Британская Гвиана (почтовая марка)

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Британская Гвиана
англ. British Guiana 1¢ magenta

 (Скотт #13)
Тип марки (марок)

стандартная

Страна выпуска

Британская Гвиана

Место выпуска

Джорджтаун

Гравёр

Joseph Baum,
William Dallas

Способ печати

типографская печать

Дата выпуска

1856

Номинал

1 цент

Зубцовка

беззубцовая

Причина редкости

малый тираж, уникум

Сохранилось (экз.)

1

Из них гашёных

1

Оценка

$9 500 000

«Британская Гвиана», или «Британская Розовая Гвиана» (англ. British Guiana 1¢ magenta), — название одной из самых редких почтовых марок (уникумa). Стандартная марка номиналом в 1 цент была выпущена ограниченным тиражом в Британской Гвиане (ныне Гайана) в 1856 году и существует в единственном экземпляре[1][2]. Среди коллекционеров эта марка получила титул «Принцесса филателии»[3].





Описание

Марка восьмиугольной формы, не имеет перфорации, напечатана типографским способом чёрной краской на красной с лицевой стороны бумаге[1]. В центре марки — изображение трёхмачтовой шхуны, служившей виньеткой для раздела морской хроники местной газеты «Офишиэл Гэзетт» (Official Gazette)[4]. Над изображением шхуны и под ним девиз колонии лат. «Damus Petimus Que Vicissim» («Даём и надеемся получить»)[5]. Парусник обрамляют четыре тонкие линии. По периметру рамки небольшими чёрными заглавными буквами обозначены страна-эмитент и номинал марки. В верхнем левом углу марки надпись от руки «EDW» — инициалы почтового чиновника Эдварда Уайта. Штемпель гашения слегка размазан, но на нём можно разобрать: «DEMERARA, AP. 4. 1856».

История создания

Красный одноцентовик был выпущен в составе серии из трёх марок стандартного выпуска и предназначался для использования на местных газетах. Другие две марки, номиналом в 4 цента красного цвета и в 4 цента синего цвета, предназначались для оплаты почтовых отправлений[2].

Этот выпуск появился по чистой случайности. В 1856 году в колонию должны были прислать морем марки, изготовленные в Великобритании. Однако они так и не поступили, поэтому местный почтмейстер, Э. Т. Э. Дальтон ( E. T. E. Dalton), поручил срочно отпечатать серию из трёх марок типографии Джозефа Баума и Уильяма Далласа (Joseph Baum and William Dallas) в городе Джорджтауне, где печаталась газета «Офишиэл Гэзетт». Дальтон дал определённые указания о рисунке марки, но в типографии решили добавить на марках выпуска своё изображение парусника. Дальтону конечный результат не понравился и в порядке предосторожности против подделок он распорядился, чтобы вся корреспонденция с наклеенными марками подписывалась почтовыми служащими[2].

История обнаружения

Сегодня известно о существовании одного-единственного экземпляра марки номиналом в 1 цент[1][2]. Марка прошла почту и вырезана в восьмиугольной форме. В соответствии с инструкциями Дальтона с левой стороны на марке видна подпись. Несмотря на свой грязный вид и жирный оттиск почтового штемпеля вверху с левой стороны, марка тем не менее считается бесценной.

«Британскую Гвиану» обнаружил в 1873 году 12-летний шотландский школьник Л. Вернон Воган (Vernon Vaughan) в гайанском городке Демерара среди писем своего дяди. Поскольку марка не была упомянута в его каталоге почтовых марок, он продал её через несколько недель знакомому коллекционеру Н. Р. Мак-Киннону (N. R. McKinnon) за несколько шиллингов (что в наши дни составляет примерно от 0,50 до 2,50 доллара США)[2].

