Бомбардировки Ковентри

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Бомбардировки Ковентри — эпизоды Второй мировой войны, бомбардировки английского города в 1940—1942 годах, в результате которых тот был практически уничтожен. В бомбардировках принимали участие до 437 самолётов, погибли в общей сложности 1236 человек.





Значение Ковентри как промышленного центра Великобритании. Начало Второй мировой войны

С конца XIX века Ковентри являлся крупным центром оборонной промышленности с населением более 250 тысяч человек. В городе находились многочисленные заводы и фабрики авиационной промышленности, выпускавшие значительную долю продукции для нужд Военно-Воздушных Сил Великобритании.[1] С сентября 1939 года, когда Великобритания вступила во Вторую мировую войну, заводы стали работать в режиме военного времени.

В сентябре 1940 года в ходе воздушной битвы за Англию, Германия стала применять массированные авиационные налёты с целью нанесения серьёзных разрушений как в отношении военных, так и гражданских объектов. Когда в результате авиационных бомбардировок сильно пострадал Лондон, это не привело к ожидаемому немцами результату: боевой дух англичан не был подорван, а военные объекты Лондона практически не пострадали. Поэтому немецкое командование решило сосредоточить внимание на городах, предприятия которых профилировались по выпуску военной продукции. В числе первоочерёдных целей был и Ковентри.[1]

Бомбардировка Ковентри 14 ноября 1940 года

Вечером 14 ноября 1940 года двенадцать бомбардировщиков «Хейнкель-111», приписанные к 100-й авиагруппе, покинули свой аэродром на побережье Франции и взяли курс на Великобританию. Определение траектории полёта проводилось с помощью сложной радионавигационной аппаратуры «X-Gerät» («Прибор Икс»).[1]

В тот вечер система глушения радиосвязи английской ПВО не работала, поэтому немецкие бомбардировщики шли по чётким сигналам английских радиомаяков. Авиазвено «Хейнкелей» выполняло роль самолётов наведения, которые должны были сбросить зажигательные бомбы для пометки объектов последующей бомбардировки. После них должен был появиться эшелон основных сил бомбардировщиков, выделенных для участия в операции.[1]

Имеются также сведения, что У. Черчилль знал о предстоящем авиационном налете противника на Ковентри из расшифрованных радиоперехватов, но принял решение не усиливать ПВО города и не предупреждать жителей об опасности, так как это могло показать противнику, что британская разведка обладает способностью расшифровки немецких кодов («Энигма»), и коды были бы изменены. Таким образом, британское правительство решило сохранить секретность ценой массовых жертв и разрушений в Ковентри. Однако данная точка зрения не является общепринятой среди историков.[2]

Бомбардировка началась в 19 часов 24 минуты и продлилась всю ночь, закончившись приблизительно в 6 часов утра 15 ноября 1940 года. В налёте на Ковентри участвовало 437 самолётов. За 11 часов непрерывной бомбардировки на город было сброшено 56 тонн зажигательных бомб, 394 тонны фугасных бомб и 127 парашютных мин. Часть проводимых бомбардировок была нацелена на уничтожение промышленных объектов, расположенных в большинстве своём в окрестностях города. Однако многие самолёты сбрасывали бомбы на центр города. Всполохи огня достигали 20 метров в высоту, а отсветы пожаров были видны более чем на 200 километров.[1]

В результате бомбардировки были серьёзно повреждены 12 авиационных заводов города. Были полностью выведены из строя газоснабжение, водопровод и железная дорога. Выпуск самолетов в Великобритании в результате авианалёта сократился на 20 процентов. Серьёзно пострадали также жилые кварталы Ковентри. В результате авианалёта 14 ноября 1940 года погибло 554 человека, а 865 было ранено. Полностью были уничтожены 4 330 домов и три четверти всех фабрик города.[1]

В числе первых зданий, разрушенных в начале налета, был Собор Святого Михаила, ставший единственным английским собором, пострадавшим во время Второй мировой войны.[1]

