Борис и Глеб

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Это статья о Русских святых Борис Владимирович (князь ростовский) и Глеб Владимирович (князь муромский)
Мученики-страстотерпцы:
благоверные князья
Борис и Глеб

Икона из Савво-Вишерского монастыря, XIII — начало XIV века (Киевский национальный музей русского искусства)


Смерть

1015(1015)

Почитается

в Православных церквах

Канонизирован

в 1072 году

В лике

мучеников-страстотерпцев

День памяти

2 (15) мая, 24 июля (6 августа) и 5 (18) сентября

Борис и Глеб (в крещении Роман и Давид; убиты в 1015 году) — русские князья, сыновья киевского великого князя Владимира Святославича от брака с византийской царевной Анной из Македонской династии. В междоусобной борьбе, вспыхнувшей в 1015 году после смерти их отца, были убиты своим старшим братом Святополком Окаянным. Борис и Глеб стали первыми русскими святыми, их канонизировали в лике мучеников-страстотерпцев, сделав их заступниками Русской земли и небесными помощниками русских князей.

Истории Бориса и Глеба посвящены одни из первых памятников древнерусской литературы: «Сказание» Иакова Черноризца и «Чтение» Нестора Летописца. В честь братьев было построено множество храмов и монастырей.





Жизнеописание

Братья Борис и Глеб были младшими единокровными братьями Святополка Окаянного и Ярослава Мудрого, являлись сыновьями киевского князя Владимира Святославича от его жены византийской царевны Анны из Армянской династии, единственной сестры правящего императора Византии Василия II Болгаробойцы (976—1025), и внучки императора Константина VII. Источники разделяют имена братьев: Борис и Глеб — имена, полученные при рождении, Роман и Давид — при крещении. Однако имя Борис к тому времени уже перестало быть языческим и могло использоваться для наречения при крещении (в X веке уже был канонизирован князь Борис I, крестивший Болгарию)[1]. Имя Глеб относится к языческим именам и известно по рассказу Иоакимовской летописи об убийстве Святославом Игоревичем своего брата Глеба за христианские убеждения[2]. Около 987—989 гг. Борис получил от отца Ростов, а Глеб — Муром.

Гибель братьев

Оба брата, согласно общепринятой версии, были убиты Святополком Окаянным во время борьбы за власть.

Когда увидел дьявол, исконный враг всего доброго в людях, что святой Борис всю надежду свою возложил на Бога, то стал строить козни и, как в древние времена Каина, замышлявшего братоубийство, уловил Святополка. Угадал он помыслы Святополка, поистине второго Каина: ведь хотел перебить он всех наследников отца своего, чтобы одному захватить всю власть.

Убийство Бориса

Каноническая версия, известная, как из летописного материала, так и по древнерусским агиографическим сказаниям, рассказывает множество подробностей о гибели братьев. В 1015 году заболел отец братьев — великий князь Владимир Святославич, и Борис был призван в Киев. Вскоре по его прибытии стало известно о вторжении печенегов, и отец послал его с дружиною для отражения их набегов. Борис нигде не встретил печенегов и, возвращаясь обратно, остановился на реке Альте. Здесь он узнал о смерти отца и о занятии великокняжеского стола единокровным братом Святополком. Дружина предложила идти на Киев и овладеть престолом, но Борис не хотел нарушать святости родовых отношений и с негодованием отверг это предложение, вследствие чего дружинники отца покинули его и он остался с одними своими отроками[3].

Между тем Святополк, который, извещая Бориса о смерти отца, предлагал быть с ним в любви и увеличить его удел, хотел убийством сыновей Владимира (сам он должен считаться сыном Ярополка, так как его мать, которую Владимир отнял у своего брата, была в тот момент беременна — поэтому его называют то сыном Владимиру, то племянником) устранить соперников по обладанию княжеством. Святополк отправил Путшу и вышегородских бояр для убийства брата — так как симпатии к Борису народа и дружины делали его опасным соперником. Путша с товарищами пришёл на Альту, к шатру Бориса, ночью на 24 (30) июля; услыхав пение псалмов, доносившееся из шатра, Путша решился дождаться, пока Борис ляжет спать. Как только Борис, вдвойне опечаленный и смертью отца и слухами о злодейском намерении брата, окончил молитву и лёг спать, ворвались убийцы и копьями пронзили Бориса и его слугу венгра Георгия, пытавшегося защитить господина собственным телом.

Ещё дышавшего Бориса убийцы завернули в шатёрное полотно и повезли. Святополк, узнав что он ещё жив, послал двух варягов убить его, что те и сделали, пронзив его мечом в сердце. Тело Бориса тайно было привезено в Вышгород и там погребено у церкви Святого Василия. Борису было около 25 лет[3].

Убийство Глеба

После убийства Бориса Святополк позвал в Киев Глеба, опасаясь, что, будучи с убитым Борисом не только единокровным, но и единоутробным братом, тот может стать мстителем. Когда Глеб остановился возле Смоленска, он получил от четвёртого брата — Ярослава Мудрого известие о смерти отца, о занятии Киева Святополком, об убийстве им Бориса и о намерении убить и его, Глеба; при этом Ярослав советовал ему не ездить в Киев[4].

Как гласит житие, когда юный князь со слезами молился об отце и брате, явились посланные к нему Святополком и проявили явное намерение убить его. Сопровождавшие его отроки, по известиям летописей, приуныли, а по житиям святого князя им запрещено было употреблять в защиту его оружие. Горясер, стоявший во главе посланных Святополком, приказал зарезать князя его же повару, родом торчину[4]. Убийство Глеба произошло 5 сентября 1015 года. Тело Глеба убийцы погребли «на пусте месте, на брези межи двемя колодами» (то есть в простом гробу, состоящем из двух выдолбленных брёвен). Е. Голубинский считает, что речь идёт о погребении тела непосредственно на месте убийства на берегу Днепра вниз от Смоленска в пяти верстах от города[5].

В 1019 году, когда Ярослав занял Киев, по его приказу тело Глеба было отыскано, привезено в Вышгород и погребено, вместе с телом Бориса, у церкви Святого Василия.

Дискуссия о достоверности общепринятой версии

Существует также версия, согласно которой в смерти Бориса на самом деле виноват не Святополк Окаянный, а «хороший» брат Ярослав Мудрый, позже замаскировавший своё участие. В 1834 году профессор Санкт-Петербургского университета Осип Сенковский, переведя на русский язык «Сагу об Эймунде» («Эймундова прядь»)[6], обнаруживает там, что варяг Эймунд вместе с дружиной был нанят Ярославом Мудрым. В саге рассказывается, как конунг Ярислейф (Ярослав) сражается с конунгом Бурислейфом, причём в саге Бурислейфа лишают жизни варяги по распоряжению Ярислейфа. Одни исследователи предполагают под именем «Бурислейфа» Бориса, другие — польского короля Болеслава, которого сага путает с его союзником Святополком.

Затем некоторые исследователи[7] на основании саги про Эймунда поддержали гипотезу, что смерть Бориса «дело рук» варягов, присланных Ярославом Мудрым в 1017 году, учитывая то, что, по летописям, и Ярослав, и Брячислав, и Мстислав отказались признать Святополка законным князем в Киеве. Лишь два брата — Борис и Глеб — заявили о своей верности новому киевскому князю и обязались «чтить его как отца своего», и для Святополка весьма странным было бы убивать своих союзников. До настоящего времени эта гипотеза имеет как своих сторонников[8], так и противников[9].

Кроме того, историографы и историки, начиная с С. М. Соловьёва предполагают, что повесть о смерти Бориса и Глеба явно вставлена в «Повесть временных лет» позже, иначе летописец не стал бы снова повторять о начале княжения Святополка в Киеве[10].

В древнерусской литературе

Святые Борис и Глеб — традиционные персонажи литературных произведений агиографического жанра, среди которых особое место занимает «Сказание о Борисе и Глебе», написанное в середине XI века в последние годы княжения Ярослава Мудрого[11]. Позднее «Сказание» дополнилось описанием чудес святых («Сказание о чудесах»), написанных в 1089—1115 годы последовательно тремя авторами. Всего «Сказание о Борисе и Глебе» сохранилось более чем в 170-и списках[12], а возможным автором на основании изысканий митрополита Макария и М. П. Погодина считают Иакова Черноризца[13].

Существует также «Чтение о Борисе и Глебе», написанное преподобным Нестором Летописцем. По мнению ряда исследователей, «Чтение» было написано раньше «Сказания», созданного, по их версии, после 1115 года на основе «Чтения» и летописного материала[11].

В отношении рассказов об убийстве Бориса и Глеба в древнерусских летописях существует мнение, что все они до статьи 6580 (1072 год) являются более поздними вставками, сделанными не ранее перенесения мощей братьев, описанного в этой статье[14]. Это связано как с началом зарождения культа святых братьев, так и с осмыслением в середине — третьей четверти XI века истории их смерти в контексте библейской заповеди «не убий» после отмены на Руси кровной мести[15].

С. М. Михеев полагает, что источником всех сочинений является варяжская легенда об убийстве Бориса, дополненная затем русским рассказом о гибели Глеба и о борьбе Ярослава со Святополком. На их основе была создана летописная повесть о Борисе и Глебе, а затем «Чтение» и «Сказание»[16]. По мнению А. А. Шахматова «Чтение» и «Сказание» являются результатом творческой переработки общего протографа, которым, по его мнению, является «Древнейший киевский летописный свод» второй четверти XI века[17].

Почитание

Канонизация

Борис и Глеб считаются первыми русскими святыми, однако точная дата их канонизации вызывает споры[18]:

  • по мнению А. А. Шахматова это связано с перенесения около 1020 года тела Глеба с берега реки Смядыни в Вышгород и его погребением у церкви Святого Василия;
  • В. П. Васильев в своём сочинении «История канонизации русских святых» (1893 год) также связывает начало почитания с вышеуказанным фактом, но расширяет временные рамки канонизации до 1039 года, связывая её с киевским митрополитом Иоанном I;
  • митрополит Макарий (Булгаков) считает, что почитание Бориса и Глеба началось после постройки в 1021 году в Вышгороде первой деревянной церкви во имя этих святых (освящена 24 (30) июля). Этому предшествовало открытие мощей братьев после пожара, уничтожившего церковь Святого Василия, у которой они были погребены[19].