Дальнейшая судьба

Через пять лет марка вместе со всей коллекцией Мак-Киннона перешла к ливерпульскому торговцу Томасу Ридпату (Thomas Ridpath), который поначалу не обратил на неё особого внимания. Однако потом, тщательно исследовав марку и показав её специалистам, Ридпат понял, что является обладателем одной из редчайших марок мира. В том же 1878 году (по некоторым источникам — в 1880-х годах) Ридпат продал её за 150 фунтов стерлингов ($750) барону Филиппу фон Феррари. После этого марка получила известность, и цена на неё пошла резко вверх. После смерти Феррари 20 мая 1917 года, его огромная коллекция марок была завещана Берлинскому почтовому музею[de], но была конфискована Францией в счёт уплаты репараций по окончании Первой мировой войны. Коллекция была распродана на 14 аукционах, состоявшихся в 1921—1925 годах[7].

7 апреля 1922 года на третьем аукционе, проходившем в Париже, в отеле «Дрюо», уникальную марку купил английский торговец Гриберт за 352 500 франков (36 тысяч долларов), обойдя, по слухам, трёх королей, среди которых был сам Георг V[8]. Как выяснилось позднее, Гриберт был всего лишь агентом, действовавшим по поручению нью-йоркского миллионера Артура Хинда. После смерти А. Хинда в 1933 году его коллекция, согласно завещанию, должна была быть продана с аукциона в пользу его наследников. Но вдова Хинда изъяла «Гвианский уникум» из общего наследства, так как эта марка, по её уверениям, была личным подарком ей от мужа. После долгого судебного разбирательства, марка была оставлена у вдовы А. Хинда.

В 1940 году вдова А. Хинда продала марку за 42 тысячи долларов лицу, пожелавшему остаться неизвестным. Лишь спустя 29 лет новый владелец марки стал известен, им оказался проживающий в США австралийский скототорговец-миллионер Фредерик Смолл. Официальным же хранителем марки была всё это время нью-йоркская филателистическая фирма братьев Столовых («J. and H. Stolow, Wholesale Stamp Dealers»). 24 марта 1970 года на аукционе в нью-йоркском отеле «Уолдорф-Астория» марку приобрёл синдикат пенсильванских инвесторов во главе с Ирвином Вейнбергом (Irwin Weinberg) за 280 тысяч долларов, после чего марка выставлялась бо́льшую часть десятилетия в рамках мирового турне. Джон Э. Дюпон[en] купил её за 935 тысяч долларов в 1980 году, и считалось, что марка хранилась в бронированном банковском сейфе, пока её владелец отбывал 30-летний срок за убийство[9] до момента своей смерти в тюрьме в 2010 году.

18 июня 2014 года на торгах аукционного дома «Сотбис» в Нью-Йорке марка была продана[2][10] за 9,5 млн долларов и тем самым стала самой дорогой почтовой маркой в мире[10]. Анонимный коллекционер купил марку по телефону через две минуты после начала торгов.

Противоречия

В 1920-е годы распространился неподтверждённый слух об обнаружении второго экземпляра марки и о том, что тогдашний владелец марки Артур Хинд выкупил его, не афишируя сделку, и уничтожил[2].

В какой-то момент разразился скандал, когда было высказано предположение о том, что одноцентовая марка была всего лишь «переделана» из четырёхцентовой марки красного цвета из той же серии 1856 года, поскольку последняя внешне была очень похожа на одноцентовую марку. Однако эти заявления были опровергнуты.

В 1999 году снова поднялся шум по поводу возможности обнаружения второй одноцентовой марки в Бремене (Германия). Эта вторая марка была дважды исследована, пока лондонским Королевским филателистическим обществом не было установлено, что это подделка. Фактически это была переделанная четырёхцентовая марка красного цвета[2].

Экспонирование

«Британская Гвиана» несколько раз экспонировалась на крупных филателистических выставках. Так, марка выставлялась в 1923 году на британской имперской выставке в Лондоне, в 1926 году — на международной филателистической выставке в Нью-Йорке, в 1930 году на берлинской международной филателистической выставке «IPOSTA».

Вновь марка была представлена на филателистической выставке, посвящённой 100-летию каталога почтовых марок «Стэнли Гиббонс». Выставка проходила в Лондоне с 17 по 20 февраля 1965 года. На этой выставке продавался сувенир — отлитая из золота пластинка с одноцентовой маркой Британской Гвианы.

