Брашман, Николай Дмитриевич

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Николай Дмитриевич Брашман
Brashmann
Дата рождения:

14 июня 1796(1796-06-14)

Место рождения:

Росенов (Моравия) — ныне Раснова, Чехия (около Брно)

Дата смерти:

13 (25) мая 1866(1866-05-25) (69 лет)

Место смерти:

Москва, Российская империя

Научная сфера:

математика, механика

Место работы:

Казанский университет,
Московский университет

Альма-матер:

Венский университет
Венский технологический университет

Научный руководитель:

Йозеф Литров

Известные ученики:

О. И. Сомов, А. С. Ершов, П. Л. Чебышёв, А. Ю. Давидов, И. И. Рахманинов, М. Ф. Окатов, В. Я. Цингер, Ф. А. Слудский

Известен как:

Основатель Московского математического общества

Награды и премии:

Демидовская премия (1836)

Никола́й Дми́триевич Бра́шман (или Брашма́н[1]; 17961866) — российский (чешский) математик и механик, преподаватель[2]. С 1824 года до конца жизни работал в России: в Санкт-Петербурге, Казани, а с 1834 года — в Москве, в Императорском Московском университете. Член-корреспондент Императорской Санкт-Петербургской Академии наук (1855), заслуженный профессор Московского университета (1859). Наиболее важные его научные работы относятся к гидромеханике и принципу наименьшего действия[2]. Известен также как основатель Московского математического общества (1864) и его печатного органа, «Математического сборника» (1866), — старейшего российского математического журнала.

Брашман — автор одного из лучших для своего времени курсов аналитической геометрии[3]. В Большой советской энциклопедии Брашман назван «выдающимся педагогом». Среди его учеников — Пафнутий Чебышёв и Осип Сомов[2].





Краткая биография

На родине

Николай Брашман родился 14 июня 1796 году в местечке Расснове (чеш. Rousínov), что неподалёку от города Брно в Моравии (ныне Чешская республика), в еврейской купеческой семье[4][5].

Получил домашнее образование, после чего начал учиться в Венском политехническом институте (сейчас — Венский технологический университет). Курсы, читаемые в институте, были очень ограниченными, сугубо прикладными и страдали отсутствием строгой научной системы, что не удовлетворяло молодого Брашмана. Продолжая учиться в политехническом институте, он поступил в Венский университет. Его преподаватель математики и астрономии Йозеф Иоганн Литров (17811840) вначале сильно сомневался в том, что Брашман при столь существенных пробелах в знаниях сможет успешно учиться в университете, но позже, когда ученик развеял его сомнения относительно своих способностей, они крепко подружились и оставались в добрых отношениях до самой смерти учителя[6].

В 1821 году Брашман, окончив университет, остался в нём, получив должность репетитора высшей математики. В том же году он по рекомендации Литрова был принят в дом князя Яблоновского в Лемберге (ныне Львов) воспитателем его детей. Через два года, в 1823 году, с несколькими рекомендательными письмами и небольшой суммой денег Брашман отправился в Россию, в Санкт-Петербург[6].

В России

В Санкт-Петербурге наибольшее содействие ему на первых порах оказала Евдокия (Авдотья) Ивановна Голицына (1780—1850), бывшая супруга князя Сергея Михайловича Голицына. Княгиня Голицына была поклонницей математических наук, сама занималась механикой и даже издала довольно большое сочинение на эту тему — «Analyse des forces»[6].

С января 1824 года Брашман преподавал математику и физику в Главном немецком училище св. Петра (Петропавловском училище). В марте 1825 года Брашман был определён адъюнктом физико-математических наук в Казанский университет (этому, помимо прочего, способствовали и хорошие отношения, которые установились между ним и семейством князей Салтыковых)[6].

В Казани он преподавал чистую математику, сферическую астрономию и механику, причём последнюю — по конспекту Николая Ивановича Лобачевского. Также он находился на административных должностях сначала главного надзирателя при казанской гимназии, затем инспектора студентов. Как сказано в биографии Брашмана в первом номере журнала «Математический сборник» (1866), «возложенные на него поручения он всегда исполнял со свойственною ему добросовестностью, но любимыми занятиями его были преподавание и наука. Скоро молва о нём, как об отличном и учёном профессоре, из ближайшаго круга его товарищей распространилась далее…».[2][6]

С августа 1834 года Брашман — экстраординарный профессор по кафедре прикладной математики Московского университета, а с января 1835 года — ординарный профессор по той же кафедре. В этой должности Брашман работал до своей отставки в 1864 году[2].