Наиболее достоверной, по мнению исследователей (Е. Е. Голубинского, М. К. Каргера, Н. Н. Ильина, М. Х. Алешковского, А. С. Хорошева, А. Поппэ), является канонизация Бориса и Глеба, произошедшая при перенесении (либо непосредственно после) их мощей в новую каменную церковь. Эта торжественная церемония была совершена 20 мая 1072 года при участии детей Ярослава Мудрого князей Изяслава, Святослава и Всеволода, киевского митрополита Георгия, ряда других архиерев и киевского монашества[20]. При этом братьям сразу было установлено не местное, а общецерковное почитание, сделавшее их патронами Русской земли[21].

Существует версия и более поздней канонизации Бориса и Глеба — 2 мая 1115 года, когда состоялось перенесение их мощей в храм, построенный князем Изяславом Ярославичем[22]. Эта датировка не находит поддержки у исследователей, которые указывают на присутствие имён Бориса и Глеба как святых в документах последней четверти XI века, особенности их гимнографии и факт перенесения частицы их мощей в Чехию в 1094—1095 годах[23].

Братья были канонизированы как страстотерпцы, что подчёркивает принятие ими мученической смерти не от рук гонителей христианства, а от единоверцев и их мученический подвиг состоит в беззлобии и непротивлении врагам[24]. Однако в отношении причины канонизации Е. Голубинский отмечает, что братья были канонизированы не за мученическую смерть, а по причине чудотворений, приписываемых их мощам (особо он подчёркивает, что князь Святослав, также сын великого князя Владимира, убитый Святополком, не был канонизирован так как был убит и погребён в Карпатских горах и сведения о чудесах от его гроба неизвестны)[25].

Борис под именем Роман Русский и Глеб под именем Давид Польский входят в список святых Римско-Католической церкви[26].

Почитание в России

Первоначально Борис и Глеб стали почитаться как чудотворцы-целители[1], а затем русские люди и преимущественно княжеский род стали видеть в них своих заступников и молитвенников. В похвале святым, содержащейся в «Сказании», их называют заступниками Русской земли и небесными помощниками русских князей:

Воистину вы цесари цесарям и князья князьям, ибо вашей помощью и защитой князья наши всех противников побеждают и вашей помощью гордятся. Вы наше оружие, земли Русской защита и опора, мечи обоюдоострые, ими дерзость поганых низвергаем и дьявольские козни на земле попираем.

Летописи полны рассказами о чудесах исцеления, происходивших у их гроба (особый акцент на прославлении братьев как целителей сделан в древнейшей церковной службе святым, датируемой XII веком), о победах, одержанных их именем и с их помощью (например, о победе Рюрика Ростиславича над Кончаком, Александра Невского над шведами в Невской битве), о паломничестве князей к их гробу (например, Владимира Володаревича, князя галицкого, Святослава Всеволодовича — князя суздальского) и т. д.

Академик Д. С. Лихачёв отмечает: «Политическая тенденция культа Бориса и Глеба ясна: укрепить государственное единство Руси на основе строгого выполнения феодальных обязательств младших князей по отношению к старшим и старших по отношению к младшим»[28].

Знаток древнерусской культуры С.С. Аверинцев писал: "Бориса и Глеба {...} веками помнили все. Получается, что именно в «страстотерпце», воплощении чистой страдательности, не совершающем никакого поступка, даже мученического «свидетельствования» о вере, а лишь «приемлющем» свою горькую чашу, святость державного сана только и воплощается по-настоящему. Лишь их страдание оправдывает бытие державы. А почему так — об этом нужно думать обстоятельно и неторопливо".[29]

Дни памяти

В честь Бориса и Глеба установлены следующие празднования (по юлианскому календарю):

Празднование памяти святым 24 июля с начала XII века постоянно встречается в месяцесловах (Мстиславово Евангелие, начало XII века; Юрьевское Евангелие, 1119—1128 годы; Добрилово Евангелие, 1164 год и другие)[31]. Изначально день памяти в месяцесловах относился к малым праздникам (святые со славословием), затем стал отмечаться как средний (святые с полиелеем), а со второй половины XII века этот день памяти в месяцесловах начали сопровождать знаком креста в круге, которым отмечают главные после двунадесятых церковные праздники[32]. Остальные дни памяти реже встречаются в древнерусских месяцесловах.

Впервые все три дня памяти вместе встречаются в Московском типиконе 1610 года. В нём 2 мая положено совершать память святым с полиелеем и более торжественно, чем приходящееся на этот же день празднование памяти святителя Афанасия Александрийского (один из Отцов Церкви). В уставе церковных служб кремлёвского Успенского собора на 2 июня указано: «Афанасию Великому, егда будет невместно вкупе пети с Борисом и Глебом, то пети в 4-й день, трезвон средней, а Борису и Глебу трезвон большой, благовест в ревут»[31]. В современных минеях РПЦ на 2 мая указывается совершать святым полиелейную службу.

Строительство храмов и монастырей

Центром почитания Бориса и Глеба в домонгольский период стала церковь в их честь, построенная в Вышгороде в 1115 году. В ней кроме мощей хранились и другие реликвии, связанные с братьями. Среди них был меч Бориса, вывезенный в 1155 году во Владимир князем Андреем Боголюбским. Церковь была разрушена во время нашествия Батыя на Киев в 1240 году. При этом были утрачены мощи святых братьев и попытки их обрести вновь, предпринимавшиеся в 1743, 1814 и 1816 годах, не дали результата[31].

В 1070-е годы были построены деревянные храмы и на местах убийства братьев. Вскоре их заменили на каменные: в 1117 году на реке Альте[33] (место убийства Бориса), а в 1145 году на Смядыни (место убийства Глеба)[34]. Уже при деревянных церквях образовались монастыри (на Альте — ранее 1073, Борисоглебский монастырь на Смядыни — не позднее 1138 года).

В честь святых братьев возникло много церквей и обителей в разных городах России. До середины XVI века летописец приводит более 20 случаев построения церквей в их честь. К древнейшим из них относятся:

В домонгольский период кроме монастырей при храмах, построенных на местах убийства братьев, были основаны обители: Борисоглебский монастырь в Торжке (1038 год, основан Ефремом Угрином, служившем в свите одного из братьев[35]) и Борисоглебский Надозёрный монастырь в Переславле-Залесском (закрыт в 1788 году).

О более поздних храмах и монастырях, посвящённых святым Борису и Глебу, см. Борисоглебский монастырь и Борисоглебская церковь.

В Белоруссии чёрный хлеб в прошлом веке называли "Борисом", а белый - "Глебом"К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 2890 дней].

Почитание за пределами России

Почитание Бориса и Глеба как святых в других православных странах началось вскоре после их канонизации на Руси[31]:

  • в 1095 году частицы мощей святых князей были переданы в чешский Сазавский монастырь;
  • в конце XII века в греческом Прологе сурожского происхождения под 24 июля появляется приписка: τῇ αὐτῇ ἡμέρᾳ μνήμη τῶν ἁϒ[ίων] νεοφαν[έντ]ων μαρτύρων ἐν ῥωσικοῖς χώραις δα[υὶ]δ καὶ ῥωμανοῦ — «в этот день память святых новоявленных мучеников в земле Русской Давида и Романа»;
  • Антоний Новгородский в своём «Сказании мест святых во Цареграде» (1200 год) сообщает об увиденной в Константинополе большой иконе с изображением святых братьев («У алтаря на правой стране… поставлена икона велика святыхъ Бориса и Глеба») и о церкви, посвящённой им («а во Испигасе граде есть церковь святыихъ мученикъ Бориса и Глеба: въ томъ граде явишася святии, и исцеления многа бываютъ отъ нихъ»). Также Антоний пишет, что местные мастера делают списки с иконы Бориса и Глеба, которые вероятно продаются при самом храме[36].
  • В армянском Четьи-минеях 1249 года включено «Сказание о Борисе и Глебе» под названием «История святых Давида и Романоса» (арм. Պատմութիւն սրբոց Դավթի եւ Ռոմանոսի)[37][38]. Праздник отмечался 24 июля.

Особенно широкое распространение почитание князей получило в XIII—XIV веках в южнославянских странах (особенно в Сербии). Это связано с развитием посредством Афона и Константинополя церковно-культурных связей между Русью и этими странами, а также с освобождением Болгарского и Сербского государств от власти Византии. Дни памяти святым появляются в южнославянских месяцесловах (наиболее ранние упоминание в Евангелии апракос первой половины XIII века), в кондакарах помещаются молитвы им (самый ранний пример — сербский кондакар начала XIV века), но факты посвящения этим святым храмов в Болгарии и Сербии в Средние века неизвестны.

Гимнография

Первые песнопения Борису и Глебу появляются в конце XI века, древнейшие из них содержатся в июльской минее конца XI — начала XII века и Кондакаре при Студийском уставе, написанном в это же время[31]. В XII веке песнопения князьям включали в себя 24 стихиры, 2 канона, 3 кондака с икосом, седален и светилен. Состав песнопений указывает на то, что они образовывали 3 службы, то есть для каждого из дней памяти святых. Согласно указанию в минее первой половины XII века, автором службы братьям является киевский митрополит Иоанн[39].

Несмотря на обширный состав песнопений Борису и Глебу, в домонгольский период их помещали только под 24 июля (для праздника 2 мая в этот период приводился лишь один кондак)[32]. Первые тексты служб на 2 мая появляются в конце XIV века и составлены из ранее известных стихир. Новые стихиры для данного праздника появляются в XV века и связываются с творчеством Пахомия Логофета. В XV—XVI веках из песнопений исчезает упоминание убийцы братьев — князя Святополка.

На рубеже XI—XII веков появляются паремийные чтения святым, которые являются нетипичными для византийского обряда — вместо библейских чтений использованы проложные сказания о святых, хотя и называемые в традиционной форме «От Бытия чтение»[31]. В тексте паремий есть аллюзии на отрывки из Ветхого Завета, но основу составляют поучение о любви и ненависти между братьями (1-я паремия), история убийства Бориса и Глеба и войны Ярослава со Святополком (2 и 3 паремии). В XVII веке эти паремии были замены традиционными библейскими, включаемые в службы мученикам.