И. Вейнберг в рамках мирового турне экспонировал марку на филателистических выставках в Базеле (1974 год) и в Мадриде. С тех пор «Британская Гвиана» не показывалась публично[2].

В культуре

Раритетная «Британская Гвиана» фигурирует в некоторых произведениях литературы, например:

Пять лет назад я собирал марки; все разновидности их достались мне чрезвычайно легко, кроме одной — Гвиана 79 года[12]. Рисунок этого почтового знака, виденный мною в одном из специальных журналов, был фантастичен и великолепен, но из всех моих поисков не вышло события. Марки я не нашёл и сжёг альбом.
Уважаемый господин Кириков! Экспертная комиссия Международного почтового союза в составе г.г. Зеефельда, Хартвица и Блюма 28 апреля с. г. подвергли экспертизе найденную Вами марку, о чём был составлен специальный акт. <…> Как было установлено комиссией, это действительно „Розовая Гвиана“, как её называют коллекционеры, но не подлинная, а талантливо подделанная знаменитым реставратором-филателистом Фурнье. Такие марки в филателистической практике называются „новоделами“. <…> Присланный Вам „новодел“ изготовлен, как было установлено, в двадцатые годы нашего столетия[15]. Интересен тот факт, что коллекционерам мира не известно ни одной подделки „Розовой Гвианы“. Таким образом, Вы являетесь первооткрывателем этого „новодела“, который, хотя и не имеет исторической и коллекционной стоимости, указанной в каталогах, оценён Международной экспертной комиссией в 500 американских долларов.

См. также

Напишите отзыв о статье "Британская Гвиана (почтовая марка)"

Примечания

  1. 1 2 3 Британская Гвиана // [filatelist.ru/tesaurus/193/184506/ Большой филателистический словарь] / Н. И. Владинец, Л. И. Ильичёв, И. Я. Левитас, П. Ф. Мазур, И. Н. Меркулов, И. А. Моросанов, Ю. К. Мякота, С. А. Панасян, Ю. М. Рудников, М. Б. Слуцкий, В. А. Якобс; под общ. ред. Н. И. Владинца и В. А. Якобса. — М.: Радио и связь, 1988. — С. ??. — 320 с. — 40 000 экз. — ISBN 5-256-00175-2.  (Проверено 29 июня 2016) [www.webcitation.org/6id6mTKSD Архивировано] из первоисточника 29 июня 2016.
  2. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 [www.stampmagazine.co.uk/news/article/british-guiana-the-rarest-stamp-in-the-world/7109 British Guiana: the rarest stamp in the world?] (англ.). News: Commonwealth. Edenbridge, Kent, UK: Stamp Magazine; MyTimeMedia Ltd. Проверено 29 июня 2016. [www.webcitation.org/6idBKl0Kb Архивировано из первоисточника 29 июня 2016].
  3. Белозёров Н. Ошибка Александра Грина // Филателия СССР. — 1975. — № 9. — С. 57.
  4. Впоследствии исследователям удалось установить название корабля, взятого за образец для виньетки. Об этом сообщалось в сборнике «Germania — Berichte» за 1930 год. Шхуна называлась «Зандбах». Она совершала рейсы между островами Вест-Индского архипелага, закупая копру, табак и сахар для метрополии.
  5. Таким образом была исправлена ошибка в надписи на марке Британской Гвианы 1852 года, когда вместо petimus было написано patimus с искажением смысла девиза.
  6. См. об этом подробнее в обсуждении английской статьи British Guiana 1c magenta.
  7. Илюшин А. С. [megabook.ru/article/Филателия Филателия]. Megabook. Мегаэнциклопедия Кирилла и Мефодия. М.: Компания «Кирилл и Мефодий». Проверено 15 октября 2015. [www.webcitation.org/6cIq8g4ox Архивировано из первоисточника 15 октября 2015].
  8. Давыдов П. Г. [mirmarok.ru/prim/view_article/555/ Георг V Виндзор]. Знаменитые люди: Персоналии почты и филателии. Смоленск: Мир м@рок; Союз филателистов России (25 октября 2009). Проверено 15 февраля 2011. [www.webcitation.org/61BEVIhVw Архивировано из первоисточника 24 августа 2011].
  9. Rachlin H. [www.amazon.ca/exec/obidos/ASIN/0805064060/bookfindercom-20 Lucy’s Bones, Sacred Stones, and Einstein’s Brain: The Remarkable Stories Behind the Great Artifacts of History, From Antiquity to the Modern Era.] — New York, NY, USA: Henry Holt and Company[en], 1996. — ISBN 0-8050-6406-0(Проверено 10 ноября 2008)
  10. 1 2 Quinn B. [www.theguardian.com/artanddesign/2014/jun/18/1856-british-guiana-one-cent-magenta-stamp-sold One cent stamp sells for $9.5m at Sothebys] (англ.). Guardian News and Media Limited. Проверено 18 июня 2014.
  11. Грин А. С. [lib.ru/RUSSLIT/GRIN/pikmik.txt Наследство Пик-Мика] // Собр. соч. в 6-ти томах / А. С. Грин. — М.: Правда, 1980. — Т. 2. (Проверено 8 ноября 2010)
  12. Предполагают, что писатель совершил ошибку и имел в виду знаменитую одноцентовую марку Британской Гвианы 1856 года; см.: Белозёров Н. Ошибка Александра Грина // Филателия СССР. — 1975. — № 9. — С. 57.
  13. Внуков Н. А. [www.e-reading.org.ua/bookreader.php/11748/Vnukov_-_Rasskazy.html Розовая Гвиана. Рассказы.] — Изд. 2-е. — М.: Детская литература, 1976. — С. 34—48. (Проверено 5 ноября 2010)
  14. Возможно, подразумевался Всемирный почтовый союз.
  15. Не согласуется с датой кончины Фурнье, который умер в 1917 году.

