Британская Колумбия (колония)

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Британская Колумбия
British Columbia
коронная колония Великобритании

 

 

1858 — 1866



Флаг
Столица Нью-Уэстминстер
губернатор
 - 1858-1864 Джеймс Дуглас
 - 1864-1866 Фредерик Сеймур
К:Появились в 1858 годуК:Исчезли в 1866 году

Колония Британская Колумбия (англ. Colony of British Columbia) — коронная колония в Британской Северной Америке. Была создана в 1858 году, в 1866 году Актом Британского парламента была объединена с колонией Ванкувер в новую колонию с прежним названием «Британская Колумбия», которая, в свою очередь, в 1871 году вошла в состав Канадской конфедерации как провинция Британская Колумбия.





Предыстория

Экспедиции Джеймса Кука и Джорджа Ванкувера, а также уступки, сделанные Испанской империей в 1794 году, заложили основы британских притязаний на тихоокеанское побережье Северной Америки к северу от Калифорнии. Притязания на внутриконтенинтальные территории базировались на экспедициях Джона Финлея, Александра Маккензи, Саймона Фрейзера, Сэмюэла Блэка и Дэвида Томпсона, а также на сетях торговых постов, созданных Северо-Западной компанией и Компанией Гудзонова залива. Тем не менее до 1858 года материковая часть современной канадской провинции Британская Колумбия не имела административной структуры, и разделялась компаниями по добыче пушнины на два торгово-закупочных округа: Новая Каледония к северу от бассейна реки Томпсон, и Колумбия, лежащий южнее, в бассейне одноимённой реки.

После подписания в 1846 году Орегонского договора, установившего северную границу США по 49-й параллели, Компания Гудзонова залива перенесла свою штаб-квартиру в округе Колумбия из Форт-Ванкувера на реке Колумбия в новопостроенный Форт-Виктория на южной оконечности острова Ванкувер. Остров Ванкувер вместе с прилегающими островами Галф в 1849 году стал коронной колонией, однако материковые земли продолжали управляться Компанией Гудзонова залива, чей исполнительный директора Джеймс Дуглас также стал губернатором Ванкувера. Население материковой части, не принадлежащее к аборигенам, в те времена не превышало 150 человек, и состояло в основном из работников Компании и членов их семей.

В 1857 году среди американских и британских поселенцев распространились слухи об обнаружении залежей золота на реке Томпсон. В течение ночи от 10 до 20 тысяч человек прибыло в район Йейла, положив начало золотой лихорадке на реке Фрейзер. Губернатор Дуглас и Министерство по делам колоний неожиданно столкнулись с необходимостью распространить британскую власть на очень большое количество чуждого населения. Чтобы сделать это, Дуглас, не имевший никакой административной власти над Новой Каледонией, послал канонерку в устье реки Фрейзер и стал брать налоговые сборы со старателей, пытавшихся пройти вверх по течению. Чтобы легализовать юрисдикцию Дугласа и пресечь возможные претензии Компании Гудзонова залива на природные богатства материка, 2 августа 1858 года Британский парламент преобразовал округ в коронную колонию, и дал ей имя «Британская Колумбия». Государственный секретарь по делам колоний сэр Эдвард Бульвер-Литтон предложил Дугласу пост губернатора новой колонии при условии, что тот уйдёт из Компании Гудзонова залива. Дуглас согласился, и получил ещё и рыцарское звание. С 1859 года столицей Британской Колумбии стал Нью-Уэстминстер, однако Дуглас ещё шесть лет продолжал управлять обеими колониями из Виктории.

Губернаторство Джеймса Дугласа

Приток людей в новую колонию вынудил Дугласа быстро писать законы и создавать инфраструктуру. Нанимались магистраты и констебли, писались законы о добыче полезных ископаемых, чтобы избежать самовольного заселения коронных земель закладывались населённые пункты, впоследствии выросшие в Йейл, Хоуп и Форт-Лэнгли. В районы наиболее интенсивных золоторазработок вокруг Лиллуэта и Литтона прокладывались дороги. Однако в колонии не было создано представительных органов, так как было неясно, приведёт ли золотая лихорадка к образованию постоянного оседлого населения. Втянутый в длительный конфликт с аналогичным органом в колонии Ванкувер, Дуглас был этому только рад.

Золотая лихорадка, однако, оказалась краткосрочной, и к тому времени, когда армейские сапёры возвели столицу колонии — Нью-Уэстминстер — поток старателей, спекулянтов и торговцев уже иссяк. Однако геологоразведка продолжалась, и находки в 1860 году на плато Карибу стали знаком того, что скоро всё повторится. К тому времени обеспечение продовольствием уже стало острой проблемой, и было очевидным, что для снабжения внутренних районов материка необходим переход с вьючных лошадей на караваны фургонов, что, в свою очередь, требовало новой инфраструктуры. В 1862 году началась золотая лихорадка на плато Карибу, привлекшая ещё 5000 старателей, и Дуглас ускорил строительство Великой Северной Дороги (более известной как дорога Карибу) через ущелье реки Фрейзер до района разработок вокруг Бакервилля.