Святой Борис
Тропарь Борису и Глебу

Мученическою кровию порфиру окропивше светло,
украшени предстоите, страдальцы славнии, Царю Безсмертному,
и, венцы славы от Него приимше,
молитеся стране нашей подати на враги одоление
и душам нашим велию милость.

Тропарь на перенесение мощей

Днесь церковная расширяются недра,
приемлющи богатство Божия благодати,
веселятся русстии собори,
видяще преславная чудеса,
яже творите приходящим к вам верою,
святии чудотворцы Борисе и Глебе,
молите Христа Бога, да спасет души наша.

Святой Глеб

Населённые пункты

В честь Бориса и Глеба был назван ряд населённых пунктов:

Иконография

О первом факте написании образа святых братьев сообщает Нестор в своём «Чтении о святых Борисе и Глебе» и связывает это с указанием Ярослава Мудрого[40]:

повелѣ же и на иконѣ святою написати, да входяще вернии людии въ церковь ти видяще ею образъ написанъ, и акы самою зряще, ти тако с верою и любовию покланяющеся има и целующе образъ ею.

Однако исследователи отмечают, что до 1070-х годов иконография святых не выработалась, их образов нет в Софийском соборе Киева, не сохранились печати с их изображениями[18]. Среди произведений XI — первой половины XII веков образы Бориса и Глеба сохранились на произведениях «малых форм» (кресты-мощевики и т. п.), что связывают с почитанием князей как целителей и покровителей заказчика изделия[41].

Святые братья обычно представлены на иконах вдвоём, в полный рост. Их изображают в княжеских одеждах: круглых шапках, отороченных мехом, и плащах, в руки помещают мученический крест или крест с мечом, указывающий на их происхождение и воинскую славу. Данные о внешности Бориса сохранились в Сказании о Борисе и Глебе, написанном не позднее 1072 года[42]:

Телом был красив, высок, лицом кругл, плечи широкие, тонок в талии, глазами добр, весел лицом, возрастом мал и ус молодой еще был.

О внешности Глеба таких сведений нет, и его, как младшего брата, изображают юным, безбородым, с длинными волосами, спадающими на плечи[41]. На иконах XV—XVI веков традиционным становится изображение святых во фронтальных одинаковых позах, на некоторых иконах фигурам предают излишнюю удлинённость, чтобы подчеркнуть внешнюю хрупкость. Также братьев изображают в небольшом развороте друг к другу, изображая их беседу.

В 1102 году раки с мощами святых братьев по указанию Владимира Мономаха покрыли серебряными позолоченными пластинами. После перенесения мощей в новую церковь он повелел украсить их рельефными изображениями святых: «Исковав бо сребрьныя дъскы и святыя по ним издражав и позолотив» — эти изображения стали основой для редких одиночных изображений Бориса и Глеба[41].

Житийные иконы Бориса и Глеба известны со второй половины XIV века: в их клеймах иконописцы подчёркивают смирение и кротость братьев, их христианскую любовь к ближним, готовность к мученичеству, а также помещают изображения чудес, приписываемых им[41]. Академик В. Н. Лазарев, описывая житийную икону Бориса и Глеба московской школы XIV века, пишет:

Самой сильной частью иконы являются лица Бориса и Глеба. В них есть подкупающая доброта и мягкость. Художник стремился подчеркнуть идею жертвенности, красной нитью проходящую через всё «Сказание о Борисе и Глебе»[36]...

В после монгольский период в иконографии Бориса и Глеба появляется позднеантичная и византийская традиции изображения святых на конях, возникшая под влиянием образов святых Сергия и Вакха, Георгия Победоносца, Димитрия Солунского и других. В этом проявляется заступническая и воинская функция культа этих святых.

Известны иконы, отражающие представление о Борисе и Глебе как о защитниках и покровителях городов (например, икона начала XVIII века, написанная в память о спасении от пожара города Каргополя, приписываемому заступничеству братьев). Для них характерно изображение святых в молении к облачному Спасу (образу Иисуса Христа в небе). На одной из таких икон второй половины XVIII века одежда братьев прорисована киноварью, символизирующей как пролитую ими кровь, так и багряницу Христову[43].

Образ в художественной литературе

Напишите отзыв о статье "Борис и Глеб"

Примечания

  1. 1 2 Никитин А. Л. [www.gumer.info/bibliotek_Buks/History/nikit/10.php Святополк и легенда о Борисе и Глебе]. Основания русской истории. Мифологемы и факты. Проверено 13 июля 2009. [www.webcitation.org/64z1HY6x1 Архивировано из первоисточника 26 января 2012].
  2. Татищев В. Н. История Российская. — М.-Л., 1963. — Т. 2. — С. 218.
  3. 1 2 Руммель В. В. Борис Владимирович // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона : в 86 т. (82 т. и 4 доп.). — СПб., 1890—1907.
  4. 1 2 Экземплярский А. В. Глеб Владимирович, князь муромский // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона : в 86 т. (82 т. и 4 доп.). — СПб., 1890—1907.
  5. Голубинский Е. Е. История канонизации святых в Русской Церкви // Богословский вестник. — 1894. — Т. 3, № 7. — С. 66.
  6. [www.ae-lib.org.ua/texts-c/_eymundar_saga__ru.htm Сага об Эймунде (Прядь об Эймунде Хрингссоне)]. Проверено 27 июня 2009. [www.webcitation.org/64z1AZD6x Архивировано из первоисточника 26 января 2012].
  7. «О. Головко, слідом за М. Ільшим та А. Грабським, на підставі саги про Еймунда дуже сміливо відніс смерть Бориса до справи рук варягів, надісланих Ярославом Мудрим у 1017 р.» — Леонтій Войтович. [litopys.org.ua/dynasty/dyn23.htm Князівські династії Східної Європи (кінець IX — початок XVI ст.): склад, суспільна і політична роль. Історико-генеалогічне дослідження]. — Львів: Інститут українознавства ім. І. Крип’якевича, 2000. — ISBN 966-02-1683-1.
  8. Данилевский И. Н. Ярослав, Святополк и летописец // [pryahi.indeep.ru/history/danilevsky_02.html Древняя Русь глазами современников и потомков (IX-XII вв.)]. — М: Аспект-Пресс, 1999.
  9. Михеев С. М. Раздвоение убийства Бориса и история борисоглебского цикла // Древняя Русь. — М., 2005. — № 3. — С. 74.
  10. Соловьёв С. М. История России с древнейших времён Т. III—IV // Сочинения. — М., 1988. — Т. 2. — С. 104.
  11. 1 2 [lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=4871 Сказание о Борисе и Глебе]. Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН. Проверено 4 июля 2009. [www.webcitation.org/64z1B3X57 Архивировано из первоисточника 26 января 2012].
  12. Рождественская М. В. [window.edu.ru/window_catalog/files/r38497/spr0000042.pdf Начало русской литературы]. Проверено 12 июля 2009. [www.webcitation.org/64z1C74wz Архивировано из первоисточника 26 января 2012].
  13. Погодин М. П. Древняя русская история до монгольского ига. — М., 1999. — Т. 2. — С. 313—314. — ISBN 5-300-02727-8.
  14. Михеев С. М. Рассказ о Святополке и Ярославе и легенда о Борисе и Глебе: «Древнейший свод» и свод 70-х годов XI в // Древняя Русь. — М., 2008. — № 3. — С. 46.
  15. Горский А. А. «Всего еси исполнена земля Русская…» Личности и ментальность русского средневековья: Очерки. — М., 2001. — С. 99—100.
  16. Михеев С. М. Различия в описаниях событий и взаимоотношения текстов борисоглебского цикла // Славяноведение. — М., 2007. — № 5. — С. 3—19.
  17. Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. — СПб., 1908. — С. 92—94.
  18. 1 2 Ужанков А.Н. [www.pravoslavie.ru/archiv/borisgleb.htm Святые страстотерпцы Борис и Глеб: к истории канонизации и написания житий]. Проверено 28 июня 2009. [www.webcitation.org/64z1Cd9ay Архивировано из первоисточника 26 января 2012].
  19. Макарий (Булгаков). [www.sedmitza.ru/text/435792.html Первые храмы в России и состояние богослужения]. История Русской Церкви. Проверено 22 июля 2009. [www.webcitation.org/64z1Dv9dt Архивировано из первоисточника 26 января 2012].
  20. [www.sedmitza.ru/text/694155.html Канонизация благоверных князей Бориса и Глеба]. Проверено 28 июня 2009. [www.webcitation.org/64z1F9gQ5 Архивировано из первоисточника 26 января 2012].
  21. Голубинский Е. Е. История канонизации святых в Русской Церкви // Богословский вестник. — 1894. — Т. 3, № 7. — С. 71.
  22. Милютенко Н. И. Святые князья-мученики Борис и Глеб. — СПб., 2006. — С. 54. — ISBN 5-89740-132-5.
  23. Артамонов Ю. А. [www.sedmitza.ru/text/415424.html Рецензия на книгу Н. И. Милютенко «Святые князья-мученики Борис и Глеб»]. Проверено 28 июня 2009. [www.webcitation.org/64z1GN797 Архивировано из первоисточника 26 января 2012].
  24. Живов В. М. [www.wco.ru/biblio/books/zhivov1/Main.htm Святость. Краткий словарь Агиографических терминов]. — М.: Гнозис, 1994.
  25. Голубинский Е. Е. История канонизации святых в Русской Церкви // Богословский вестник. — 1894. — Т. 4, № 10. — С. 70.
  26. Христианство: Энциклопедический словарь. Т. 3. М, 1998. С. 747, 715
  27. [hronos.km.ru/dokum/nevski_zh.html Хронос]. Житие Александра Невского. Проверено 1 июля 2009. [www.webcitation.org/69egy5Fof Архивировано из первоисточника 4 августа 2012].
  28. Лихачёв Д. С. Некоторые вопросы идеологии феодалов в литературе XI—XIII вв // ТОДРЛ. — 1954. — Т. 10. — С. 89.
  29. [knigosite.org/library/read/85668 «Византия и Русь: два типа духовности» – читать]. knigosite.org. Проверено 18 августа 2016.
  30. [mospat.ru/calendar/sobor1/tul.html Собор Тульских святых]. Официальный календарь Русской православной церкви. Проверено 28 августа 2014.
  31. 1 2 3 4 5 6 [www.pravenc.ru/text/153171.html Борис и Глеб] // Православная энциклопедия. Том VI. — М.: Церковно-научный центр «Православная энциклопедия», 2003. — С. 44-60. — 752 с. — 39 000 экз. — ISBN 5-89572-010-2
  32. 1 2 Ужанков А.Н. [www.pravoslavie.ru/archiv/borisglebdatir.htm О времени сложения служб и датировке житий святых Бориса и Глеба]. Проверено 28 июня 2009. [www.webcitation.org/64z1JCegg Архивировано из первоисточника 26 января 2012].
  33. «Володимеръ и црк҃вь заложи на Льтѣ мученику» — Ипатьевская летопись, год 6625 (1117)
  34. Воронин Н. Н., Раппопорт П. А. Зодчество Смоленска XII—XIII вв. — Л.: Наука, 1979. — С. 37—38.
  35. Макарий (Булгаков). Очерк истории русской церкви в период до-татарский. — СПб.: Тип. К. Жернакова, 1847. — С. 176.
  36. 1 2 Лазарев В. Н. [www.icon-art.info/book_contents.php?lng=ru&book_id=7&chap=8&ch_l2=2 Русская иконопись от истоков до начала XVI века]. Проверено 29 июня 2009. [www.webcitation.org/64z1MiSiA Архивировано из первоисточника 26 января 2012].
  37. Розов Н. Н. [hpj.asj-oa.am/3070/1/1978-3(207).pdf О русско-армянских книжных связях древнейшего периода] // Историко-филологический журнал. — Ер, 1978. — № 3. — С. 207—216.
  38. Атаджанян И. А. [dis.podelise.ru/pars_docs/diser_refs/42/41278/41278.pdf Из истории русско-армянских взаимоотношений с X по XVIII века.]. — Ер: Лингва, 2006. — С. 113.
  39. При этом не сообщается, какой именно из киевских первосвятителей с этим именем: Иоанн I или Иоанн II
  40. Абрамович Д. И. Жития святых мучеников Бориса и Глеба и службы им. — Пг., 1916. — С. 18.
  41. 1 2 3 4 Смирнова Э. С. [www.sedmitza.ru/text/410066.html Иконография святых Бориса и Глеба]. Проверено 29 июня 2009. [www.webcitation.org/64z1KKQpR Архивировано из первоисточника 26 января 2012].
  42. [ppf.asf.ru/drl/bg.html#2 Сказание о Борисе и Глебе]. Проверено 29 июня 2009. [www.webcitation.org/64z1LRMYm Архивировано из первоисточника 26 января 2012].
  43. [www.icon-art.info/masterpiece.php?lng=&mst_id=3097&top_id= «На ратный труд благословляющие»: Иконы Ярославля XVI — начала XX века из собрания Ярославского художественного музея: Каталог выставки / авт.-сост. О. Б. Кузнецова, А. В. Федорчук]. Проверено 29 июня 2009. [www.webcitation.org/64z1OiMpR Архивировано из первоисточника 26 января 2012].
  44. Борис Чичибабин. [lib.ru/POEZIQ/CHICHIBABIN/sbornik.txt Сборник]. Проверено 28 июня 2009. [www.webcitation.org/64z1QmJ3U Архивировано из первоисточника 26 января 2012].
  45. [rupoem.ru/brodskij/xoluj-tryasetsya-rab.aspx «Набросок» - Иосиф Бродский]. rupoem.ru. Проверено 18 августа 2016.
  46. [www.bibliotekar.ru/rus/42.htm Повесть об Азовском осадном сидении донских казаков]. www.bibliotekar.ru. Проверено 18 августа 2016.