Литература

  • Кисин Б. М. [www.ozon.ru/context/detail/id/3223180/ Страна Филателия] / Ред. В. Нездвецкий. — М.: Просвещение, 1969. — 240 с. — 100 000 экз. (Проверено 15 июля 2016) [webcitation.org/6eDwKqKmf Архивировано] из первоисточника 2 января 2016.
  • Надрова Е. [www.newizv.ru/news/2006-08-25/52732/ Курс марки] // Новые Известия. — 2006. — 25 августа. (Проверено 9 декабря 2008)
  • Стрижижовский Л. Ф., Чехов И. В. [world-philately.ru/ Визитная карточка страны.] — М.: [chessmania.narod.ru/book_filatelia_vizitnaya_kartochka.html Детская литература,] 1990. — 288 с. [См. главу [world-philately.ru/13.html «Как рождаются уникумы»].] (Проверено 29 апреля 2010)
  • Шелестян И. Судьба «Гвианы» // Филателия СССР. — 1975. — № 8. — С. 28—30.

Ссылки

  • Новосёлов В. А. [www.mirmarok.ru/prim/view_article/298/ Глава 7. Легендарные марки. «Британская Гвиана»]. Знакомство с филателией: Мир филателии. Смоленск: Мир м@рок; Союз филателистов России (1 ноября 2008). — Электронная книга. Проверено 12 октября 2011. [www.webcitation.org/65CDr3PaE Архивировано из первоисточника 4 февраля 2012].
  • [pink-marka.org.ru/ «Британская Розовая Гвиана»] — тематический сайт, посвящённый марке (Проверено 10 ноября 2008)
  • Miller R. [www.linns.com/howto/refresher/nicknames_20020513/refreshercourse.aspx Merry widows, missing virgins, golfing bears] (англ.). Refresher Course. Linn's Stamp News (13 May 2002). Проверено 28 октября 2009. [www.webcitation.org/65Qsh4ctl Архивировано из первоисточника 14 февраля 2012].
  • [www.junior-philatelists.com/Stamp_Nick_Names.shtml One Cent Black On Magenta] (англ.). Nicknames of Famous Stamps. Junior Philatelists; Gayland Bird. Проверено 29 октября 2009. [www.webcitation.org/655SNHsDc Архивировано из первоисточника 31 января 2012].