Сразу после переезда в Москву Брашман активно сотрудничать с «Учёными записками» Московского университета, опубликовав в них несколько работ по математическому анализу и его приложениям. Ещё одним направлением его деятельности в Москве стало живое участие в делах Общества Испытателей Природы (оно было основано при университете в 1805 году), членом которого он был избран[6].

Руководство Московского учебного округа обратило внимание на заслуги Брашмана и стало привлекать его также к административным работам: в 1836 году он был назначен инспектором московских частных учебных заведений, в 1837 году ему было поручено наблюдение за практическими упражнениями студентов в Педагогическом институте, а в 1838 году Брашман стал инспектором классов в Училище ордена Святой Екатерины и в Александровском училище. К этому же периоду относится ещё одно важное событие в жизни Николая Дмитриевича — в 1839 году он принял присягу на подданство России[6].

В 1842 году Брашман совершил поездку в Германию, Францию и Англию, познакомился с ведущими европейскими математиками. На заседании Британской математической ассоциации, которое в том году проходило в Манчестере и на котором собрались математики Англии и многих других стран, Брашман выступил с докладом. Знаменитый астроном Джон Гершель (17921871), выступавший с заключительной речью на этом заседании, сказал в том числе следующее: «…Между нами есть ученый муж из России, который написал мемуар величайшей важности. Не задолго ещё мы считали бы математический мемуар на русском языке явлением необыкновенным, но наука подвигается вперёд и успехи России изумительны». Вернувшись в Москву, Брашман постепенно стал менять читаемый им курс прикладной математики и готовить новый курс, первая часть которого была литографирована в 1853 году[6].

Бóльшую часть курса прикладной математики, читавшегося Н. Д. Брашманом на протяжении 30 лет студентам Московского университета, занимала механика. Значительное место в этом курсе отводилось практическим вопросам, включая задачи, связанные с действием различных машин, водосливов, водяных двигателей, а также со строительной механикой и баллистикой. При этом Брашман широко использовал трактаты и отдельные работы современных ему учёных-механиков — Лагранжа, Остроградского, Пуансо, Понселе и др. Позже Н. Е. Жуковский писал о лекциях Брашмана по механике, что именно им были «заложены первые научные основы преподавания этого предмета» в Московском университете[7].

Брашман сообщил мощный толчок развитию математики и механики в Московском университете и в России. Будучи великолепным лектором и учителем, неутомимым организатором новых научных исследований, он направил в Москве исследования в в области механики и математики по пути, приведшему ещё при его жизни к поистине замечательным результатам.

Свободный от всяких предрассудков, он смотрел на жизнь спокойно, со взглядом, лишённым всякого увлечения; он не ожидал и не требовал благодарности от тех лиц, которым он благодетельствовал; он не скорбел, когда его честные и благонамеренные действия подвергались ложным толкованиям; он неуклонно шёл по предначертанному себе пути честного человека и никакие соображения, никакие обстоятельства не могли его сбить с этого пути.[6]
Из биографии Н. Д. Брашмана в первом номере журнала «Математический сборник» (1866)

Опубликовал 26 научных трудов. Среди них — «Теория равновесия тел твёрдых и жидких или статика и гидростатика» (1837) и «Теоретическая механика, том 1-й» (1859)[8].

Н. Д. Брашман был удостоен Демидовской премии за 1835 год за рукопись книги «Курс аналитической геометрии» (сообщение о присуждении зачитано в публичном заседании 17 апреля 1836 года), а в 1855 году был избран членом-корреспондентом Императорской Санкт-Петербургской Академии наук (Отделение физико-математических наук, разряд математический).

Похоронен на кладбище Даниловского монастыря, могила утрачена.

В 1865 году на пожертвованные им деньги в Московском университете были учреждены премии им. Н. Д. Брашмана для студентов и преподавателей физико-математического факультета[9].