Потери немцев в этом налете составили всего лишь один самолет.[1] Бомбардировка Ковентри ознаменовала собой начало новой эры тотальных воздушных налетов. Немецкие военные лётчики ввели новый термин: «ковентрийские налеты», что означало бомбардировки, приводившие к полному уничтожению объекта. Впоследствии американцы назовут подобные бомбардировки «ковровыми». В этот раз немцы впервые попытались нанести удар в центр экономической системы Великобритании путём тотальных ночных бомбардировок. Такая тактика оказалась самой опасной для противника по тем причинам, что у англичан практически не было истребителей, приспособленных для ночных боев, и их беззащитные в ночное время с воздуха города защищали лишь войска противовоздушной обороны. Поскольку ночью самолеты летали с небольшой скоростью и на относительно малых высотах, их бомбовая нагрузка увеличивалась по сравнению с самолётами, участвовавшими в дневных налетах.[1]

С другой стороны, таким путём, без единоборства в воздухе, немцам невозможно было завоевать господство в воздухе. Ещё одна серьёзная проблема, с которой столкнулись немцы — это невысокая точность ночных бомбометаний. Её лишь частично удавалось решать с помощью ракет, сбрасываемых на парашютах, и зажигательных снарядов. Вывести из строя военную промышленность Великобритании немцам в ходе Второй мировой войны так и не удалось.[1]

Даже несмотря на разрушение авиационных заводов Ковентри и других городов, в 1940 году англичане выпустили 9924 самолета против 8070 немецких, но «ковентрийские налеты» вызвали протест не только в Великобритании, но и во всем мире и послужили поводом к бомбёжкам городов Германии в конце войны.[1]

Последовавшие авианалёты на Ковентри. Восстановление города

В следующем году были совершены новые бомбардировки Ковентри, особенно результативными были налеты 8 и 10 апреля 1941 года. Всего немцы бомбили Ковентри 41 раз. Последняя бомбардировка была проведена в августе 1942 года.[3]

В результате бомбардировок Ковентри, включая самую первую, погибло 1236 человек, из них 808 захоронены в братской могиле кладбища на Лондон-Роуд. В числе других погибших были добровольцы, работавшие в городе Ковентри во время войны, их тела были вывезены домой родственниками. Многие тела так и не удалось опознать.

Решение восстановить кафедральный собор было принято уже на следующее утро после первой бомбардировки. Восстановление стало не признанием поражения, а символом веры и надежды в будущее мира. Дик Ховард, занимавший пост настоятеля ковентрийского кафедрального собора, мелом написал на его разрушенной стене: "Господь, прости".[3]

Ковентри и Сталинград

Многие люди в Великобритании, включая и жителей Ковентри, сочувствовали населению Советского Союза, несшего на себе всю тяжесть войны. Женщины Ковентри отправили послание поддержки женщинам Сталинграда.

...Из города, растерзанного в клочья главным врагом мировой цивилизации, наши сердца тянутся к вам, тем, кто гибнет и страдает гораздо больше нашего...[3]

Они выбрали Сталинград, так как он и его судьба во Второй мировой войне были в многом схожи с Ковентри. В то же время телеграфом в Сталинград было отправлено сообщение:

...Мы, женщины Ковентри, шлем свой привет вам, женщинам Сталинграда и вместе с вами всем храбрым женщинам всего Советского Союза, в вашей вызывающей восхищение борьбе против нашего общего врага, гитлеровского фашизма. В глазах всего мира Ковентри – это символ бесчеловечности и убийственной жестокости, с которой нацисты ведут свою войну против гражданского населения обеих наших стран. В ходе зверских гитлеровских бомбардировок не только погибли сотни невинных людей, но также была разрушена самая бесценная архитектурная и культурная реликвия Ковентри... В этом очень важном промышленном центре Англии мы, женщины Ковентри, мужья и отцы которых работают на оборонных заводах, многие из нас тоже работают там, мы делаем все возможное для устранения препятствий на пути к максимальному выпуску продукции, так чтобы храбрым солдатам, морякам и летчикам обеих наших стран хватало оружия и боеприпасов в этой титанической борьбе. Мы снова приветствуем вас, женщины Сталинграда, салютуем вашему невероятному мужеству и вдохновенному самопожертвованию и клянемся выполнить все необходимое до нашей полной общей победы...[3]