Отрывок, характеризующий Британская Гвиана (почтовая марка)

– Нет, это не может быть! Как я счастлив! Но это не может быть… Как я счастлив! Нет, не может быть! – говорил Пьер, целуя руки княжны Марьи.
– Вы поезжайте в Петербург; это лучше. А я напишу вам, – сказала она.
– В Петербург? Ехать? Хорошо, да, ехать. Но завтра я могу приехать к вам?
На другой день Пьер приехал проститься. Наташа была менее оживлена, чем в прежние дни; но в этот день, иногда взглянув ей в глаза, Пьер чувствовал, что он исчезает, что ни его, ни ее нет больше, а есть одно чувство счастья. «Неужели? Нет, не может быть», – говорил он себе при каждом ее взгляде, жесте, слове, наполнявших его душу радостью.
Когда он, прощаясь с нею, взял ее тонкую, худую руку, он невольно несколько дольше удержал ее в своей.
«Неужели эта рука, это лицо, эти глаза, все это чуждое мне сокровище женской прелести, неужели это все будет вечно мое, привычное, такое же, каким я сам для себя? Нет, это невозможно!..»
– Прощайте, граф, – сказала она ему громко. – Я очень буду ждать вас, – прибавила она шепотом.
И эти простые слова, взгляд и выражение лица, сопровождавшие их, в продолжение двух месяцев составляли предмет неистощимых воспоминаний, объяснений и счастливых мечтаний Пьера. «Я очень буду ждать вас… Да, да, как она сказала? Да, я очень буду ждать вас. Ах, как я счастлив! Что ж это такое, как я счастлив!» – говорил себе Пьер.


В душе Пьера теперь не происходило ничего подобного тому, что происходило в ней в подобных же обстоятельствах во время его сватовства с Элен.
Он не повторял, как тогда, с болезненным стыдом слов, сказанных им, не говорил себе: «Ах, зачем я не сказал этого, и зачем, зачем я сказал тогда „je vous aime“?» [я люблю вас] Теперь, напротив, каждое слово ее, свое он повторял в своем воображении со всеми подробностями лица, улыбки и ничего не хотел ни убавить, ни прибавить: хотел только повторять. Сомнений в том, хорошо ли, или дурно то, что он предпринял, – теперь не было и тени. Одно только страшное сомнение иногда приходило ему в голову. Не во сне ли все это? Не ошиблась ли княжна Марья? Не слишком ли я горд и самонадеян? Я верю; а вдруг, что и должно случиться, княжна Марья скажет ей, а она улыбнется и ответит: «Как странно! Он, верно, ошибся. Разве он не знает, что он человек, просто человек, а я?.. Я совсем другое, высшее».
Только это сомнение часто приходило Пьеру. Планов он тоже не делал теперь никаких. Ему казалось так невероятно предстоящее счастье, что стоило этому совершиться, и уж дальше ничего не могло быть. Все кончалось.
Радостное, неожиданное сумасшествие, к которому Пьер считал себя неспособным, овладело им. Весь смысл жизни, не для него одного, но для всего мира, казался ему заключающимся только в его любви и в возможности ее любви к нему. Иногда все люди казались ему занятыми только одним – его будущим счастьем. Ему казалось иногда, что все они радуются так же, как и он сам, и только стараются скрыть эту радость, притворяясь занятыми другими интересами. В каждом слове и движении он видел намеки на свое счастие. Он часто удивлял людей, встречавшихся с ним, своими значительными, выражавшими тайное согласие, счастливыми взглядами и улыбками. Но когда он понимал, что люди могли не знать про его счастье, он от всей души жалел их и испытывал желание как нибудь объяснить им, что все то, чем они заняты, есть совершенный вздор и пустяки, не стоящие внимания.
Когда ему предлагали служить или когда обсуждали какие нибудь общие, государственные дела и войну, предполагая, что от такого или такого исхода такого то события зависит счастие всех людей, он слушал с кроткой соболезнующею улыбкой и удивлял говоривших с ним людей своими странными замечаниями. Но как те люди, которые казались Пьеру понимающими настоящий смысл жизни, то есть его чувство, так и те несчастные, которые, очевидно, не понимали этого, – все люди в этот период времени представлялись ему в таком ярком свете сиявшего в нем чувства, что без малейшего усилия, он сразу, встречаясь с каким бы то ни было человеком, видел в нем все, что было хорошего и достойного любви.
Рассматривая дела и бумаги своей покойной жены, он к ее памяти не испытывал никакого чувства, кроме жалости в том, что она не знала того счастья, которое он знал теперь. Князь Василий, особенно гордый теперь получением нового места и звезды, представлялся ему трогательным, добрым и жалким стариком.
Пьер часто потом вспоминал это время счастливого безумия. Все суждения, которые он составил себе о людях и обстоятельствах за этот период времени, остались для него навсегда верными. Он не только не отрекался впоследствии от этих взглядов на людей и вещи, но, напротив, в внутренних сомнениях и противуречиях прибегал к тому взгляду, который он имел в это время безумия, и взгляд этот всегда оказывался верен.
«Может быть, – думал он, – я и казался тогда странен и смешон; но я тогда не был так безумен, как казалось. Напротив, я был тогда умнее и проницательнее, чем когда либо, и понимал все, что стоит понимать в жизни, потому что… я был счастлив».
Безумие Пьера состояло в том, что он не дожидался, как прежде, личных причин, которые он называл достоинствами людей, для того чтобы любить их, а любовь переполняла его сердце, и он, беспричинно любя людей, находил несомненные причины, за которые стоило любить их.