Московское математическое общество

С именем Брашмана связано создание Московского математического общества, возникшего как научный кружок преподавателей математики (большей частью из Московского университета), объединившихся вокруг Николая Дмитриевича после того, как он в 1864 году окончил службу в Московском университете. Первое заседание общества состоялось 27 (15) сентября 1864, Брашман был избран первым президентом общества[10].

Последние два года своей жизни Брашман активно занимался делами Московского математического общества, а также организацией издания собственного журнала Общества, в котором бы публиковались доклады, прочитанные на заседаниях[11].

Первый номер этого журнала, получившего название Математический сборник, вышел в 1866 году уже после смерти Брашмана. В предисловии к номеру говорится немало добрых слов в адрес Николая Дмитриевича, в том числе сказано, что «развитие и поддержка самостоятельного научного труда было главною целью всей его профессорской и учёной деятельности», что математики в случае недоразумений или затруднений чаще всего обращались именно к профессору Брашману, «у него находили и радушный приём, и полезный совет», а также, благодаря его обширной библиотеке, необходимые пособия[11].

Научные труды

  • Общие рассуждения о математическом анализе и пример исследования дифференциальных уравнений по новому способу Штурма. // Учёные Записки Московского Университета, 1834, часть 6-я, с. 24—37.
  • О трансцендентных функциях Абеля. // Учёные Записки, 1834, часть 6-я, с. 325—341.
  • Рассуждение Пуассона об интегралах алгебраических функций. // Учёные Записки, 1835, часть 7-я, стр. 466—474.
  • Примечание к теории наибольших и наименьших величин функций многих переменных. // Учёные Записки, 1835, часть 8-я, с. 131—140.
  • О новом фотометре Штейнгейля. // Учёные Записки, 1835, часть 8-я, с. 482—486.
  • Приложение теории неравенств. // Учёные Записки, 1835, часть 9-я, с. 381—403.
  • Решение задачи из исчисления вероятностей. // Учёные Записки, 1835 года, часть 9-я, с. 523—525.
  • Курс аналитической геометрии. — 1836.
  • Теория равновесия тел твёрдых и жидких или статика и гидростатика. — 1837.
  • Курс оптики 1840/1841 академическаго года.
Неоконченное сочинение.
  • Речь о влиянии математики на развитие умственных способностей, произнесённая на акте 1841 года.
  • О невидимых лучах света. // Бюллетень Санкт-Петербургской академии наук. — 1842.
  • О капиллярных силах. — 1842.
  • Об английских университетах. // 38-й том журнала министерства народного просвещения. — 1843.
  • Элементарный курс механики для студентов 2-го курса. —Литографировано в 1837 году.
  • Note sur le mouvement du pendule simple. // Бюллетень Санкт-Петербургской академии наук. — 1851 г. Т. X., № 6.
  • О стереоскопе. // Московские Ведомости. — 1853, № 33.
  • Курс механики; 1-я часть. — Литографировано в 1853 году.
  • Détermination des positions d'équilibre des corps flottants. // № 1 Бюллетеня Общества Испытателей Природы за 1855 г.
  • Определение положений равновесия плавающих тел. // Учёный Сборник, изданный в воспоминание 12 января 1855 года[12].
  • Theorie der Stabilität des Gleichgewichts. // № 4 Бюллетеня Общества Испытателей Природы за 1858 г.
  • Теоретическая механика, том 1-й. — 1859.
  • Sur le principe de la moindre action. // Mélanges mathématiques et astronomiques — T. III, 1859.
  • Sur l’expérience de M. Perrot. // Бюллетень Санкт-Петербургской академии наук. — Т. I, 1860.
  • Sur l’application du principe de moindre action à la détermination du volume de fluide qui s'écoule d’un déversoir. // № 4 Бюллетеня Общества Испытателей Природы за 1861 г.

Кончина

Умер Николай Дмитриевич Брашман в Москве в мае 1866 года. Он был похоронен на кладбище Данилова монастыря[6]1931 году кладбище было снесено).