Ссылки

  • Ужанков А. Н. [www.pravoslavie.ru/archiv/borisgleb.htm Святые страстотерпцы Борис и Глеб: к истории канонизации и написания житий]. Проверено 28 июня 2009. [www.webcitation.org/64z1Cd9ay Архивировано из первоисточника 26 января 2012].
  • [www.obraz.org/index.php?menu=iconography&base=17&struct=354&page=0 Галерея икон Бориса и Глеба]. Проверено 3 июля 2009. [www.webcitation.org/64z1RGYrq Архивировано из первоисточника 26 января 2012].

Литература

  • Абраменко Н. М. [actual-art.spbu.ru/testarchive/10067.html Святые князья Борис и Глеб как заступники русского войска в произведениях XVI‒XVII веков] // Актуальные проблемы теории и истории искусства: сб. науч. статей / Под ред. С.В. Мальцевой, Е.Ю. Станюкович-Денисовой. — СПб: НП-Принт, 2013. — Вып. 3. — С. 241–247.
  • Абрамович Д. И. Жития святых мучеников Бориса и Глеба и службы им. — Пг, 1916.
  • [www.pravenc.ru/text/153171.html Борис и Глеб] // Православная энциклопедия. Том VI. — М.: Церковно-научный центр «Православная энциклопедия», 2003. — С. 44-60. — 752 с. — 39 000 экз. — ISBN 5-89572-010-2
  • Дмитриев Л. А. [nature.web.ru:8001/db/msg.html?mid=1193113&s= Сказание о Борисе и Глебе]. — Словарь книжников и книжности Древней Руси. XI — первая половина XIV в. — Л., 1987. — С. 398—408.
  • Мельник А. Г. [www.academia.edu/23166415 Культ святых Бориса и Глеба как социальный феномен в России XVI века] // Вестник Университета Дмитрия Пожарского. — Москва, 2015 - Вып. 1(2). — С. 97-107.
  • Милютенко Н. И. Святые князья-мученики Борис и Глеб. Исследование и тексты. — СПб., 2006. — 432 с. — ISBN 5-89740-132-5.
  • Михеев С. М. «Святополкъ сѣде в Киевѣ по отци»: Усобица 1015—1019 годов в древнерусских и скандинавских источниках. — М.: Институт славяноведения РАН, 2009. — 292 с.
  • Пономарев А. И. [www.biblioteka3.ru/biblioteka/pravoslavnaja-bogoslovskaja-jenciklopedija/tom-2/boris-i-gleb.html Борис и Глеб] // Православная богословская энциклопедия. — 1901. — Т. 2. — С. 954.
  • [lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=4871 Сказание о Борисе и Глебе] // Библиотека литературы Древней Руси / Под ред. Д. С. Лихачёва, Л. А. Дмитриева, А. А. Алексеева, Н. В. Понырко. — СПб, 1997. — Т. 1: XI—XII века.
  • [books.google.com/books?id=x8sGAAAAQAAJ&printsec=frontcover#v=onepage&q&f=false Сказания о святых Борисе и Глебе: Сильвестровский список XIV века] / издал И. И. Срезневский. — СПб.: Типография ИАН, 1860.
  • Федотов Г. П. [www.vehi.net/fedotov/svyatye/01.html Борис и Глеб]. — Святые Древней Руси. — М.: Московский рабочий, 1991.
  • Ужанков А. Н. [drevnyaya.ru/vyp/stat/s2_2_3.pdf Святые страстотерпцы Борис и Глеб: к истории канонизации и написания житий] // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. — 2000. — № 2. — С. 28—50.