Месяц спустя члены городского совета Ковентри Сидней Стрингер и Джордж Ходкинсон начали формирование так называемого «Комитета англо-советского единства», в который вошел Дик Ховард. Полностью сформирован он был 2 ноября 1941 года. В январе 1942 года в Ковентри прошла англо-советская неделя. Проводились танцы и парады на улицах, в школах показывали советские фильмы, собирались денежные средства для помощи СССР.[3]

В Сталинграде в мае 1942 года приветственное послание женщин Ковентри было обсуждено на съезде женщин, а позднее на 285 женских собраниях на заводах и предприятиях города. В обсуждениях участвовали более 36 тысяч женщин Сталинграда, в результате был подготовлен проект письма:

...Вам, славным женщинам Ковентри, мужественным патриоткам Англии, шлем мы свой горячий привет. В дни решающих битв на полях великой освободительной войны, нам, советским женщинам, особенно дороги те чувства солидарности, которые проявляете вы, наши зарубежные товарищи по общей борьбе. Сестры наши боевые, дочери великого английского народа. С каждым днем войны крепнет наша дружба. Нас объединяет чувство жгучей, священной ненависти к врагу, мы едины в своем стремлении уничтожить фашистских варваров... Да здравствуют женщины Ковентри, помогающие разгрому фашизма...Женщины Ковентри заслужили безграничную симпатию наших людей»...[3]

Подписи к ответному посланию были собраны в альбом, который спустя 8 месяцев прибыл в Ковентри.[3]

Ковентри и Сталинград (ныне Волгоград) являются городами-побратимами с 1944 года, создан проект «Ковентри-Волгоград». Также Ковентри является городом-побратимом Дрездена, сильно пострадавшего в результате авианалёта 1945 года. Побратимство Дрездена и Ковентри стало своеобразным символом примирения между английским и немецким народом.[3]

31 марта 1947 года на официальном ужине, в присутствии председателя Сталинградского Совета И. Ф. Зименкова, азербайджанского драматурга Бабаева и полковника Иванова из министерства сельского хозяйства СССР, Сталинграду были официально вручены меч и скатерть Ковентри. Меч и скатерть в настоящее время хранятся в Волгоградском Государственном музее обороны, в зале подарков народов мира городу-герою Сталинграду.[3] На мече выгравированы слова:

...Стойким Жителям Сталинграда в подарок от английского короля Георга VI в знак безграничного уважения от людей Великобритании...[3]

Напишите отзыв о статье "Бомбардировки Ковентри"

Примечания

  1. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 [kurs1.as-club.ru/lessons/lesson123/123.html Авиация на I этапе войны. Битва за Англию. Часть IX.] (рус.)(недоступная ссылка — история). [kurs1.as-club.ru/]. Проверено 5 июля 2010.
  2. [www.winstonchurchill.org/learn/myths/myths/he-let-coventry-burn Churchill Let Coventry Burn To Protect His Secret Intelligence]
  3. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 [lingva.volsu.ru/partner/coventry/vd-cov_history.htm Ночной налет на Ковентри] (рус.). [lingva.volsu.ru/]. Проверено 5 июля 2010. [www.webcitation.org/67K2gFc0w Архивировано из первоисточника 1 мая 2012].

