il est indispensable qu'il combine ses mouvements avec le general en chef».
[Только что Леппих будет готов, составьте экипаж для его лодки из верных и умных людей и пошлите курьера к генералу Кутузову, чтобы предупредить его.
Я сообщил ему об этом. Внушите, пожалуйста, Леппиху, чтобы он обратил хорошенько внимание на то место, где он спустится в первый раз, чтобы не ошибиться и не попасть в руки врага. Необходимо, чтоб он соображал свои движения с движениями главнокомандующего.]
Возвращаясь домой из Воронцова и проезжая по Болотной площади, Пьер увидал толпу у Лобного места, остановился и слез с дрожек. Это была экзекуция французского повара, обвиненного в шпионстве. Экзекуция только что кончилась, и палач отвязывал от кобылы жалостно стонавшего толстого человека с рыжими бакенбардами, в синих чулках и зеленом камзоле. Другой преступник, худенький и бледный, стоял тут же. Оба, судя по лицам, были французы. С испуганно болезненным видом, подобным тому, который имел худой француз, Пьер протолкался сквозь толпу.
– Что это? Кто? За что? – спрашивал он. Но вниманье толпы – чиновников, мещан, купцов, мужиков, женщин в салопах и шубках – так было жадно сосредоточено на то, что происходило на Лобном месте, что никто не отвечал ему. Толстый человек поднялся, нахмурившись, пожал плечами и, очевидно, желая выразить твердость, стал, не глядя вокруг себя, надевать камзол; но вдруг губы его задрожали, и он заплакал, сам сердясь на себя, как плачут взрослые сангвинические люди. Толпа громко заговорила, как показалось Пьеру, – для того, чтобы заглушить в самой себе чувство жалости.
– Повар чей то княжеский…
– Что, мусью, видно, русский соус кисел французу пришелся… оскомину набил, – сказал сморщенный приказный, стоявший подле Пьера, в то время как француз заплакал. Приказный оглянулся вокруг себя, видимо, ожидая оценки своей шутки. Некоторые засмеялись, некоторые испуганно продолжали смотреть на палача, который раздевал другого.
Пьер засопел носом, сморщился и, быстро повернувшись, пошел назад к дрожкам, не переставая что то бормотать про себя в то время, как он шел и садился. В продолжение дороги он несколько раз вздрагивал и вскрикивал так громко, что кучер спрашивал его:
– Что прикажете?
– Куда ж ты едешь? – крикнул Пьер на кучера, выезжавшего на Лубянку.
– К главнокомандующему приказали, – отвечал кучер.
– Дурак! скотина! – закричал Пьер, что редко с ним случалось, ругая своего кучера. – Домой я велел; и скорее ступай, болван. Еще нынче надо выехать, – про себя проговорил Пьер.
Пьер при виде наказанного француза и толпы, окружавшей Лобное место, так окончательно решил, что не может долее оставаться в Москве и едет нынче же в армию, что ему казалось, что он или сказал об этом кучеру, или что кучер сам должен был знать это.
Приехав домой, Пьер отдал приказание своему все знающему, все умеющему, известному всей Москве кучеру Евстафьевичу о том, что он в ночь едет в Можайск к войску и чтобы туда были высланы его верховые лошади. Все это не могло быть сделано в тот же день, и потому, по представлению Евстафьевича, Пьер должен был отложить свой отъезд до другого дня, с тем чтобы дать время подставам выехать на дорогу.
24 го числа прояснело после дурной погоды, и в этот день после обеда Пьер выехал из Москвы. Ночью, переменя лошадей в Перхушкове, Пьер узнал, что в этот вечер было большое сражение. Рассказывали, что здесь, в Перхушкове, земля дрожала от выстрелов. На вопросы Пьера о том, кто победил, никто не мог дать ему ответа. (Это было сражение 24 го числа при Шевардине.) На рассвете Пьер подъезжал к Можайску.
Все дома Можайска были заняты постоем войск, и на постоялом дворе, на котором Пьера встретили его берейтор и кучер, в горницах не было места: все было полно офицерами.
В Можайске и за Можайском везде стояли и шли войска. Казаки, пешие, конные солдаты, фуры, ящики, пушки виднелись со всех сторон. Пьер торопился скорее ехать вперед, и чем дальше он отъезжал от Москвы и чем глубже погружался в это море войск, тем больше им овладевала тревога беспокойства и не испытанное еще им новое радостное чувство. Это было чувство, подобное тому, которое он испытывал и в Слободском дворце во время приезда государя, – чувство необходимости предпринять что то и пожертвовать чем то. Он испытывал теперь приятное чувство сознания того, что все то, что составляет счастье людей, удобства жизни, богатство, даже самая жизнь, есть вздор, который приятно откинуть в сравнении с чем то… С чем, Пьер не мог себе дать отчета, да и ее старался уяснить себе, для кого и для чего он находит особенную прелесть пожертвовать всем. Его не занимало то, для чего он хочет жертвовать, но самое жертвование составляло для него новое радостное чувство.


24 го было сражение при Шевардинском редуте, 25 го не было пущено ни одного выстрела ни с той, ни с другой стороны, 26 го произошло Бородинское сражение.
Для чего и как были даны и приняты сражения при Шевардине и при Бородине? Для чего было дано Бородинское сражение? Ни для французов, ни для русских оно не имело ни малейшего смысла. Результатом ближайшим было и должно было быть – для русских то, что мы приблизились к погибели Москвы (чего мы боялись больше всего в мире), а для французов то, что они приблизились к погибели всей армии (чего они тоже боялись больше всего в мире). Результат этот был тогда же совершении очевиден, а между тем Наполеон дал, а Кутузов принял это сражение.
Ежели бы полководцы руководились разумными причинами, казалось, как ясно должно было быть для Наполеона, что, зайдя за две тысячи верст и принимая сражение с вероятной случайностью потери четверти армии, он шел на верную погибель; и столь же ясно бы должно было казаться Кутузову, что, принимая сражение и тоже рискуя потерять четверть армии, он наверное теряет Москву. Для Кутузова это было математически ясно, как ясно то, что ежели в шашках у меня меньше одной шашкой и я буду меняться, я наверное проиграю и потому не должен меняться.
Когда у противника шестнадцать шашек, а у меня четырнадцать, то я только на одну восьмую слабее его; а когда я поменяюсь тринадцатью шашками, то он будет втрое сильнее меня.
До Бородинского сражения наши силы приблизительно относились к французским как пять к шести, а после сражения как один к двум, то есть до сражения сто тысяч; ста двадцати, а после сражения пятьдесят к ста. А вместе с тем умный и опытный Кутузов принял сражение. Наполеон же, гениальный полководец, как его называют, дал сражение, теряя четверть армии и еще более растягивая свою линию. Ежели скажут, что, заняв Москву, он думал, как занятием Вены, кончить кампанию, то против этого есть много доказательств. Сами историки Наполеона рассказывают, что еще от Смоленска он хотел остановиться, знал опасность своего растянутого положения знал, что занятие Москвы не будет концом кампании, потому что от Смоленска он видел, в каком положении оставлялись ему русские города, и не получал ни одного ответа на свои неоднократные заявления о желании вести переговоры.
Давая и принимая Бородинское сражение, Кутузов и Наполеон поступили непроизвольно и бессмысленно. А историки под совершившиеся факты уже потом подвели хитросплетенные доказательства предвидения и гениальности полководцев, которые из всех непроизвольных орудий мировых событий были самыми рабскими и непроизвольными деятелями.