Радушие, с которым Pocсия его приняла и приютила, возбудило самую искреннюю его благодарность и любовь к ней. Россия стала его настоящим отечеством, Москва родным городом его…[6]
Из биографии Н. Д. Брашмана в первом номере журнала «Математический сборник» (1866)

Напишите отзыв о статье "Брашман, Николай Дмитриевич"

Примечания

  1. [bigenc.ru/text/1882825 Брашман Николай Дмитриевич] // Большой Кавказ — Великий канал. — М. : Большая Российская энциклопедия, 2006. — С. 182. — (Большая российская энциклопедия : [в 35 т.] / гл. ред. Ю. С. Осипов ; 2004—, т. 4). — ISBN 5-85270-333-8.</span>
  2. 1 2 3 4 5 Брашман Николай Дмитриевич // Брасос — Веш. — М. : Советская энциклопедия, 1971. — (Большая советская энциклопедия : [в 30 т.] / гл. ред. А. М. Прохоров ; 1969—1978, т. 4).</span>
  3. Брашман Николай Дмитриевич // Москва: Энциклопедия / Глав. ред. С. О. Шмидт; Сост.: М. И. Андреев, В. М. Карев. — М. : Большая Российская энциклопедия, 1997. — 976 с. — 100 000 экз. — ISBN 5-85270-277-3.</span>
  4. [www.ksu.ru/infres/niimm75/niimm75_5.pdf Математика в Казанском университете]
  5. М. М. Брашман, Николай Дмитриевич // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона : в 86 т. (82 т. и 4 доп.). — СПб., 1891. — Т. IVa. — С. 626—627.
  6. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Биография Н. Д. Брашмана в «Математическом сборнике» (см. раздел Литература).
  7. Механика в Московском университете, 1992, с. 6—7.
  8. Механика в Московском университете, 1992, с. 6.
  9. [letopis.msu.ru/peoples/539 Брашман Николай Дмитриевич] на сайте «Летопись Московского университета»
  10. Демидов С. С., Тихомиров В. М., Токарева Т. А. [mms.math-net.ru/history.php История Московского математического общества] // Московское математическое общество : официальный сайт.  (Проверено 15 октября 2009)
  11. 1 2 [mi.mathnet.ru/rus/msb/v1/i1/pVII Предисловие к 1-му номеру] // Математический сборник : журнал. — М., 1866. — Т. 1, № 1. — С. VII—X.  (Проверено 15 октября 2009)
  12. То есть к столетнему юбилею Московского университета.
  13. </ol>

Литература

Отрывок, характеризующий Брашман, Николай Дмитриевич

– Ежели кто ко мне еще будет соваться, – сказал он, редко пропуская слова сквозь стиснутые и тонкие губы, – я того сейчас спущу вот сюда. Ну!…
Сказав «ну»!, он повернулся опять, отпустил руки, взял бутылку и поднес ко рту, закинул назад голову и вскинул кверху свободную руку для перевеса. Один из лакеев, начавший подбирать стекла, остановился в согнутом положении, не спуская глаз с окна и спины Долохова. Анатоль стоял прямо, разинув глаза. Англичанин, выпятив вперед губы, смотрел сбоку. Тот, который останавливал, убежал в угол комнаты и лег на диван лицом к стене. Пьер закрыл лицо, и слабая улыбка, забывшись, осталась на его лице, хоть оно теперь выражало ужас и страх. Все молчали. Пьер отнял от глаз руки: Долохов сидел всё в том же положении, только голова загнулась назад, так что курчавые волосы затылка прикасались к воротнику рубахи, и рука с бутылкой поднималась всё выше и выше, содрогаясь и делая усилие. Бутылка видимо опорожнялась и с тем вместе поднималась, загибая голову. «Что же это так долго?» подумал Пьер. Ему казалось, что прошло больше получаса. Вдруг Долохов сделал движение назад спиной, и рука его нервически задрожала; этого содрогания было достаточно, чтобы сдвинуть всё тело, сидевшее на покатом откосе. Он сдвинулся весь, и еще сильнее задрожали, делая усилие, рука и голова его. Одна рука поднялась, чтобы схватиться за подоконник, но опять опустилась. Пьер опять закрыл глаза и сказал себе, что никогда уж не откроет их. Вдруг он почувствовал, что всё вокруг зашевелилось. Он взглянул: Долохов стоял на подоконнике, лицо его было бледно и весело.
– Пуста!
Он кинул бутылку англичанину, который ловко поймал ее. Долохов спрыгнул с окна. От него сильно пахло ромом.
– Отлично! Молодцом! Вот так пари! Чорт вас возьми совсем! – кричали с разных сторон.
Англичанин, достав кошелек, отсчитывал деньги. Долохов хмурился и молчал. Пьер вскочил на окно.
Господа! Кто хочет со мною пари? Я то же сделаю, – вдруг крикнул он. – И пари не нужно, вот что. Вели дать бутылку. Я сделаю… вели дать.
– Пускай, пускай! – сказал Долохов, улыбаясь.
– Что ты? с ума сошел? Кто тебя пустит? У тебя и на лестнице голова кружится, – заговорили с разных сторон.
– Я выпью, давай бутылку рому! – закричал Пьер, решительным и пьяным жестом ударяя по столу, и полез в окно.
Его схватили за руки; но он был так силен, что далеко оттолкнул того, кто приблизился к нему.
– Нет, его так не уломаешь ни за что, – говорил Анатоль, – постойте, я его обману. Послушай, я с тобой держу пари, но завтра, а теперь мы все едем к***.
– Едем, – закричал Пьер, – едем!… И Мишку с собой берем…
И он ухватил медведя, и, обняв и подняв его, стал кружиться с ним по комнате.