Отрывок, характеризующий Борис и Глеб

Анна Павловна почти закрыла глаза в знак того, что ни она, ни кто другой не могут судить про то, что угодно или нравится императрице.
– Monsieur le baron de Funke a ete recommande a l'imperatrice mere par sa soeur, [Барон Функе рекомендован императрице матери ее сестрою,] – только сказала она грустным, сухим тоном. В то время, как Анна Павловна назвала императрицу, лицо ее вдруг представило глубокое и искреннее выражение преданности и уважения, соединенное с грустью, что с ней бывало каждый раз, когда она в разговоре упоминала о своей высокой покровительнице. Она сказала, что ее величество изволила оказать барону Функе beaucoup d'estime, [много уважения,] и опять взгляд ее подернулся грустью.
Князь равнодушно замолк. Анна Павловна, с свойственною ей придворною и женскою ловкостью и быстротою такта, захотела и щелконуть князя за то, что он дерзнул так отозваться о лице, рекомендованном императрице, и в то же время утешить его.
– Mais a propos de votre famille,[Кстати о вашей семье,] – сказала она, – знаете ли, что ваша дочь с тех пор, как выезжает, fait les delices de tout le monde. On la trouve belle, comme le jour. [составляет восторг всего общества. Ее находят прекрасною, как день.]
Князь наклонился в знак уважения и признательности.
– Я часто думаю, – продолжала Анна Павловна после минутного молчания, подвигаясь к князю и ласково улыбаясь ему, как будто выказывая этим, что политические и светские разговоры кончены и теперь начинается задушевный, – я часто думаю, как иногда несправедливо распределяется счастие жизни. За что вам судьба дала таких двух славных детей (исключая Анатоля, вашего меньшого, я его не люблю, – вставила она безапелляционно, приподняв брови) – таких прелестных детей? А вы, право, менее всех цените их и потому их не стоите.
И она улыбнулась своею восторженною улыбкой.
– Que voulez vous? Lafater aurait dit que je n'ai pas la bosse de la paterienite, [Чего вы хотите? Лафатер сказал бы, что у меня нет шишки родительской любви,] – сказал князь.
– Перестаньте шутить. Я хотела серьезно поговорить с вами. Знаете, я недовольна вашим меньшим сыном. Между нами будь сказано (лицо ее приняло грустное выражение), о нем говорили у ее величества и жалеют вас…
Князь не отвечал, но она молча, значительно глядя на него, ждала ответа. Князь Василий поморщился.
– Что вы хотите, чтоб я делал! – сказал он наконец. – Вы знаете, я сделал для их воспитания все, что может отец, и оба вышли des imbeciles. [дураки.] Ипполит, по крайней мере, покойный дурак, а Анатоль – беспокойный. Вот одно различие, – сказал он, улыбаясь более неестественно и одушевленно, чем обыкновенно, и при этом особенно резко выказывая в сложившихся около его рта морщинах что то неожиданно грубое и неприятное.
– И зачем родятся дети у таких людей, как вы? Ежели бы вы не были отец, я бы ни в чем не могла упрекнуть вас, – сказала Анна Павловна, задумчиво поднимая глаза.
– Je suis votre [Я ваш] верный раб, et a vous seule je puis l'avouer. Мои дети – ce sont les entraves de mon existence. [вам одним могу признаться. Мои дети – обуза моего существования.] – Он помолчал, выражая жестом свою покорность жестокой судьбе.
Анна Павловна задумалась.
– Вы никогда не думали о том, чтобы женить вашего блудного сына Анатоля? Говорят, – сказала она, – что старые девицы ont la manie des Marieiages. [имеют манию женить.] Я еще не чувствую за собою этой слабости, но у меня есть одна petite personne [маленькая особа], которая очень несчастлива с отцом, une parente a nous, une princesse [наша родственница, княжна] Болконская. – Князь Василий не отвечал, хотя с свойственною светским людям быстротой соображения и памяти показал движением головы, что он принял к соображению эти сведения.
– Нет, вы знаете ли, что этот Анатоль мне стоит 40.000 в год, – сказал он, видимо, не в силах удерживать печальный ход своих мыслей. Он помолчал.
– Что будет через пять лет, если это пойдет так? Voila l'avantage d'etre pere. [Вот выгода быть отцом.] Она богата, ваша княжна?
– Отец очень богат и скуп. Он живет в деревне. Знаете, этот известный князь Болконский, отставленный еще при покойном императоре и прозванный прусским королем. Он очень умный человек, но со странностями и тяжелый. La pauvre petite est malheureuse, comme les pierres. [Бедняжка несчастлива, как камни.] У нее брат, вот что недавно женился на Lise Мейнен, адъютант Кутузова. Он будет нынче у меня.
– Ecoutez, chere Annette, [Послушайте, милая Аннет,] – сказал князь, взяв вдруг свою собеседницу за руку и пригибая ее почему то книзу. – Arrangez moi cette affaire et je suis votre [Устройте мне это дело, и я навсегда ваш] вернейший раб a tout jamais pan , comme mon староста m'ecrit des [как пишет мне мой староста] донесенья: покой ер п!. Она хорошей фамилии и богата. Всё, что мне нужно.
И он с теми свободными и фамильярными, грациозными движениями, которые его отличали, взял за руку фрейлину, поцеловал ее и, поцеловав, помахал фрейлинскою рукой, развалившись на креслах и глядя в сторону.
– Attendez [Подождите], – сказала Анна Павловна, соображая. – Я нынче же поговорю Lise (la femme du jeune Болконский). [с Лизой (женой молодого Болконского).] И, может быть, это уладится. Ce sera dans votre famille, que je ferai mon apprentissage de vieille fille. [Я в вашем семействе начну обучаться ремеслу старой девки.]


Гостиная Анны Павловны начала понемногу наполняться. Приехала высшая знать Петербурга, люди самые разнородные по возрастам и характерам, но одинаковые по обществу, в каком все жили; приехала дочь князя Василия, красавица Элен, заехавшая за отцом, чтобы с ним вместе ехать на праздник посланника. Она была в шифре и бальном платье. Приехала и известная, как la femme la plus seduisante de Petersbourg [самая обворожительная женщина в Петербурге,], молодая, маленькая княгиня Болконская, прошлую зиму вышедшая замуж и теперь не выезжавшая в большой свет по причине своей беременности, но ездившая еще на небольшие вечера. Приехал князь Ипполит, сын князя Василия, с Мортемаром, которого он представил; приехал и аббат Морио и многие другие.
– Вы не видали еще? или: – вы не знакомы с ma tante [с моей тетушкой]? – говорила Анна Павловна приезжавшим гостям и весьма серьезно подводила их к маленькой старушке в высоких бантах, выплывшей из другой комнаты, как скоро стали приезжать гости, называла их по имени, медленно переводя глаза с гостя на ma tante [тетушку], и потом отходила.
Все гости совершали обряд приветствования никому неизвестной, никому неинтересной и ненужной тетушки. Анна Павловна с грустным, торжественным участием следила за их приветствиями, молчаливо одобряя их. Ma tante каждому говорила в одних и тех же выражениях о его здоровье, о своем здоровье и о здоровье ее величества, которое нынче было, слава Богу, лучше. Все подходившие, из приличия не выказывая поспешности, с чувством облегчения исполненной тяжелой обязанности отходили от старушки, чтобы уж весь вечер ни разу не подойти к ней.
Молодая княгиня Болконская приехала с работой в шитом золотом бархатном мешке. Ее хорошенькая, с чуть черневшимися усиками верхняя губка была коротка по зубам, но тем милее она открывалась и тем еще милее вытягивалась иногда и опускалась на нижнюю. Как это всегда бывает у вполне привлекательных женщин, недостаток ее – короткость губы и полуоткрытый рот – казались ее особенною, собственно ее красотой. Всем было весело смотреть на эту, полную здоровья и живости, хорошенькую будущую мать, так легко переносившую свое положение. Старикам и скучающим, мрачным молодым людям, смотревшим на нее, казалось, что они сами делаются похожи на нее, побыв и поговорив несколько времени с ней. Кто говорил с ней и видел при каждом слове ее светлую улыбочку и блестящие белые зубы, которые виднелись беспрестанно, тот думал, что он особенно нынче любезен. И это думал каждый.
Маленькая княгиня, переваливаясь, маленькими быстрыми шажками обошла стол с рабочею сумочкою на руке и, весело оправляя платье, села на диван, около серебряного самовара, как будто всё, что она ни делала, было part de plaisir [развлечением] для нее и для всех ее окружавших.
– J'ai apporte mon ouvrage [Я захватила работу], – сказала она, развертывая свой ридикюль и обращаясь ко всем вместе.
– Смотрите, Annette, ne me jouez pas un mauvais tour, – обратилась она к хозяйке. – Vous m'avez ecrit, que c'etait une toute petite soiree; voyez, comme je suis attifee. [Не сыграйте со мной дурной шутки; вы мне писали, что у вас совсем маленький вечер. Видите, как я одета дурно.]
И она развела руками, чтобы показать свое, в кружевах, серенькое изящное платье, немного ниже грудей опоясанное широкою лентой.
– Soyez tranquille, Lise, vous serez toujours la plus jolie [Будьте спокойны, вы всё будете лучше всех], – отвечала Анна Павловна.
– Vous savez, mon mari m'abandonne, – продолжала она тем же тоном, обращаясь к генералу, – il va se faire tuer. Dites moi, pourquoi cette vilaine guerre, [Вы знаете, мой муж покидает меня. Идет на смерть. Скажите, зачем эта гадкая война,] – сказала она князю Василию и, не дожидаясь ответа, обратилась к дочери князя Василия, к красивой Элен.
– Quelle delicieuse personne, que cette petite princesse! [Что за прелестная особа эта маленькая княгиня!] – сказал князь Василий тихо Анне Павловне.
Вскоре после маленькой княгини вошел массивный, толстый молодой человек с стриженою головой, в очках, светлых панталонах по тогдашней моде, с высоким жабо и в коричневом фраке. Этот толстый молодой человек был незаконный сын знаменитого Екатерининского вельможи, графа Безухого, умиравшего теперь в Москве. Он нигде не служил еще, только что приехал из за границы, где он воспитывался, и был в первый раз в обществе. Анна Павловна приветствовала его поклоном, относящимся к людям самой низшей иерархии в ее салоне. Но, несмотря на это низшее по своему сорту приветствие, при виде вошедшего Пьера в лице Анны Павловны изобразилось беспокойство и страх, подобный тому, который выражается при виде чего нибудь слишком огромного и несвойственного месту. Хотя, действительно, Пьер был несколько больше других мужчин в комнате, но этот страх мог относиться только к тому умному и вместе робкому, наблюдательному и естественному взгляду, отличавшему его от всех в этой гостиной.
– C'est bien aimable a vous, monsieur Pierre , d'etre venu voir une pauvre malade, [Очень любезно с вашей стороны, Пьер, что вы пришли навестить бедную больную,] – сказала ему Анна Павловна, испуганно переглядываясь с тетушкой, к которой она подводила его. Пьер пробурлил что то непонятное и продолжал отыскивать что то глазами. Он радостно, весело улыбнулся, кланяясь маленькой княгине, как близкой знакомой, и подошел к тетушке. Страх Анны Павловны был не напрасен, потому что Пьер, не дослушав речи тетушки о здоровье ее величества, отошел от нее. Анна Павловна испуганно остановила его словами:
– Вы не знаете аббата Морио? он очень интересный человек… – сказала она.
– Да, я слышал про его план вечного мира, и это очень интересно, но едва ли возможно…
– Вы думаете?… – сказала Анна Павловна, чтобы сказать что нибудь и вновь обратиться к своим занятиям хозяйки дома, но Пьер сделал обратную неучтивость. Прежде он, не дослушав слов собеседницы, ушел; теперь он остановил своим разговором собеседницу, которой нужно было от него уйти. Он, нагнув голову и расставив большие ноги, стал доказывать Анне Павловне, почему он полагал, что план аббата был химера.
– Мы после поговорим, – сказала Анна Павловна, улыбаясь.
И, отделавшись от молодого человека, не умеющего жить, она возвратилась к своим занятиям хозяйки дома и продолжала прислушиваться и приглядываться, готовая подать помощь на тот пункт, где ослабевал разговор. Как хозяин прядильной мастерской, посадив работников по местам, прохаживается по заведению, замечая неподвижность или непривычный, скрипящий, слишком громкий звук веретена, торопливо идет, сдерживает или пускает его в надлежащий ход, так и Анна Павловна, прохаживаясь по своей гостиной, подходила к замолкнувшему или слишком много говорившему кружку и одним словом или перемещением опять заводила равномерную, приличную разговорную машину. Но среди этих забот всё виден был в ней особенный страх за Пьера. Она заботливо поглядывала на него в то время, как он подошел послушать то, что говорилось около Мортемара, и отошел к другому кружку, где говорил аббат. Для Пьера, воспитанного за границей, этот вечер Анны Павловны был первый, который он видел в России. Он знал, что тут собрана вся интеллигенция Петербурга, и у него, как у ребенка в игрушечной лавке, разбегались глаза. Он всё боялся пропустить умные разговоры, которые он может услыхать. Глядя на уверенные и изящные выражения лиц, собранных здесь, он всё ждал чего нибудь особенно умного. Наконец, он подошел к Морио. Разговор показался ему интересен, и он остановился, ожидая случая высказать свои мысли, как это любят молодые люди.