Ко времени второй золотой лихорадки характер колонии изменился: в регионе появилось значительное количество британских поселенцев, которые открывали лесопилки, занимались сельским хозяйством и рыболовством. С появлением постоянного населения стали звучать возражения по поводу отсутствия у колонии постоянного губернатора и ответственного правительства, лидером этих возражений был влиятельный издатель Нью-Уэстминстерской газеты «British Columbian» и будущий премьер провинции Джон Робсон. Однако Дуглас и министерство по делам колоний проигнорировали серию петиций, требующих создания представительного органа, и постоянного губернатора вместе с Ассамблеей колония получила лишь после ухода Дугласа в 1864 году.

Губернаторство Фредерика Сеймура

Сменивший Джеймса Дугласа Фредерик Сеймур наконец-то дал жителям колонии представительную Ассамблею. Новый губернатор до этого назначения в течение двадцати лет служил в Земле Ван-Димена, Британской Вест-Индии и Британском Гондурасе. На новом месте ему пришлось столкнуться с большими трудностями: доставшиеся ему по наследству от предшественника долги (в основном взятые на постройку дороги для фургонов, которая столкнулась с огромными инженерными трудностями при преодолении узкого каньона реки Фрейзер) образовали в бюджете колонии дыру в 200 тысяч фунтов стерлингов, а подавление восстания чилкотинов в 1864 году стоило ещё 18 тысяч фунтов. Приняв личное участие в подавлении восстания, Сеймур вернулся через район шахт на плато Карибу и долину реки Фрейзер, что убедило его в богатом будущем колонии, однако по возвращении в столицу колонии он столкнулся с тяжёлой финансовой реальностью. Несмотря на все предпринятые администрацией меры по увеличению доходов и улучшению дорожной сети ради привлечения горняков и поселенцев, экономическая ситуация становилась всё хуже, и начались раздаваться голоса, призывающие к объединению колоний Британская Колумбия и Ванкувер в одну. Сеймур поначалу не соглашался с этим но постепенно, под давлением со стороны различных групп правительства колонии, смягчился, рекомендуя, чтобы Британская Колумбия стала главной частью новой объединённой колонии, и (что не получилось) чтобы столицей стал Нью-Уэстминстер. 6 августа 1866 года было провозглашено образование новой объединённой колонии, сохранившей название «Британская Колумбия».

Напишите отзыв о статье "Британская Колумбия (колония)"

Ссылки

  • [www.biographi.ca/EN/ShowBio.asp?BioId=39077 Биография Джеймса Дугласа в Dictionary of Canadian Biography Online]
  • [www.biographi.ca/EN/ShowBio.asp?BioId=38821 Биография Фредерика Сеймура в Dictionary of Canadian Biography Online]

Отрывок, характеризующий Британская Колумбия (колония)