Князь Василий исполнил обещание, данное на вечере у Анны Павловны княгине Друбецкой, просившей его о своем единственном сыне Борисе. О нем было доложено государю, и, не в пример другим, он был переведен в гвардию Семеновского полка прапорщиком. Но адъютантом или состоящим при Кутузове Борис так и не был назначен, несмотря на все хлопоты и происки Анны Михайловны. Вскоре после вечера Анны Павловны Анна Михайловна вернулась в Москву, прямо к своим богатым родственникам Ростовым, у которых она стояла в Москве и у которых с детства воспитывался и годами живал ее обожаемый Боренька, только что произведенный в армейские и тотчас же переведенный в гвардейские прапорщики. Гвардия уже вышла из Петербурга 10 го августа, и сын, оставшийся для обмундирования в Москве, должен был догнать ее по дороге в Радзивилов.
У Ростовых были именинницы Натальи, мать и меньшая дочь. С утра, не переставая, подъезжали и отъезжали цуги, подвозившие поздравителей к большому, всей Москве известному дому графини Ростовой на Поварской. Графиня с красивой старшею дочерью и гостями, не перестававшими сменять один другого, сидели в гостиной.
Графиня была женщина с восточным типом худого лица, лет сорока пяти, видимо изнуренная детьми, которых у ней было двенадцать человек. Медлительность ее движений и говора, происходившая от слабости сил, придавала ей значительный вид, внушавший уважение. Княгиня Анна Михайловна Друбецкая, как домашний человек, сидела тут же, помогая в деле принимания и занимания разговором гостей. Молодежь была в задних комнатах, не находя нужным участвовать в приеме визитов. Граф встречал и провожал гостей, приглашая всех к обеду.
«Очень, очень вам благодарен, ma chere или mon cher [моя дорогая или мой дорогой] (ma сherе или mon cher он говорил всем без исключения, без малейших оттенков как выше, так и ниже его стоявшим людям) за себя и за дорогих именинниц. Смотрите же, приезжайте обедать. Вы меня обидите, mon cher. Душевно прошу вас от всего семейства, ma chere». Эти слова с одинаковым выражением на полном веселом и чисто выбритом лице и с одинаково крепким пожатием руки и повторяемыми короткими поклонами говорил он всем без исключения и изменения. Проводив одного гостя, граф возвращался к тому или той, которые еще были в гостиной; придвинув кресла и с видом человека, любящего и умеющего пожить, молодецки расставив ноги и положив на колена руки, он значительно покачивался, предлагал догадки о погоде, советовался о здоровье, иногда на русском, иногда на очень дурном, но самоуверенном французском языке, и снова с видом усталого, но твердого в исполнении обязанности человека шел провожать, оправляя редкие седые волосы на лысине, и опять звал обедать. Иногда, возвращаясь из передней, он заходил через цветочную и официантскую в большую мраморную залу, где накрывали стол на восемьдесят кувертов, и, глядя на официантов, носивших серебро и фарфор, расставлявших столы и развертывавших камчатные скатерти, подзывал к себе Дмитрия Васильевича, дворянина, занимавшегося всеми его делами, и говорил: «Ну, ну, Митенька, смотри, чтоб всё было хорошо. Так, так, – говорил он, с удовольствием оглядывая огромный раздвинутый стол. – Главное – сервировка. То то…» И он уходил, самодовольно вздыхая, опять в гостиную.
– Марья Львовна Карагина с дочерью! – басом доложил огромный графинин выездной лакей, входя в двери гостиной.
Графиня подумала и понюхала из золотой табакерки с портретом мужа.
– Замучили меня эти визиты, – сказала она. – Ну, уж ее последнюю приму. Чопорна очень. Проси, – сказала она лакею грустным голосом, как будто говорила: «ну, уж добивайте!»
Высокая, полная, с гордым видом дама с круглолицей улыбающейся дочкой, шумя платьями, вошли в гостиную.
«Chere comtesse, il y a si longtemps… elle a ete alitee la pauvre enfant… au bal des Razoumowsky… et la comtesse Apraksine… j'ai ete si heureuse…» [Дорогая графиня, как давно… она должна была пролежать в постеле, бедное дитя… на балу у Разумовских… и графиня Апраксина… была так счастлива…] послышались оживленные женские голоса, перебивая один другой и сливаясь с шумом платьев и передвиганием стульев. Начался тот разговор, который затевают ровно настолько, чтобы при первой паузе встать, зашуметь платьями, проговорить: «Je suis bien charmee; la sante de maman… et la comtesse Apraksine» [Я в восхищении; здоровье мамы… и графиня Апраксина] и, опять зашумев платьями, пройти в переднюю, надеть шубу или плащ и уехать. Разговор зашел о главной городской новости того времени – о болезни известного богача и красавца Екатерининского времени старого графа Безухого и о его незаконном сыне Пьере, который так неприлично вел себя на вечере у Анны Павловны Шерер.