С первого того вечера, когда Наташа, после отъезда Пьера, с радостно насмешливой улыбкой сказала княжне Марье, что он точно, ну точно из бани, и сюртучок, и стриженый, с этой минуты что то скрытое и самой ей неизвестное, но непреодолимое проснулось в душе Наташи.
Все: лицо, походка, взгляд, голос – все вдруг изменилось в ней. Неожиданные для нее самой – сила жизни, надежды на счастье всплыли наружу и требовали удовлетворения. С первого вечера Наташа как будто забыла все то, что с ней было. Она с тех пор ни разу не пожаловалась на свое положение, ни одного слова не сказала о прошедшем и не боялась уже делать веселые планы на будущее. Она мало говорила о Пьере, но когда княжна Марья упоминала о нем, давно потухший блеск зажигался в ее глазах и губы морщились странной улыбкой.
Перемена, происшедшая в Наташе, сначала удивила княжну Марью; но когда она поняла ее значение, то перемена эта огорчила ее. «Неужели она так мало любила брата, что так скоро могла забыть его», – думала княжна Марья, когда она одна обдумывала происшедшую перемену. Но когда она была с Наташей, то не сердилась на нее и не упрекала ее. Проснувшаяся сила жизни, охватившая Наташу, была, очевидно, так неудержима, так неожиданна для нее самой, что княжна Марья в присутствии Наташи чувствовала, что она не имела права упрекать ее даже в душе своей.
Наташа с такой полнотой и искренностью вся отдалась новому чувству, что и не пыталась скрывать, что ей было теперь не горестно, а радостно и весело.
Когда, после ночного объяснения с Пьером, княжна Марья вернулась в свою комнату, Наташа встретила ее на пороге.
– Он сказал? Да? Он сказал? – повторила она. И радостное и вместе жалкое, просящее прощения за свою радость, выражение остановилось на лице Наташи.
– Я хотела слушать у двери; но я знала, что ты скажешь мне.
Как ни понятен, как ни трогателен был для княжны Марьи тот взгляд, которым смотрела на нее Наташа; как ни жалко ей было видеть ее волнение; но слова Наташи в первую минуту оскорбили княжну Марью. Она вспомнила о брате, о его любви.
«Но что же делать! она не может иначе», – подумала княжна Марья; и с грустным и несколько строгим лицом передала она Наташе все, что сказал ей Пьер. Услыхав, что он собирается в Петербург, Наташа изумилась.
– В Петербург? – повторила она, как бы не понимая. Но, вглядевшись в грустное выражение лица княжны Марьи, она догадалась о причине ее грусти и вдруг заплакала. – Мари, – сказала она, – научи, что мне делать. Я боюсь быть дурной. Что ты скажешь, то я буду делать; научи меня…
– Ты любишь его?
– Да, – прошептала Наташа.
– О чем же ты плачешь? Я счастлива за тебя, – сказала княжна Марья, за эти слезы простив уже совершенно радость Наташи.
– Это будет не скоро, когда нибудь. Ты подумай, какое счастие, когда я буду его женой, а ты выйдешь за Nicolas.
– Наташа, я тебя просила не говорить об этом. Будем говорить о тебе.
Они помолчали.
– Только для чего же в Петербург! – вдруг сказала Наташа, и сама же поспешно ответила себе: – Нет, нет, это так надо… Да, Мари? Так надо…