Вечер Анны Павловны был пущен. Веретена с разных сторон равномерно и не умолкая шумели. Кроме ma tante, около которой сидела только одна пожилая дама с исплаканным, худым лицом, несколько чужая в этом блестящем обществе, общество разбилось на три кружка. В одном, более мужском, центром был аббат; в другом, молодом, красавица княжна Элен, дочь князя Василия, и хорошенькая, румяная, слишком полная по своей молодости, маленькая княгиня Болконская. В третьем Мортемар и Анна Павловна.
Виконт был миловидный, с мягкими чертами и приемами, молодой человек, очевидно считавший себя знаменитостью, но, по благовоспитанности, скромно предоставлявший пользоваться собой тому обществу, в котором он находился. Анна Павловна, очевидно, угощала им своих гостей. Как хороший метрд`отель подает как нечто сверхъестественно прекрасное тот кусок говядины, который есть не захочется, если увидать его в грязной кухне, так в нынешний вечер Анна Павловна сервировала своим гостям сначала виконта, потом аббата, как что то сверхъестественно утонченное. В кружке Мортемара заговорили тотчас об убиении герцога Энгиенского. Виконт сказал, что герцог Энгиенский погиб от своего великодушия, и что были особенные причины озлобления Бонапарта.
– Ah! voyons. Contez nous cela, vicomte, [Расскажите нам это, виконт,] – сказала Анна Павловна, с радостью чувствуя, как чем то a la Louis XV [в стиле Людовика XV] отзывалась эта фраза, – contez nous cela, vicomte.
Виконт поклонился в знак покорности и учтиво улыбнулся. Анна Павловна сделала круг около виконта и пригласила всех слушать его рассказ.
– Le vicomte a ete personnellement connu de monseigneur, [Виконт был лично знаком с герцогом,] – шепнула Анна Павловна одному. – Le vicomte est un parfait conteur [Bиконт удивительный мастер рассказывать], – проговорила она другому. – Comme on voit l'homme de la bonne compagnie [Как сейчас виден человек хорошего общества], – сказала она третьему; и виконт был подан обществу в самом изящном и выгодном для него свете, как ростбиф на горячем блюде, посыпанный зеленью.
Виконт хотел уже начать свой рассказ и тонко улыбнулся.
– Переходите сюда, chere Helene, [милая Элен,] – сказала Анна Павловна красавице княжне, которая сидела поодаль, составляя центр другого кружка.
Княжна Элен улыбалась; она поднялась с тою же неизменяющеюся улыбкой вполне красивой женщины, с которою она вошла в гостиную. Слегка шумя своею белою бальною робой, убранною плющем и мохом, и блестя белизною плеч, глянцем волос и брильянтов, она прошла между расступившимися мужчинами и прямо, не глядя ни на кого, но всем улыбаясь и как бы любезно предоставляя каждому право любоваться красотою своего стана, полных плеч, очень открытой, по тогдашней моде, груди и спины, и как будто внося с собою блеск бала, подошла к Анне Павловне. Элен была так хороша, что не только не было в ней заметно и тени кокетства, но, напротив, ей как будто совестно было за свою несомненную и слишком сильно и победительно действующую красоту. Она как будто желала и не могла умалить действие своей красоты. Quelle belle personne! [Какая красавица!] – говорил каждый, кто ее видел.
Как будто пораженный чем то необычайным, виконт пожал плечами и о опустил глаза в то время, как она усаживалась перед ним и освещала и его всё тою же неизменною улыбкой.
– Madame, je crains pour mes moyens devant un pareil auditoire, [Я, право, опасаюсь за свои способности перед такой публикой,] сказал он, наклоняя с улыбкой голову.
Княжна облокотила свою открытую полную руку на столик и не нашла нужным что либо сказать. Она улыбаясь ждала. Во все время рассказа она сидела прямо, посматривая изредка то на свою полную красивую руку, которая от давления на стол изменила свою форму, то на еще более красивую грудь, на которой она поправляла брильянтовое ожерелье; поправляла несколько раз складки своего платья и, когда рассказ производил впечатление, оглядывалась на Анну Павловну и тотчас же принимала то самое выражение, которое было на лице фрейлины, и потом опять успокоивалась в сияющей улыбке. Вслед за Элен перешла и маленькая княгиня от чайного стола.
– Attendez moi, je vais prendre mon ouvrage, [Подождите, я возьму мою работу,] – проговорила она. – Voyons, a quoi pensez vous? – обратилась она к князю Ипполиту: – apportez moi mon ridicule. [О чем вы думаете? Принесите мой ридикюль.]
Княгиня, улыбаясь и говоря со всеми, вдруг произвела перестановку и, усевшись, весело оправилась.
– Теперь мне хорошо, – приговаривала она и, попросив начинать, принялась за работу.
Князь Ипполит перенес ей ридикюль, перешел за нею и, близко придвинув к ней кресло, сел подле нее.
Le charmant Hippolyte [Очаровательный Ипполит] поражал своим необыкновенным сходством с сестрою красавицей и еще более тем, что, несмотря на сходство, он был поразительно дурен собой. Черты его лица были те же, как и у сестры, но у той все освещалось жизнерадостною, самодовольною, молодою, неизменною улыбкой жизни и необычайною, античною красотой тела; у брата, напротив, то же лицо было отуманено идиотизмом и неизменно выражало самоуверенную брюзгливость, а тело было худощаво и слабо. Глаза, нос, рот – все сжималось как будто в одну неопределенную и скучную гримасу, а руки и ноги всегда принимали неестественное положение.
– Ce n'est pas une histoire de revenants? [Это не история о привидениях?] – сказал он, усевшись подле княгини и торопливо пристроив к глазам свой лорнет, как будто без этого инструмента он не мог начать говорить.
– Mais non, mon cher, [Вовсе нет,] – пожимая плечами, сказал удивленный рассказчик.
– C'est que je deteste les histoires de revenants, [Дело в том, что я терпеть не могу историй о привидениях,] – сказал он таким тоном, что видно было, – он сказал эти слова, а потом уже понял, что они значили.
Из за самоуверенности, с которой он говорил, никто не мог понять, очень ли умно или очень глупо то, что он сказал. Он был в темнозеленом фраке, в панталонах цвета cuisse de nymphe effrayee, [бедра испуганной нимфы,] как он сам говорил, в чулках и башмаках.
Vicomte [Виконт] рассказал очень мило о том ходившем тогда анекдоте, что герцог Энгиенский тайно ездил в Париж для свидания с m lle George, [мадмуазель Жорж,] и что там он встретился с Бонапарте, пользовавшимся тоже милостями знаменитой актрисы, и что там, встретившись с герцогом, Наполеон случайно упал в тот обморок, которому он был подвержен, и находился во власти герцога, которой герцог не воспользовался, но что Бонапарте впоследствии за это то великодушие и отмстил смертью герцогу.
Рассказ был очень мил и интересен, особенно в том месте, где соперники вдруг узнают друг друга, и дамы, казалось, были в волнении.
– Charmant, [Очаровательно,] – сказала Анна Павловна, оглядываясь вопросительно на маленькую княгиню.
– Charmant, – прошептала маленькая княгиня, втыкая иголку в работу, как будто в знак того, что интерес и прелесть рассказа мешают ей продолжать работу.
Виконт оценил эту молчаливую похвалу и, благодарно улыбнувшись, стал продолжать; но в это время Анна Павловна, все поглядывавшая на страшного для нее молодого человека, заметила, что он что то слишком горячо и громко говорит с аббатом, и поспешила на помощь к опасному месту. Действительно, Пьеру удалось завязать с аббатом разговор о политическом равновесии, и аббат, видимо заинтересованный простодушной горячностью молодого человека, развивал перед ним свою любимую идею. Оба слишком оживленно и естественно слушали и говорили, и это то не понравилось Анне Павловне.
– Средство – Европейское равновесие и droit des gens [международное право], – говорил аббат. – Стоит одному могущественному государству, как Россия, прославленному за варварство, стать бескорыстно во главе союза, имеющего целью равновесие Европы, – и она спасет мир!
– Как же вы найдете такое равновесие? – начал было Пьер; но в это время подошла Анна Павловна и, строго взглянув на Пьера, спросила итальянца о том, как он переносит здешний климат. Лицо итальянца вдруг изменилось и приняло оскорбительно притворно сладкое выражение, которое, видимо, было привычно ему в разговоре с женщинами.
– Я так очарован прелестями ума и образования общества, в особенности женского, в которое я имел счастье быть принят, что не успел еще подумать о климате, – сказал он.
Не выпуская уже аббата и Пьера, Анна Павловна для удобства наблюдения присоединила их к общему кружку.


