Борисов, Владимир Борисович

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Владимир Борисович Борисов
Дата рождения

15 июля 1902(1902-07-15)

Место рождения

г. Харьков, Российская империя

Дата смерти

30 июня 1941(1941-06-30) (38 лет)

Место смерти

в районе Радошковичи,Молодечненский район,Минская область, СССР

Принадлежность

СССР СССР

Род войск

пехота

Годы службы

19191941

Звание генерал-майор кавалерии

<imagemap>: неверное или отсутствующее изображение

Командовал

37-я стрелковая дивизия
21-й стрелковый корпус

Сражения/войны

Советско-финская война
Великая Отечественная война

Награды и премии

Владимир Борисович Борисов (15 июля 1902 — 30 июня 1941) — советский военачальник, в начале Великой Отечественной войны командовал 21-м стрелковым корпусом.





Биография

Владимир Борисович Борисов родился 15 июля 1902 года в Харькове. Украинец.

В Красной Армии с февраля 1919 года. Во время Гражданской войны в России участвовал в боях с войсками генерала А. И. Деникина. В 1920 году окончил Харьковские пехотные командные курсы, в 1922 году — Киевскую военно-педагогическую школу. В дальнейшем командовал взводом, ротой, батальоном, служил в штабе округа. В 1936 году окончил Военную академию РККА имени М. В. Фрунзе. В 1939 году назначен командиром 37-й стрелковой дивизии. В этой должности участвовал в советско-финской войне. В ночь с 9 на 10 марта 1940 года лично руководил действиями 247-го стрелкового полка своей дивизии по овладению о. Вуорасту, чем способствовал выходу из окружения 168-й стрелковой дивизии. За отличие в боях награждён орденом Ленина. С марта 1941 года командир 21-го стрелкового корпуса Западного Особого военного округа.

В начале Великой Отечественной войны корпус под командованием генерал-майора Борисова участвовал в приграничном сражении на Западном фронте. 24 июня корпус был подчинён 13-й армии[1] и в тот же день вступил в бой с танковыми частями 3-й танковой группы на рубеже Большая Посольча, Войдачи.[2] В условиях отсутствия связи со штабом 13-й армии генерал-майор Борисов принял решение перейти всем корпусом к обороне.[1] 28 июня корпус вёл успешные оборонительные бои на рубеже Трабы, Субботники, Дейнова, Жирмуны, Подзитва.[2] На следующий день в районе Ивье корпус оказался в окружении.

30 июня 1941 года Владимир Борисович Борисов погиб при прорыве из окружения. Похоронен на кладбище городского посёлка Радошковичи.[3]

Награды

Напишите отзыв о статье "Борисов, Владимир Борисович"

Примечания

  1. 1 2 [militera.lib.ru/memo/russian/eremenko_ai_1/index.html Еременко А. И. В начале войны. — М.: «Наука», 1965.]
  2. 1 2 [militera.lib.ru/docs/da/sbd/index.html Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. — М.: Воениздат, 1947—1960 — Том 35]
  3. [obd-memorial.ru/ ОБД «Мемориал»]

Литература

Коллектив авторов. Великая Отечественная: Комкоры. Военный биографический словарь / Под общей редакцией М. Г. Вожакина. — М.; Жуковский: Кучково поле, 2006. — Т. 1. — С. 89-90. — ISBN 5-901679-08-3.