Ссылки

[www.talkingbirds.co.uk/twin60/ Проект Ковентри-Волгоград]

Отрывок, характеризующий Бомбардировки Ковентри

– Нет, ты посмотри, что за луна!… Ах, какая прелесть! Ты поди сюда. Душенька, голубушка, поди сюда. Ну, видишь? Так бы вот села на корточки, вот так, подхватила бы себя под коленки, – туже, как можно туже – натужиться надо. Вот так!
– Полно, ты упадешь.
Послышалась борьба и недовольный голос Сони: «Ведь второй час».
– Ах, ты только всё портишь мне. Ну, иди, иди.
Опять всё замолкло, но князь Андрей знал, что она всё еще сидит тут, он слышал иногда тихое шевеленье, иногда вздохи.
– Ах… Боже мой! Боже мой! что ж это такое! – вдруг вскрикнула она. – Спать так спать! – и захлопнула окно.
«И дела нет до моего существования!» подумал князь Андрей в то время, как он прислушивался к ее говору, почему то ожидая и боясь, что она скажет что нибудь про него. – «И опять она! И как нарочно!» думал он. В душе его вдруг поднялась такая неожиданная путаница молодых мыслей и надежд, противоречащих всей его жизни, что он, чувствуя себя не в силах уяснить себе свое состояние, тотчас же заснул.


На другой день простившись только с одним графом, не дождавшись выхода дам, князь Андрей поехал домой.
Уже было начало июня, когда князь Андрей, возвращаясь домой, въехал опять в ту березовую рощу, в которой этот старый, корявый дуб так странно и памятно поразил его. Бубенчики еще глуше звенели в лесу, чем полтора месяца тому назад; всё было полно, тенисто и густо; и молодые ели, рассыпанные по лесу, не нарушали общей красоты и, подделываясь под общий характер, нежно зеленели пушистыми молодыми побегами.
Целый день был жаркий, где то собиралась гроза, но только небольшая тучка брызнула на пыль дороги и на сочные листья. Левая сторона леса была темна, в тени; правая мокрая, глянцовитая блестела на солнце, чуть колыхаясь от ветра. Всё было в цвету; соловьи трещали и перекатывались то близко, то далеко.
«Да, здесь, в этом лесу был этот дуб, с которым мы были согласны», подумал князь Андрей. «Да где он», подумал опять князь Андрей, глядя на левую сторону дороги и сам того не зная, не узнавая его, любовался тем дубом, которого он искал. Старый дуб, весь преображенный, раскинувшись шатром сочной, темной зелени, млел, чуть колыхаясь в лучах вечернего солнца. Ни корявых пальцев, ни болячек, ни старого недоверия и горя, – ничего не было видно. Сквозь жесткую, столетнюю кору пробились без сучков сочные, молодые листья, так что верить нельзя было, что этот старик произвел их. «Да, это тот самый дуб», подумал князь Андрей, и на него вдруг нашло беспричинное, весеннее чувство радости и обновления. Все лучшие минуты его жизни вдруг в одно и то же время вспомнились ему. И Аустерлиц с высоким небом, и мертвое, укоризненное лицо жены, и Пьер на пароме, и девочка, взволнованная красотою ночи, и эта ночь, и луна, – и всё это вдруг вспомнилось ему.
«Нет, жизнь не кончена в 31 год, вдруг окончательно, беспеременно решил князь Андрей. Мало того, что я знаю всё то, что есть во мне, надо, чтобы и все знали это: и Пьер, и эта девочка, которая хотела улететь в небо, надо, чтобы все знали меня, чтобы не для одного меня шла моя жизнь, чтоб не жили они так независимо от моей жизни, чтоб на всех она отражалась и чтобы все они жили со мною вместе!»