В это время в гостиную вошло новое лицо. Новое лицо это был молодой князь Андрей Болконский, муж маленькой княгини. Князь Болконский был небольшого роста, весьма красивый молодой человек с определенными и сухими чертами. Всё в его фигуре, начиная от усталого, скучающего взгляда до тихого мерного шага, представляло самую резкую противоположность с его маленькою, оживленною женой. Ему, видимо, все бывшие в гостиной не только были знакомы, но уж надоели ему так, что и смотреть на них и слушать их ему было очень скучно. Из всех же прискучивших ему лиц, лицо его хорошенькой жены, казалось, больше всех ему надоело. С гримасой, портившею его красивое лицо, он отвернулся от нее. Он поцеловал руку Анны Павловны и, щурясь, оглядел всё общество.
– Vous vous enrolez pour la guerre, mon prince? [Вы собираетесь на войну, князь?] – сказала Анна Павловна.
– Le general Koutouzoff, – сказал Болконский, ударяя на последнем слоге zoff , как француз, – a bien voulu de moi pour aide de camp… [Генералу Кутузову угодно меня к себе в адъютанты.]
– Et Lise, votre femme? [А Лиза, ваша жена?]
– Она поедет в деревню.
– Как вам не грех лишать нас вашей прелестной жены?
– Andre, [Андрей,] – сказала его жена, обращаясь к мужу тем же кокетливым тоном, каким она обращалась к посторонним, – какую историю нам рассказал виконт о m lle Жорж и Бонапарте!
Князь Андрей зажмурился и отвернулся. Пьер, со времени входа князя Андрея в гостиную не спускавший с него радостных, дружелюбных глаз, подошел к нему и взял его за руку. Князь Андрей, не оглядываясь, морщил лицо в гримасу, выражавшую досаду на того, кто трогает его за руку, но, увидав улыбающееся лицо Пьера, улыбнулся неожиданно доброй и приятной улыбкой.
– Вот как!… И ты в большом свете! – сказал он Пьеру.
– Я знал, что вы будете, – отвечал Пьер. – Я приеду к вам ужинать, – прибавил он тихо, чтобы не мешать виконту, который продолжал свой рассказ. – Можно?
– Нет, нельзя, – сказал князь Андрей смеясь, пожатием руки давая знать Пьеру, что этого не нужно спрашивать.
Он что то хотел сказать еще, но в это время поднялся князь Василий с дочерью, и два молодых человека встали, чтобы дать им дорогу.
– Вы меня извините, мой милый виконт, – сказал князь Василий французу, ласково притягивая его за рукав вниз к стулу, чтоб он не вставал. – Этот несчастный праздник у посланника лишает меня удовольствия и прерывает вас. Очень мне грустно покидать ваш восхитительный вечер, – сказал он Анне Павловне.
Дочь его, княжна Элен, слегка придерживая складки платья, пошла между стульев, и улыбка сияла еще светлее на ее прекрасном лице. Пьер смотрел почти испуганными, восторженными глазами на эту красавицу, когда она проходила мимо него.
– Очень хороша, – сказал князь Андрей.
– Очень, – сказал Пьер.
Проходя мимо, князь Василий схватил Пьера за руку и обратился к Анне Павловне.
– Образуйте мне этого медведя, – сказал он. – Вот он месяц живет у меня, и в первый раз я его вижу в свете. Ничто так не нужно молодому человеку, как общество умных женщин.