Прошло семь лет после 12 го года. Взволнованное историческое море Европы улеглось в свои берега. Оно казалось затихшим; но таинственные силы, двигающие человечество (таинственные потому, что законы, определяющие их движение, неизвестны нам), продолжали свое действие.
Несмотря на то, что поверхность исторического моря казалась неподвижною, так же непрерывно, как движение времени, двигалось человечество. Слагались, разлагались различные группы людских сцеплений; подготовлялись причины образования и разложения государств, перемещений народов.
Историческое море, не как прежде, направлялось порывами от одного берега к другому: оно бурлило в глубине. Исторические лица, не как прежде, носились волнами от одного берега к другому; теперь они, казалось, кружились на одном месте. Исторические лица, прежде во главе войск отражавшие приказаниями войн, походов, сражений движение масс, теперь отражали бурлившее движение политическими и дипломатическими соображениями, законами, трактатами…
Эту деятельность исторических лиц историки называют реакцией.
Описывая деятельность этих исторических лиц, бывших, по их мнению, причиною того, что они называют реакцией, историки строго осуждают их. Все известные люди того времени, от Александра и Наполеона до m me Stael, Фотия, Шеллинга, Фихте, Шатобриана и проч., проходят перед их строгим судом и оправдываются или осуждаются, смотря по тому, содействовали ли они прогрессу или реакции.
В России, по их описанию, в этот период времени тоже происходила реакция, и главным виновником этой реакции был Александр I – тот самый Александр I, который, по их же описаниям, был главным виновником либеральных начинаний своего царствования и спасения России.
В настоящей русской литературе, от гимназиста до ученого историка, нет человека, который не бросил бы своего камушка в Александра I за неправильные поступки его в этот период царствования.
«Он должен был поступить так то и так то. В таком случае он поступил хорошо, в таком дурно. Он прекрасно вел себя в начале царствования и во время 12 го года; но он поступил дурно, дав конституцию Польше, сделав Священный Союз, дав власть Аракчееву, поощряя Голицына и мистицизм, потом поощряя Шишкова и Фотия. Он сделал дурно, занимаясь фронтовой частью армии; он поступил дурно, раскассировав Семеновский полк, и т. д.».
Надо бы исписать десять листов для того, чтобы перечислить все те упреки, которые делают ему историки на основании того знания блага человечества, которым они обладают.
Что значат эти упреки?
Те самые поступки, за которые историки одобряют Александра I, – как то: либеральные начинания царствования, борьба с Наполеоном, твердость, выказанная им в 12 м году, и поход 13 го года, не вытекают ли из одних и тех же источников – условий крови, воспитания, жизни, сделавших личность Александра тем, чем она была, – из которых вытекают и те поступки, за которые историки порицают его, как то: Священный Союз, восстановление Польши, реакция 20 х годов?
В чем же состоит сущность этих упреков?
В том, что такое историческое лицо, как Александр I, лицо, стоявшее на высшей возможной ступени человеческой власти, как бы в фокусе ослепляющего света всех сосредоточивающихся на нем исторических лучей; лицо, подлежавшее тем сильнейшим в мире влияниям интриг, обманов, лести, самообольщения, которые неразлучны с властью; лицо, чувствовавшее на себе, всякую минуту своей жизни, ответственность за все совершавшееся в Европе, и лицо не выдуманное, а живое, как и каждый человек, с своими личными привычками, страстями, стремлениями к добру, красоте, истине, – что это лицо, пятьдесят лет тому назад, не то что не было добродетельно (за это историки не упрекают), а не имело тех воззрений на благо человечества, которые имеет теперь профессор, смолоду занимающийся наукой, то есть читанном книжек, лекций и списыванием этих книжек и лекций в одну тетрадку.