– Не понимаешь? – кричал князь, – а я понимаю! Французский шпион, Бонапартов раб, шпион, вон из моего дома – вон, я говорю, – и он захлопнул дверь.
Метивье пожимая плечами подошел к mademoiselle Bourienne, прибежавшей на крик из соседней комнаты.
– Князь не совсем здоров, – la bile et le transport au cerveau. Tranquillisez vous, je repasserai demain, [желчь и прилив к мозгу. Успокойтесь, я завтра зайду,] – сказал Метивье и, приложив палец к губам, поспешно вышел.
За дверью слышались шаги в туфлях и крики: «Шпионы, изменники, везде изменники! В своем доме нет минуты покоя!»
После отъезда Метивье старый князь позвал к себе дочь и вся сила его гнева обрушилась на нее. Она была виновата в том, что к нему пустили шпиона. .Ведь он сказал, ей сказал, чтобы она составила список, и тех, кого не было в списке, чтобы не пускали. Зачем же пустили этого мерзавца! Она была причиной всего. С ней он не мог иметь ни минуты покоя, не мог умереть спокойно, говорил он.
– Нет, матушка, разойтись, разойтись, это вы знайте, знайте! Я теперь больше не могу, – сказал он и вышел из комнаты. И как будто боясь, чтобы она не сумела как нибудь утешиться, он вернулся к ней и, стараясь принять спокойный вид, прибавил: – И не думайте, чтобы я это сказал вам в минуту сердца, а я спокоен, и я обдумал это; и это будет – разойтись, поищите себе места!… – Но он не выдержал и с тем озлоблением, которое может быть только у человека, который любит, он, видимо сам страдая, затряс кулаками и прокричал ей:
– И хоть бы какой нибудь дурак взял ее замуж! – Он хлопнул дверью, позвал к себе m lle Bourienne и затих в кабинете.
В два часа съехались избранные шесть персон к обеду. Гости – известный граф Ростопчин, князь Лопухин с своим племянником, генерал Чатров, старый, боевой товарищ князя, и из молодых Пьер и Борис Друбецкой – ждали его в гостиной.
На днях приехавший в Москву в отпуск Борис пожелал быть представленным князю Николаю Андреевичу и сумел до такой степени снискать его расположение, что князь для него сделал исключение из всех холостых молодых людей, которых он не принимал к себе.
Дом князя был не то, что называется «свет», но это был такой маленький кружок, о котором хотя и не слышно было в городе, но в котором лестнее всего было быть принятым. Это понял Борис неделю тому назад, когда при нем Ростопчин сказал главнокомандующему, звавшему графа обедать в Николин день, что он не может быть:
– В этот день уж я всегда езжу прикладываться к мощам князя Николая Андреича.
– Ах да, да, – отвечал главнокомандующий. – Что он?..
Небольшое общество, собравшееся в старомодной, высокой, с старой мебелью, гостиной перед обедом, было похоже на собравшийся, торжественный совет судилища. Все молчали и ежели говорили, то говорили тихо. Князь Николай Андреич вышел серьезен и молчалив. Княжна Марья еще более казалась тихою и робкою, чем обыкновенно. Гости неохотно обращались к ней, потому что видели, что ей было не до их разговоров. Граф Ростопчин один держал нить разговора, рассказывая о последних то городских, то политических новостях.
Лопухин и старый генерал изредка принимали участие в разговоре. Князь Николай Андреич слушал, как верховный судья слушает доклад, который делают ему, только изредка молчанием или коротким словцом заявляя, что он принимает к сведению то, что ему докладывают. Тон разговора был такой, что понятно было, никто не одобрял того, что делалось в политическом мире. Рассказывали о событиях, очевидно подтверждающих то, что всё шло хуже и хуже; но во всяком рассказе и суждении было поразительно то, как рассказчик останавливался или бывал останавливаем всякий раз на той границе, где суждение могло относиться к лицу государя императора.
За обедом разговор зашел о последней политической новости, о захвате Наполеоном владений герцога Ольденбургского и о русской враждебной Наполеону ноте, посланной ко всем европейским дворам.
– Бонапарт поступает с Европой как пират на завоеванном корабле, – сказал граф Ростопчин, повторяя уже несколько раз говоренную им фразу. – Удивляешься только долготерпению или ослеплению государей. Теперь дело доходит до папы, и Бонапарт уже не стесняясь хочет низвергнуть главу католической религии, и все молчат! Один наш государь протестовал против захвата владений герцога Ольденбургского. И то… – Граф Ростопчин замолчал, чувствуя, что он стоял на том рубеже, где уже нельзя осуждать.
– Предложили другие владения заместо Ольденбургского герцогства, – сказал князь Николай Андреич. – Точно я мужиков из Лысых Гор переселял в Богучарово и в рязанские, так и он герцогов.
– Le duc d'Oldenbourg supporte son malheur avec une force de caractere et une resignation admirable, [Герцог Ольденбургский переносит свое несчастие с замечательной силой воли и покорностью судьбе,] – сказал Борис, почтительно вступая в разговор. Он сказал это потому, что проездом из Петербурга имел честь представляться герцогу. Князь Николай Андреич посмотрел на молодого человека так, как будто он хотел бы ему сказать кое что на это, но раздумал, считая его слишком для того молодым.
– Я читал наш протест об Ольденбургском деле и удивлялся плохой редакции этой ноты, – сказал граф Ростопчин, небрежным тоном человека, судящего о деле ему хорошо знакомом.
Пьер с наивным удивлением посмотрел на Ростопчина, не понимая, почему его беспокоила плохая редакция ноты.
– Разве не всё равно, как написана нота, граф? – сказал он, – ежели содержание ее сильно.
– Mon cher, avec nos 500 mille hommes de troupes, il serait facile d'avoir un beau style, [Мой милый, с нашими 500 ми тысячами войска легко, кажется, выражаться хорошим слогом,] – сказал граф Ростопчин. Пьер понял, почему графа Ростопчина беспокоила pедакция ноты.
– Кажется, писак довольно развелось, – сказал старый князь: – там в Петербурге всё пишут, не только ноты, – новые законы всё пишут. Мой Андрюша там для России целый волюм законов написал. Нынче всё пишут! – И он неестественно засмеялся.
Разговор замолк на минуту; старый генерал прокашливаньем обратил на себя внимание.
– Изволили слышать о последнем событии на смотру в Петербурге? как себя новый французский посланник показал!
– Что? Да, я слышал что то; он что то неловко сказал при Его Величестве.
– Его Величество обратил его внимание на гренадерскую дивизию и церемониальный марш, – продолжал генерал, – и будто посланник никакого внимания не обратил и будто позволил себе сказать, что мы у себя во Франции на такие пустяки не обращаем внимания. Государь ничего не изволил сказать. На следующем смотру, говорят, государь ни разу не изволил обратиться к нему.
Все замолчали: на этот факт, относившийся лично до государя, нельзя было заявлять никакого суждения.
– Дерзки! – сказал князь. – Знаете Метивье? Я нынче выгнал его от себя. Он здесь был, пустили ко мне, как я ни просил никого не пускать, – сказал князь, сердито взглянув на дочь. И он рассказал весь свой разговор с французским доктором и причины, почему он убедился, что Метивье шпион. Хотя причины эти были очень недостаточны и не ясны, никто не возражал.
За жарким подали шампанское. Гости встали с своих мест, поздравляя старого князя. Княжна Марья тоже подошла к нему.
Он взглянул на нее холодным, злым взглядом и подставил ей сморщенную, выбритую щеку. Всё выражение его лица говорило ей, что утренний разговор им не забыт, что решенье его осталось в прежней силе, и что только благодаря присутствию гостей он не говорит ей этого теперь.
Когда вышли в гостиную к кофе, старики сели вместе.
Князь Николай Андреич более оживился и высказал свой образ мыслей насчет предстоящей войны.
Он сказал, что войны наши с Бонапартом до тех пор будут несчастливы, пока мы будем искать союзов с немцами и будем соваться в европейские дела, в которые нас втянул Тильзитский мир. Нам ни за Австрию, ни против Австрии не надо было воевать. Наша политика вся на востоке, а в отношении Бонапарта одно – вооружение на границе и твердость в политике, и никогда он не посмеет переступить русскую границу, как в седьмом году.
– И где нам, князь, воевать с французами! – сказал граф Ростопчин. – Разве мы против наших учителей и богов можем ополчиться? Посмотрите на нашу молодежь, посмотрите на наших барынь. Наши боги – французы, наше царство небесное – Париж.
Он стал говорить громче, очевидно для того, чтобы его слышали все. – Костюмы французские, мысли французские, чувства французские! Вы вот Метивье в зашей выгнали, потому что он француз и негодяй, а наши барыни за ним ползком ползают. Вчера я на вечере был, так из пяти барынь три католички и, по разрешенью папы, в воскресенье по канве шьют. А сами чуть не голые сидят, как вывески торговых бань, с позволенья сказать. Эх, поглядишь на нашу молодежь, князь, взял бы старую дубину Петра Великого из кунсткамеры, да по русски бы обломал бока, вся бы дурь соскочила!
Все замолчали. Старый князь с улыбкой на лице смотрел на Ростопчина и одобрительно покачивал головой.
– Ну, прощайте, ваше сиятельство, не хворайте, – сказал Ростопчин, с свойственными ему быстрыми движениями поднимаясь и протягивая руку князю.
– Прощай, голубчик, – гусли, всегда заслушаюсь его! – сказал старый князь, удерживая его за руку и подставляя ему для поцелуя щеку. С Ростопчиным поднялись и другие.