Возвратившись из своей поездки, князь Андрей решился осенью ехать в Петербург и придумал разные причины этого решенья. Целый ряд разумных, логических доводов, почему ему необходимо ехать в Петербург и даже служить, ежеминутно был готов к его услугам. Он даже теперь не понимал, как мог он когда нибудь сомневаться в необходимости принять деятельное участие в жизни, точно так же как месяц тому назад он не понимал, как могла бы ему притти мысль уехать из деревни. Ему казалось ясно, что все его опыты жизни должны были пропасть даром и быть бессмыслицей, ежели бы он не приложил их к делу и не принял опять деятельного участия в жизни. Он даже не понимал того, как на основании таких же бедных разумных доводов прежде очевидно было, что он бы унизился, ежели бы теперь после своих уроков жизни опять бы поверил в возможность приносить пользу и в возможность счастия и любви. Теперь разум подсказывал совсем другое. После этой поездки князь Андрей стал скучать в деревне, прежние занятия не интересовали его, и часто, сидя один в своем кабинете, он вставал, подходил к зеркалу и долго смотрел на свое лицо. Потом он отворачивался и смотрел на портрет покойницы Лизы, которая с взбитыми a la grecque [по гречески] буклями нежно и весело смотрела на него из золотой рамки. Она уже не говорила мужу прежних страшных слов, она просто и весело с любопытством смотрела на него. И князь Андрей, заложив назад руки, долго ходил по комнате, то хмурясь, то улыбаясь, передумывая те неразумные, невыразимые словом, тайные как преступление мысли, связанные с Пьером, с славой, с девушкой на окне, с дубом, с женской красотой и любовью, которые изменили всю его жизнь. И в эти то минуты, когда кто входил к нему, он бывал особенно сух, строго решителен и в особенности неприятно логичен.
– Mon cher, [Дорогой мой,] – бывало скажет входя в такую минуту княжна Марья, – Николушке нельзя нынче гулять: очень холодно.
– Ежели бы было тепло, – в такие минуты особенно сухо отвечал князь Андрей своей сестре, – то он бы пошел в одной рубашке, а так как холодно, надо надеть на него теплую одежду, которая для этого и выдумана. Вот что следует из того, что холодно, а не то чтобы оставаться дома, когда ребенку нужен воздух, – говорил он с особенной логичностью, как бы наказывая кого то за всю эту тайную, нелогичную, происходившую в нем, внутреннюю работу. Княжна Марья думала в этих случаях о том, как сушит мужчин эта умственная работа.