– Я очень жалею бедного графа, – проговорила гостья, – здоровье его и так плохо, а теперь это огорченье от сына, это его убьет!
– Что такое? – спросила графиня, как будто не зная, о чем говорит гостья, хотя она раз пятнадцать уже слышала причину огорчения графа Безухого.
– Вот нынешнее воспитание! Еще за границей, – проговорила гостья, – этот молодой человек предоставлен был самому себе, и теперь в Петербурге, говорят, он такие ужасы наделал, что его с полицией выслали оттуда.
– Скажите! – сказала графиня.
– Он дурно выбирал свои знакомства, – вмешалась княгиня Анна Михайловна. – Сын князя Василия, он и один Долохов, они, говорят, Бог знает что делали. И оба пострадали. Долохов разжалован в солдаты, а сын Безухого выслан в Москву. Анатоля Курагина – того отец как то замял. Но выслали таки из Петербурга.
– Да что, бишь, они сделали? – спросила графиня.
– Это совершенные разбойники, особенно Долохов, – говорила гостья. – Он сын Марьи Ивановны Долоховой, такой почтенной дамы, и что же? Можете себе представить: они втроем достали где то медведя, посадили с собой в карету и повезли к актрисам. Прибежала полиция их унимать. Они поймали квартального и привязали его спина со спиной к медведю и пустили медведя в Мойку; медведь плавает, а квартальный на нем.
– Хороша, ma chere, фигура квартального, – закричал граф, помирая со смеху.
– Ах, ужас какой! Чему тут смеяться, граф?
Но дамы невольно смеялись и сами.
– Насилу спасли этого несчастного, – продолжала гостья. – И это сын графа Кирилла Владимировича Безухова так умно забавляется! – прибавила она. – А говорили, что так хорошо воспитан и умен. Вот всё воспитание заграничное куда довело. Надеюсь, что здесь его никто не примет, несмотря на его богатство. Мне хотели его представить. Я решительно отказалась: у меня дочери.
– Отчего вы говорите, что этот молодой человек так богат? – спросила графиня, нагибаясь от девиц, которые тотчас же сделали вид, что не слушают. – Ведь у него только незаконные дети. Кажется… и Пьер незаконный.
Гостья махнула рукой.
– У него их двадцать незаконных, я думаю.
Княгиня Анна Михайловна вмешалась в разговор, видимо, желая выказать свои связи и свое знание всех светских обстоятельств.
– Вот в чем дело, – сказала она значительно и тоже полушопотом. – Репутация графа Кирилла Владимировича известна… Детям своим он и счет потерял, но этот Пьер любимый был.
– Как старик был хорош, – сказала графиня, – еще прошлого года! Красивее мужчины я не видывала.
– Теперь очень переменился, – сказала Анна Михайловна. – Так я хотела сказать, – продолжала она, – по жене прямой наследник всего именья князь Василий, но Пьера отец очень любил, занимался его воспитанием и писал государю… так что никто не знает, ежели он умрет (он так плох, что этого ждут каждую минуту, и Lorrain приехал из Петербурга), кому достанется это огромное состояние, Пьеру или князю Василию. Сорок тысяч душ и миллионы. Я это очень хорошо знаю, потому что мне сам князь Василий это говорил. Да и Кирилл Владимирович мне приходится троюродным дядей по матери. Он и крестил Борю, – прибавила она, как будто не приписывая этому обстоятельству никакого значения.
– Князь Василий приехал в Москву вчера. Он едет на ревизию, мне говорили, – сказала гостья.
– Да, но, entre nous, [между нами,] – сказала княгиня, – это предлог, он приехал собственно к графу Кирилле Владимировичу, узнав, что он так плох.
– Однако, ma chere, это славная штука, – сказал граф и, заметив, что старшая гостья его не слушала, обратился уже к барышням. – Хороша фигура была у квартального, я воображаю.
И он, представив, как махал руками квартальный, опять захохотал звучным и басистым смехом, колебавшим всё его полное тело, как смеются люди, всегда хорошо евшие и особенно пившие. – Так, пожалуйста же, обедать к нам, – сказал он.