Но если даже предположить, что Александр I пятьдесят лет тому назад ошибался в своем воззрении на то, что есть благо народов, невольно должно предположить, что и историк, судящий Александра, точно так же по прошествии некоторого времени окажется несправедливым, в своем воззрении на то, что есть благо человечества. Предположение это тем более естественно и необходимо, что, следя за развитием истории, мы видим, что с каждым годом, с каждым новым писателем изменяется воззрение на то, что есть благо человечества; так что то, что казалось благом, через десять лет представляется злом; и наоборот. Мало того, одновременно мы находим в истории совершенно противоположные взгляды на то, что было зло и что было благо: одни данную Польше конституцию и Священный Союз ставят в заслугу, другие в укор Александру.
Про деятельность Александра и Наполеона нельзя сказать, чтобы она была полезна или вредна, ибо мы не можем сказать, для чего она полезна и для чего вредна. Если деятельность эта кому нибудь не нравится, то она не нравится ему только вследствие несовпадения ее с ограниченным пониманием его о том, что есть благо. Представляется ли мне благом сохранение в 12 м году дома моего отца в Москве, или слава русских войск, или процветание Петербургского и других университетов, или свобода Польши, или могущество России, или равновесие Европы, или известного рода европейское просвещение – прогресс, я должен признать, что деятельность всякого исторического лица имела, кроме этих целей, ещь другие, более общие и недоступные мне цели.
Но положим, что так называемая наука имеет возможность примирить все противоречия и имеет для исторических лиц и событий неизменное мерило хорошего и дурного.
Положим, что Александр мог сделать все иначе. Положим, что он мог, по предписанию тех, которые обвиняют его, тех, которые профессируют знание конечной цели движения человечества, распорядиться по той программе народности, свободы, равенства и прогресса (другой, кажется, нет), которую бы ему дали теперешние обвинители. Положим, что эта программа была бы возможна и составлена и что Александр действовал бы по ней. Что же сталось бы тогда с деятельностью всех тех людей, которые противодействовали тогдашнему направлению правительства, – с деятельностью, которая, по мнению историков, хороша и полезна? Деятельности бы этой не было; жизни бы не было; ничего бы не было.
Если допустить, что жизнь человеческая может управляться разумом, – то уничтожится возможность жизни.


Если допустить, как то делают историки, что великие люди ведут человечество к достижению известных целей, состоящих или в величии России или Франции, или в равновесии Европы, или в разнесении идей революции, или в общем прогрессе, или в чем бы то ни было, то невозможно объяснить явлений истории без понятий о случае и о гении.
Если цель европейских войн начала нынешнего столетия состояла в величии России, то эта цель могла быть достигнута без всех предшествовавших войн и без нашествия. Если цель – величие Франции, то эта цель могла быть достигнута и без революции, и без империи. Если цель – распространение идей, то книгопечатание исполнило бы это гораздо лучше, чем солдаты. Если цель – прогресс цивилизации, то весьма легко предположить, что, кроме истребления людей и их богатств, есть другие более целесообразные пути для распространения цивилизации.