Князь Андрей приехал в Петербург в августе 1809 года. Это было время апогея славы молодого Сперанского и энергии совершаемых им переворотов. В этом самом августе, государь, ехав в коляске, был вывален, повредил себе ногу, и оставался в Петергофе три недели, видаясь ежедневно и исключительно со Сперанским. В это время готовились не только два столь знаменитые и встревожившие общество указа об уничтожении придворных чинов и об экзаменах на чины коллежских асессоров и статских советников, но и целая государственная конституция, долженствовавшая изменить существующий судебный, административный и финансовый порядок управления России от государственного совета до волостного правления. Теперь осуществлялись и воплощались те неясные, либеральные мечтания, с которыми вступил на престол император Александр, и которые он стремился осуществить с помощью своих помощников Чарторижского, Новосильцева, Кочубея и Строгонова, которых он сам шутя называл comite du salut publique. [комитет общественного спасения.]
Теперь всех вместе заменил Сперанский по гражданской части и Аракчеев по военной. Князь Андрей вскоре после приезда своего, как камергер, явился ко двору и на выход. Государь два раза, встретив его, не удостоил его ни одним словом. Князю Андрею всегда еще прежде казалось, что он антипатичен государю, что государю неприятно его лицо и всё существо его. В сухом, отдаляющем взгляде, которым посмотрел на него государь, князь Андрей еще более чем прежде нашел подтверждение этому предположению. Придворные объяснили князю Андрею невнимание к нему государя тем, что Его Величество был недоволен тем, что Болконский не служил с 1805 года.
«Я сам знаю, как мы не властны в своих симпатиях и антипатиях, думал князь Андрей, и потому нечего думать о том, чтобы представить лично мою записку о военном уставе государю, но дело будет говорить само за себя». Он передал о своей записке старому фельдмаршалу, другу отца. Фельдмаршал, назначив ему час, ласково принял его и обещался доложить государю. Через несколько дней было объявлено князю Андрею, что он имеет явиться к военному министру, графу Аракчееву.
В девять часов утра, в назначенный день, князь Андрей явился в приемную к графу Аракчееву.
Лично князь Андрей не знал Аракчеева и никогда не видал его, но всё, что он знал о нем, мало внушало ему уважения к этому человеку.
«Он – военный министр, доверенное лицо государя императора; никому не должно быть дела до его личных свойств; ему поручено рассмотреть мою записку, следовательно он один и может дать ход ей», думал князь Андрей, дожидаясь в числе многих важных и неважных лиц в приемной графа Аракчеева.
Князь Андрей во время своей, большей частью адъютантской, службы много видел приемных важных лиц и различные характеры этих приемных были для него очень ясны. У графа Аракчеева был совершенно особенный характер приемной. На неважных лицах, ожидающих очереди аудиенции в приемной графа Аракчеева, написано было чувство пристыженности и покорности; на более чиновных лицах выражалось одно общее чувство неловкости, скрытое под личиной развязности и насмешки над собою, над своим положением и над ожидаемым лицом. Иные задумчиво ходили взад и вперед, иные шепчась смеялись, и князь Андрей слышал sobriquet [насмешливое прозвище] Силы Андреича и слова: «дядя задаст», относившиеся к графу Аракчееву. Один генерал (важное лицо) видимо оскорбленный тем, что должен был так долго ждать, сидел перекладывая ноги и презрительно сам с собой улыбаясь.
Но как только растворялась дверь, на всех лицах выражалось мгновенно только одно – страх. Князь Андрей попросил дежурного другой раз доложить о себе, но на него посмотрели с насмешкой и сказали, что его черед придет в свое время. После нескольких лиц, введенных и выведенных адъютантом из кабинета министра, в страшную дверь был впущен офицер, поразивший князя Андрея своим униженным и испуганным видом. Аудиенция офицера продолжалась долго. Вдруг послышались из за двери раскаты неприятного голоса, и бледный офицер, с трясущимися губами, вышел оттуда, и схватив себя за голову, прошел через приемную.
Вслед за тем князь Андрей был подведен к двери, и дежурный шопотом сказал: «направо, к окну».
Князь Андрей вошел в небогатый опрятный кабинет и у стола увидал cорокалетнего человека с длинной талией, с длинной, коротко обстриженной головой и толстыми морщинами, с нахмуренными бровями над каре зелеными тупыми глазами и висячим красным носом. Аракчеев поворотил к нему голову, не глядя на него.
– Вы чего просите? – спросил Аракчеев.
– Я ничего не… прошу, ваше сиятельство, – тихо проговорил князь Андрей. Глаза Аракчеева обратились на него.
– Садитесь, – сказал Аракчеев, – князь Болконский?
– Я ничего не прошу, а государь император изволил переслать к вашему сиятельству поданную мною записку…
– Изволите видеть, мой любезнейший, записку я вашу читал, – перебил Аракчеев, только первые слова сказав ласково, опять не глядя ему в лицо и впадая всё более и более в ворчливо презрительный тон. – Новые законы военные предлагаете? Законов много, исполнять некому старых. Нынче все законы пишут, писать легче, чем делать.
– Я приехал по воле государя императора узнать у вашего сиятельства, какой ход вы полагаете дать поданной записке? – сказал учтиво князь Андрей.
– На записку вашу мной положена резолюция и переслана в комитет. Я не одобряю, – сказал Аракчеев, вставая и доставая с письменного стола бумагу. – Вот! – он подал князю Андрею.
На бумаге поперег ее, карандашом, без заглавных букв, без орфографии, без знаков препинания, было написано: «неосновательно составлено понеже как подражание списано с французского военного устава и от воинского артикула без нужды отступающего».
– В какой же комитет передана записка? – спросил князь Андрей.
– В комитет о воинском уставе, и мною представлено о зачислении вашего благородия в члены. Только без жалованья.