Наступило молчание. Графиня глядела на гостью, приятно улыбаясь, впрочем, не скрывая того, что не огорчится теперь нисколько, если гостья поднимется и уедет. Дочь гостьи уже оправляла платье, вопросительно глядя на мать, как вдруг из соседней комнаты послышался бег к двери нескольких мужских и женских ног, грохот зацепленного и поваленного стула, и в комнату вбежала тринадцатилетняя девочка, запахнув что то короткою кисейною юбкою, и остановилась по средине комнаты. Очевидно было, она нечаянно, с нерассчитанного бега, заскочила так далеко. В дверях в ту же минуту показались студент с малиновым воротником, гвардейский офицер, пятнадцатилетняя девочка и толстый румяный мальчик в детской курточке.
Граф вскочил и, раскачиваясь, широко расставил руки вокруг бежавшей девочки.
– А, вот она! – смеясь закричал он. – Именинница! Ma chere, именинница!
– Ma chere, il y a un temps pour tout, [Милая, на все есть время,] – сказала графиня, притворяясь строгою. – Ты ее все балуешь, Elie, – прибавила она мужу.
– Bonjour, ma chere, je vous felicite, [Здравствуйте, моя милая, поздравляю вас,] – сказала гостья. – Quelle delicuse enfant! [Какое прелестное дитя!] – прибавила она, обращаясь к матери.
Черноглазая, с большим ртом, некрасивая, но живая девочка, с своими детскими открытыми плечиками, которые, сжимаясь, двигались в своем корсаже от быстрого бега, с своими сбившимися назад черными кудрями, тоненькими оголенными руками и маленькими ножками в кружевных панталончиках и открытых башмачках, была в том милом возрасте, когда девочка уже не ребенок, а ребенок еще не девушка. Вывернувшись от отца, она подбежала к матери и, не обращая никакого внимания на ее строгое замечание, спрятала свое раскрасневшееся лицо в кружевах материной мантильи и засмеялась. Она смеялась чему то, толкуя отрывисто про куклу, которую вынула из под юбочки.
– Видите?… Кукла… Мими… Видите.
И Наташа не могла больше говорить (ей всё смешно казалось). Она упала на мать и расхохоталась так громко и звонко, что все, даже чопорная гостья, против воли засмеялись.
– Ну, поди, поди с своим уродом! – сказала мать, притворно сердито отталкивая дочь. – Это моя меньшая, – обратилась она к гостье.
Наташа, оторвав на минуту лицо от кружевной косынки матери, взглянула на нее снизу сквозь слезы смеха и опять спрятала лицо.
Гостья, принужденная любоваться семейною сценой, сочла нужным принять в ней какое нибудь участие.
– Скажите, моя милая, – сказала она, обращаясь к Наташе, – как же вам приходится эта Мими? Дочь, верно?
Наташе не понравился тон снисхождения до детского разговора, с которым гостья обратилась к ней. Она ничего не ответила и серьезно посмотрела на гостью.