Анна Павловна улыбнулась и обещалась заняться Пьером, который, она знала, приходился родня по отцу князю Василью. Пожилая дама, сидевшая прежде с ma tante, торопливо встала и догнала князя Василья в передней. С лица ее исчезла вся прежняя притворность интереса. Доброе, исплаканное лицо ее выражало только беспокойство и страх.
– Что же вы мне скажете, князь, о моем Борисе? – сказала она, догоняя его в передней. (Она выговаривала имя Борис с особенным ударением на о ). – Я не могу оставаться дольше в Петербурге. Скажите, какие известия я могу привезти моему бедному мальчику?
Несмотря на то, что князь Василий неохотно и почти неучтиво слушал пожилую даму и даже выказывал нетерпение, она ласково и трогательно улыбалась ему и, чтоб он не ушел, взяла его за руку.
– Что вам стоит сказать слово государю, и он прямо будет переведен в гвардию, – просила она.
– Поверьте, что я сделаю всё, что могу, княгиня, – отвечал князь Василий, – но мне трудно просить государя; я бы советовал вам обратиться к Румянцеву, через князя Голицына: это было бы умнее.
Пожилая дама носила имя княгини Друбецкой, одной из лучших фамилий России, но она была бедна, давно вышла из света и утратила прежние связи. Она приехала теперь, чтобы выхлопотать определение в гвардию своему единственному сыну. Только затем, чтоб увидеть князя Василия, она назвалась и приехала на вечер к Анне Павловне, только затем она слушала историю виконта. Она испугалась слов князя Василия; когда то красивое лицо ее выразило озлобление, но это продолжалось только минуту. Она опять улыбнулась и крепче схватила за руку князя Василия.
– Послушайте, князь, – сказала она, – я никогда не просила вас, никогда не буду просить, никогда не напоминала вам о дружбе моего отца к вам. Но теперь, я Богом заклинаю вас, сделайте это для моего сына, и я буду считать вас благодетелем, – торопливо прибавила она. – Нет, вы не сердитесь, а вы обещайте мне. Я просила Голицына, он отказал. Soyez le bon enfant que vous аvez ete, [Будьте добрым малым, как вы были,] – говорила она, стараясь улыбаться, тогда как в ее глазах были слезы.
– Папа, мы опоздаем, – сказала, повернув свою красивую голову на античных плечах, княжна Элен, ожидавшая у двери.
Но влияние в свете есть капитал, который надо беречь, чтоб он не исчез. Князь Василий знал это, и, раз сообразив, что ежели бы он стал просить за всех, кто его просит, то вскоре ему нельзя было бы просить за себя, он редко употреблял свое влияние. В деле княгини Друбецкой он почувствовал, однако, после ее нового призыва, что то вроде укора совести. Она напомнила ему правду: первыми шагами своими в службе он был обязан ее отцу. Кроме того, он видел по ее приемам, что она – одна из тех женщин, особенно матерей, которые, однажды взяв себе что нибудь в голову, не отстанут до тех пор, пока не исполнят их желания, а в противном случае готовы на ежедневные, ежеминутные приставания и даже на сцены. Это последнее соображение поколебало его.
– Chere Анна Михайловна, – сказал он с своею всегдашнею фамильярностью и скукой в голосе, – для меня почти невозможно сделать то, что вы хотите; но чтобы доказать вам, как я люблю вас и чту память покойного отца вашего, я сделаю невозможное: сын ваш будет переведен в гвардию, вот вам моя рука. Довольны вы?
– Милый мой, вы благодетель! Я иного и не ждала от вас; я знала, как вы добры.
Он хотел уйти.
– Постойте, два слова. Une fois passe aux gardes… [Раз он перейдет в гвардию…] – Она замялась: – Вы хороши с Михаилом Иларионовичем Кутузовым, рекомендуйте ему Бориса в адъютанты. Тогда бы я была покойна, и тогда бы уж…
Князь Василий улыбнулся.
– Этого не обещаю. Вы не знаете, как осаждают Кутузова с тех пор, как он назначен главнокомандующим. Он мне сам говорил, что все московские барыни сговорились отдать ему всех своих детей в адъютанты.
– Нет, обещайте, я не пущу вас, милый, благодетель мой…
– Папа! – опять тем же тоном повторила красавица, – мы опоздаем.
– Ну, au revoir, [до свиданья,] прощайте. Видите?
– Так завтра вы доложите государю?
– Непременно, а Кутузову не обещаю.
– Нет, обещайте, обещайте, Basile, [Василий,] – сказала вслед ему Анна Михайловна, с улыбкой молодой кокетки, которая когда то, должно быть, была ей свойственна, а теперь так не шла к ее истощенному лицу.
Она, видимо, забыла свои годы и пускала в ход, по привычке, все старинные женские средства. Но как только он вышел, лицо ее опять приняло то же холодное, притворное выражение, которое было на нем прежде. Она вернулась к кружку, в котором виконт продолжал рассказывать, и опять сделала вид, что слушает, дожидаясь времени уехать, так как дело ее было сделано.
– Но как вы находите всю эту последнюю комедию du sacre de Milan? [миланского помазания?] – сказала Анна Павловна. Et la nouvelle comedie des peuples de Genes et de Lucques, qui viennent presenter leurs voeux a M. Buonaparte assis sur un trone, et exaucant les voeux des nations! Adorable! Non, mais c'est a en devenir folle! On dirait, que le monde entier a perdu la tete. [И вот новая комедия: народы Генуи и Лукки изъявляют свои желания господину Бонапарте. И господин Бонапарте сидит на троне и исполняет желания народов. 0! это восхитительно! Нет, от этого можно с ума сойти. Подумаешь, что весь свет потерял голову.]
Князь Андрей усмехнулся, прямо глядя в лицо Анны Павловны.
– «Dieu me la donne, gare a qui la touche», – сказал он (слова Бонапарте, сказанные при возложении короны). – On dit qu'il a ete tres beau en prononcant ces paroles, [Бог мне дал корону. Беда тому, кто ее тронет. – Говорят, он был очень хорош, произнося эти слова,] – прибавил он и еще раз повторил эти слова по итальянски: «Dio mi la dona, guai a chi la tocca».
– J'espere enfin, – продолжала Анна Павловна, – que ca a ete la goutte d'eau qui fera deborder le verre. Les souverains ne peuvent plus supporter cet homme, qui menace tout. [Надеюсь, что это была, наконец, та капля, которая переполнит стакан. Государи не могут более терпеть этого человека, который угрожает всему.]
– Les souverains? Je ne parle pas de la Russie, – сказал виконт учтиво и безнадежно: – Les souverains, madame! Qu'ont ils fait pour Louis XVII, pour la reine, pour madame Elisabeth? Rien, – продолжал он одушевляясь. – Et croyez moi, ils subissent la punition pour leur trahison de la cause des Bourbons. Les souverains? Ils envoient des ambassadeurs complimenter l'usurpateur. [Государи! Я не говорю о России. Государи! Но что они сделали для Людовика XVII, для королевы, для Елизаветы? Ничего. И, поверьте мне, они несут наказание за свою измену делу Бурбонов. Государи! Они шлют послов приветствовать похитителя престола.]
И он, презрительно вздохнув, опять переменил положение. Князь Ипполит, долго смотревший в лорнет на виконта, вдруг при этих словах повернулся всем телом к маленькой княгине и, попросив у нее иголку, стал показывать ей, рисуя иголкой на столе, герб Конде. Он растолковывал ей этот герб с таким значительным видом, как будто княгиня просила его об этом.
– Baton de gueules, engrele de gueules d'azur – maison Conde, [Фраза, не переводимая буквально, так как состоит из условных геральдических терминов, не вполне точно употребленных. Общий смысл такой : Герб Конде представляет щит с красными и синими узкими зазубренными полосами,] – говорил он.
Княгиня, улыбаясь, слушала.
– Ежели еще год Бонапарте останется на престоле Франции, – продолжал виконт начатый разговор, с видом человека не слушающего других, но в деле, лучше всех ему известном, следящего только за ходом своих мыслей, – то дела пойдут слишком далеко. Интригой, насилием, изгнаниями, казнями общество, я разумею хорошее общество, французское, навсегда будет уничтожено, и тогда…
Он пожал плечами и развел руками. Пьер хотел было сказать что то: разговор интересовал его, но Анна Павловна, караулившая его, перебила.
– Император Александр, – сказала она с грустью, сопутствовавшей всегда ее речам об императорской фамилии, – объявил, что он предоставит самим французам выбрать образ правления. И я думаю, нет сомнения, что вся нация, освободившись от узурпатора, бросится в руки законного короля, – сказала Анна Павловна, стараясь быть любезной с эмигрантом и роялистом.
– Это сомнительно, – сказал князь Андрей. – Monsieur le vicomte [Господин виконт] совершенно справедливо полагает, что дела зашли уже слишком далеко. Я думаю, что трудно будет возвратиться к старому.
– Сколько я слышал, – краснея, опять вмешался в разговор Пьер, – почти всё дворянство перешло уже на сторону Бонапарта.
– Это говорят бонапартисты, – сказал виконт, не глядя на Пьера. – Теперь трудно узнать общественное мнение Франции.
– Bonaparte l'a dit, [Это сказал Бонапарт,] – сказал князь Андрей с усмешкой.
(Видно было, что виконт ему не нравился, и что он, хотя и не смотрел на него, против него обращал свои речи.)
– «Je leur ai montre le chemin de la gloire» – сказал он после недолгого молчания, опять повторяя слова Наполеона: – «ils n'en ont pas voulu; je leur ai ouvert mes antichambres, ils se sont precipites en foule»… Je ne sais pas a quel point il a eu le droit de le dire. [Я показал им путь славы: они не хотели; я открыл им мои передние: они бросились толпой… Не знаю, до какой степени имел он право так говорить.]
– Aucun, [Никакого,] – возразил виконт. – После убийства герцога даже самые пристрастные люди перестали видеть в нем героя. Si meme ca a ete un heros pour certaines gens, – сказал виконт, обращаясь к Анне Павловне, – depuis l'assassinat du duc il y a un Marietyr de plus dans le ciel, un heros de moins sur la terre. [Если он и был героем для некоторых людей, то после убиения герцога одним мучеником стало больше на небесах и одним героем меньше на земле.]
Не успели еще Анна Павловна и другие улыбкой оценить этих слов виконта, как Пьер опять ворвался в разговор, и Анна Павловна, хотя и предчувствовавшая, что он скажет что нибудь неприличное, уже не могла остановить его.
– Казнь герцога Энгиенского, – сказал мсье Пьер, – была государственная необходимость; и я именно вижу величие души в том, что Наполеон не побоялся принять на себя одного ответственность в этом поступке.
– Dieul mon Dieu! [Боже! мой Боже!] – страшным шопотом проговорила Анна Павловна.
– Comment, M. Pierre, vous trouvez que l'assassinat est grandeur d'ame, [Как, мсье Пьер, вы видите в убийстве величие души,] – сказала маленькая княгиня, улыбаясь и придвигая к себе работу.
– Ah! Oh! – сказали разные голоса.
– Capital! [Превосходно!] – по английски сказал князь Ипполит и принялся бить себя ладонью по коленке.
Виконт только пожал плечами. Пьер торжественно посмотрел поверх очков на слушателей.
– Я потому так говорю, – продолжал он с отчаянностью, – что Бурбоны бежали от революции, предоставив народ анархии; а один Наполеон умел понять революцию, победить ее, и потому для общего блага он не мог остановиться перед жизнью одного человека.
– Не хотите ли перейти к тому столу? – сказала Анна Павловна.
Но Пьер, не отвечая, продолжал свою речь.
– Нет, – говорил он, все более и более одушевляясь, – Наполеон велик, потому что он стал выше революции, подавил ее злоупотребления, удержав всё хорошее – и равенство граждан, и свободу слова и печати – и только потому приобрел власть.
– Да, ежели бы он, взяв власть, не пользуясь ею для убийства, отдал бы ее законному королю, – сказал виконт, – тогда бы я назвал его великим человеком.
– Он бы не мог этого сделать. Народ отдал ему власть только затем, чтоб он избавил его от Бурбонов, и потому, что народ видел в нем великого человека. Революция была великое дело, – продолжал мсье Пьер, выказывая этим отчаянным и вызывающим вводным предложением свою великую молодость и желание всё полнее высказать.
– Революция и цареубийство великое дело?…После этого… да не хотите ли перейти к тому столу? – повторила Анна Павловна.
– Contrat social, [Общественный договор,] – с кроткой улыбкой сказал виконт.
– Я не говорю про цареубийство. Я говорю про идеи.
– Да, идеи грабежа, убийства и цареубийства, – опять перебил иронический голос.
– Это были крайности, разумеется, но не в них всё значение, а значение в правах человека, в эманципации от предрассудков, в равенстве граждан; и все эти идеи Наполеон удержал во всей их силе.
– Свобода и равенство, – презрительно сказал виконт, как будто решившийся, наконец, серьезно доказать этому юноше всю глупость его речей, – всё громкие слова, которые уже давно компрометировались. Кто же не любит свободы и равенства? Еще Спаситель наш проповедывал свободу и равенство. Разве после революции люди стали счастливее? Напротив. Mы хотели свободы, а Бонапарте уничтожил ее.
Князь Андрей с улыбкой посматривал то на Пьера, то на виконта, то на хозяйку. В первую минуту выходки Пьера Анна Павловна ужаснулась, несмотря на свою привычку к свету; но когда она увидела, что, несмотря на произнесенные Пьером святотатственные речи, виконт не выходил из себя, и когда она убедилась, что замять этих речей уже нельзя, она собралась с силами и, присоединившись к виконту, напала на оратора.
– Mais, mon cher m r Pierre, [Но, мой милый Пьер,] – сказала Анна Павловна, – как же вы объясняете великого человека, который мог казнить герцога, наконец, просто человека, без суда и без вины?
– Я бы спросил, – сказал виконт, – как monsieur объясняет 18 брюмера. Разве это не обман? C'est un escamotage, qui ne ressemble nullement a la maniere d'agir d'un grand homme. [Это шулерство, вовсе не похожее на образ действий великого человека.]
– А пленные в Африке, которых он убил? – сказала маленькая княгиня. – Это ужасно! – И она пожала плечами.
– C'est un roturier, vous aurez beau dire, [Это проходимец, что бы вы ни говорили,] – сказал князь Ипполит.
Мсье Пьер не знал, кому отвечать, оглянул всех и улыбнулся. Улыбка у него была не такая, какая у других людей, сливающаяся с неулыбкой. У него, напротив, когда приходила улыбка, то вдруг, мгновенно исчезало серьезное и даже несколько угрюмое лицо и являлось другое – детское, доброе, даже глуповатое и как бы просящее прощения.
Виконту, который видел его в первый раз, стало ясно, что этот якобинец совсем не так страшен, как его слова. Все замолчали.
– Как вы хотите, чтобы он всем отвечал вдруг? – сказал князь Андрей. – Притом надо в поступках государственного человека различать поступки частного лица, полководца или императора. Мне так кажется.
– Да, да, разумеется, – подхватил Пьер, обрадованный выступавшею ему подмогой.
– Нельзя не сознаться, – продолжал князь Андрей, – Наполеон как человек велик на Аркольском мосту, в госпитале в Яффе, где он чумным подает руку, но… но есть другие поступки, которые трудно оправдать.
Князь Андрей, видимо желавший смягчить неловкость речи Пьера, приподнялся, сбираясь ехать и подавая знак жене.

Вдруг князь Ипполит поднялся и, знаками рук останавливая всех и прося присесть, заговорил:
– Ah! aujourd'hui on m'a raconte une anecdote moscovite, charmante: il faut que je vous en regale. Vous m'excusez, vicomte, il faut que je raconte en russe. Autrement on ne sentira pas le sel de l'histoire. [Сегодня мне рассказали прелестный московский анекдот; надо вас им поподчивать. Извините, виконт, я буду рассказывать по русски, иначе пропадет вся соль анекдота.]
И князь Ипполит начал говорить по русски таким выговором, каким говорят французы, пробывшие с год в России. Все приостановились: так оживленно, настоятельно требовал князь Ипполит внимания к своей истории.
– В Moscou есть одна барыня, une dame. И она очень скупа. Ей нужно было иметь два valets de pied [лакея] за карета. И очень большой ростом. Это было ее вкусу. И она имела une femme de chambre [горничную], еще большой росту. Она сказала…
Тут князь Ипполит задумался, видимо с трудом соображая.
– Она сказала… да, она сказала: «девушка (a la femme de chambre), надень livree [ливрею] и поедем со мной, за карета, faire des visites». [делать визиты.]
Тут князь Ипполит фыркнул и захохотал гораздо прежде своих слушателей, что произвело невыгодное для рассказчика впечатление. Однако многие, и в том числе пожилая дама и Анна Павловна, улыбнулись.
– Она поехала. Незапно сделался сильный ветер. Девушка потеряла шляпа, и длинны волоса расчесались…
Тут он не мог уже более держаться и стал отрывисто смеяться и сквозь этот смех проговорил:
– И весь свет узнал…
Тем анекдот и кончился. Хотя и непонятно было, для чего он его рассказывает и для чего его надо было рассказать непременно по русски, однако Анна Павловна и другие оценили светскую любезность князя Ипполита, так приятно закончившего неприятную и нелюбезную выходку мсье Пьера. Разговор после анекдота рассыпался на мелкие, незначительные толки о будущем и прошедшем бале, спектакле, о том, когда и где кто увидится.