Княжна Марья, сидя в гостиной и слушая эти толки и пересуды стариков, ничего не понимала из того, что она слышала; она думала только о том, не замечают ли все гости враждебных отношений ее отца к ней. Она даже не заметила особенного внимания и любезностей, которые ей во всё время этого обеда оказывал Друбецкой, уже третий раз бывший в их доме.
Княжна Марья с рассеянным, вопросительным взглядом обратилась к Пьеру, который последний из гостей, с шляпой в руке и с улыбкой на лице, подошел к ней после того, как князь вышел, и они одни оставались в гостиной.
– Можно еще посидеть? – сказал он, своим толстым телом валясь в кресло подле княжны Марьи.
– Ах да, – сказала она. «Вы ничего не заметили?» сказал ее взгляд.
Пьер находился в приятном, после обеденном состоянии духа. Он глядел перед собою и тихо улыбался.
– Давно вы знаете этого молодого человека, княжна? – сказал он.
– Какого?
– Друбецкого?
– Нет, недавно…
– Что он вам нравится?
– Да, он приятный молодой человек… Отчего вы меня это спрашиваете? – сказала княжна Марья, продолжая думать о своем утреннем разговоре с отцом.
– Оттого, что я сделал наблюдение, – молодой человек обыкновенно из Петербурга приезжает в Москву в отпуск только с целью жениться на богатой невесте.
– Вы сделали это наблюденье! – сказала княжна Марья.