Между тем всё это молодое поколение: Борис – офицер, сын княгини Анны Михайловны, Николай – студент, старший сын графа, Соня – пятнадцатилетняя племянница графа, и маленький Петруша – меньшой сын, все разместились в гостиной и, видимо, старались удержать в границах приличия оживление и веселость, которыми еще дышала каждая их черта. Видно было, что там, в задних комнатах, откуда они все так стремительно прибежали, у них были разговоры веселее, чем здесь о городских сплетнях, погоде и comtesse Apraksine. [о графине Апраксиной.] Изредка они взглядывали друг на друга и едва удерживались от смеха.
Два молодые человека, студент и офицер, друзья с детства, были одних лет и оба красивы, но не похожи друг на друга. Борис был высокий белокурый юноша с правильными тонкими чертами спокойного и красивого лица; Николай был невысокий курчавый молодой человек с открытым выражением лица. На верхней губе его уже показывались черные волосики, и во всем лице выражались стремительность и восторженность.
Николай покраснел, как только вошел в гостиную. Видно было, что он искал и не находил, что сказать; Борис, напротив, тотчас же нашелся и рассказал спокойно, шутливо, как эту Мими куклу он знал еще молодою девицей с неиспорченным еще носом, как она в пять лет на его памяти состарелась и как у ней по всему черепу треснула голова. Сказав это, он взглянул на Наташу. Наташа отвернулась от него, взглянула на младшего брата, который, зажмурившись, трясся от беззвучного смеха, и, не в силах более удерживаться, прыгнула и побежала из комнаты так скоро, как только могли нести ее быстрые ножки. Борис не рассмеялся.
– Вы, кажется, тоже хотели ехать, maman? Карета нужна? – .сказал он, с улыбкой обращаясь к матери.
– Да, поди, поди, вели приготовить, – сказала она, уливаясь.
Борис вышел тихо в двери и пошел за Наташей, толстый мальчик сердито побежал за ними, как будто досадуя на расстройство, происшедшее в его занятиях.


Из молодежи, не считая старшей дочери графини (которая была четырьмя годами старше сестры и держала себя уже, как большая) и гостьи барышни, в гостиной остались Николай и Соня племянница. Соня была тоненькая, миниатюрненькая брюнетка с мягким, отененным длинными ресницами взглядом, густой черною косой, два раза обвившею ее голову, и желтоватым оттенком кожи на лице и в особенности на обнаженных худощавых, но грациозных мускулистых руках и шее. Плавностью движений, мягкостью и гибкостью маленьких членов и несколько хитрою и сдержанною манерой она напоминала красивого, но еще не сформировавшегося котенка, который будет прелестною кошечкой. Она, видимо, считала приличным выказывать улыбкой участие к общему разговору; но против воли ее глаза из под длинных густых ресниц смотрели на уезжавшего в армию cousin [двоюродного брата] с таким девическим страстным обожанием, что улыбка ее не могла ни на мгновение обмануть никого, и видно было, что кошечка присела только для того, чтоб еще энергичнее прыгнуть и заиграть с своим соusin, как скоро только они так же, как Борис с Наташей, выберутся из этой гостиной.