Отрывок, характеризующий Борисов, Владимир Борисович



В балагане, в который поступил Пьер и в котором он пробыл четыре недели, было двадцать три человека пленных солдат, три офицера и два чиновника.
Все они потом как в тумане представлялись Пьеру, но Платон Каратаев остался навсегда в душе Пьера самым сильным и дорогим воспоминанием и олицетворением всего русского, доброго и круглого. Когда на другой день, на рассвете, Пьер увидал своего соседа, первое впечатление чего то круглого подтвердилось вполне: вся фигура Платона в его подпоясанной веревкою французской шинели, в фуражке и лаптях, была круглая, голова была совершенно круглая, спина, грудь, плечи, даже руки, которые он носил, как бы всегда собираясь обнять что то, были круглые; приятная улыбка и большие карие нежные глаза были круглые.
Платону Каратаеву должно было быть за пятьдесят лет, судя по его рассказам о походах, в которых он участвовал давнишним солдатом. Он сам не знал и никак не мог определить, сколько ему было лет; но зубы его, ярко белые и крепкие, которые все выкатывались своими двумя полукругами, когда он смеялся (что он часто делал), были все хороши и целы; ни одного седого волоса не было в его бороде и волосах, и все тело его имело вид гибкости и в особенности твердости и сносливости.
Лицо его, несмотря на мелкие круглые морщинки, имело выражение невинности и юности; голос у него был приятный и певучий. Но главная особенность его речи состояла в непосредственности и спорости. Он, видимо, никогда не думал о том, что он сказал и что он скажет; и от этого в быстроте и верности его интонаций была особенная неотразимая убедительность.
Физические силы его и поворотливость были таковы первое время плена, что, казалось, он не понимал, что такое усталость и болезнь. Каждый день утром а вечером он, ложась, говорил: «Положи, господи, камушком, подними калачиком»; поутру, вставая, всегда одинаково пожимая плечами, говорил: «Лег – свернулся, встал – встряхнулся». И действительно, стоило ему лечь, чтобы тотчас же заснуть камнем, и стоило встряхнуться, чтобы тотчас же, без секунды промедления, взяться за какое нибудь дело, как дети, вставши, берутся за игрушки. Он все умел делать, не очень хорошо, но и не дурно. Он пек, парил, шил, строгал, тачал сапоги. Он всегда был занят и только по ночам позволял себе разговоры, которые он любил, и песни. Он пел песни, не так, как поют песенники, знающие, что их слушают, но пел, как поют птицы, очевидно, потому, что звуки эти ему было так же необходимо издавать, как необходимо бывает потянуться или расходиться; и звуки эти всегда бывали тонкие, нежные, почти женские, заунывные, и лицо его при этом бывало очень серьезно.
Попав в плен и обросши бородою, он, видимо, отбросил от себя все напущенное на него, чуждое, солдатское и невольно возвратился к прежнему, крестьянскому, народному складу.
– Солдат в отпуску – рубаха из порток, – говаривал он. Он неохотно говорил про свое солдатское время, хотя не жаловался, и часто повторял, что он всю службу ни разу бит не был. Когда он рассказывал, то преимущественно рассказывал из своих старых и, видимо, дорогих ему воспоминаний «христианского», как он выговаривал, крестьянского быта. Поговорки, которые наполняли его речь, не были те, большей частью неприличные и бойкие поговорки, которые говорят солдаты, но это были те народные изречения, которые кажутся столь незначительными, взятые отдельно, и которые получают вдруг значение глубокой мудрости, когда они сказаны кстати.
Часто он говорил совершенно противоположное тому, что он говорил прежде, но и то и другое было справедливо. Он любил говорить и говорил хорошо, украшая свою речь ласкательными и пословицами, которые, Пьеру казалось, он сам выдумывал; но главная прелесть его рассказов состояла в том, что в его речи события самые простые, иногда те самые, которые, не замечая их, видел Пьер, получали характер торжественного благообразия. Он любил слушать сказки, которые рассказывал по вечерам (всё одни и те же) один солдат, но больше всего он любил слушать рассказы о настоящей жизни. Он радостно улыбался, слушая такие рассказы, вставляя слова и делая вопросы, клонившиеся к тому, чтобы уяснить себе благообразие того, что ему рассказывали. Привязанностей, дружбы, любви, как понимал их Пьер, Каратаев не имел никаких; но он любил и любовно жил со всем, с чем его сводила жизнь, и в особенности с человеком – не с известным каким нибудь человеком, а с теми людьми, которые были перед его глазами. Он любил свою шавку, любил товарищей, французов, любил Пьера, который был его соседом; но Пьер чувствовал, что Каратаев, несмотря на всю свою ласковую нежность к нему (которою он невольно отдавал должное духовной жизни Пьера), ни на минуту не огорчился бы разлукой с ним. И Пьер то же чувство начинал испытывать к Каратаеву.