Броненосный крейсер

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Бронено́сный кре́йсер — класс крейсеров, существовавший во второй половине XIX — начале XX веков. Являлись вторым по силе классом военных кораблей ведущих флотов после броненосцев. Наиболее характерной чертой броненосных крейсеров был броневой пояс по ватерлинии. Как правило, они уступали броненосцам в огневой мощи и защищённости, но превосходили в скорости и дальности плавания[1]. На корабли этого класса возлагались задачи борьбы на коммуникациях, ведения эскадренной разведки, а на последнем этапе развития они ещё должны были составлять быстроходное крыло главных сил флота. Развитие броненосных крейсеров прекратилось перед Первой мировой войной в связи с радикальными изменениями в военно-морской технике. Их роль перешла к линейным и тяжёлым крейсерам.





Содержание

Первые броненосные крейсера

Идея броненосного крейсера

В 1860-х годах ведущие морские державы начали массовое строительство броненосных кораблей. Поскольку новые классы ещё не устоялись, в разряд броненосных попадали самые разнообразные корабли, водоизмещением от более, чем 10 000 тонн, до менее, чем 1500 тонн[2]. Именовались они по-разному: броненосцы, броненосные фрегаты, броненосные корветы и даже броненосные шлюпы. Однако ни один из этих кораблей не мог быть назван крейсером из-за недостаточной скорости и дальности плавания[2].

Для операций на коммуникациях предназначались небронированные паровые корабли — фрегаты, корветы и клиперы. Считалось, что высокая скорость сама по себе обеспечит их безопасность. Несостоятельность данной концепции впервые выявилась в 1877 году, когда два мощных британских крейсера не смогли справиться с маленьким, но бронированным перуанским монитором «Уаскар», а сами не пострадали лишь благодаря неумелости комендоров противника[3]. Уязвимость небронированного крейсера стала вполне очевидна. Путей решения проблемы появилось два. Первый из них заключался в прикрытии жизненно важных узлов крейсера броневой палубой, впоследствии со скосами: он привёл к появлению бронепалубных крейсеров[3]. Вторым вариантом стала установка на корпус корабля броневого пояса, защищающего борт по ватерлинии. Впервые эта идея была выдвинута в 1868 году адмиралом русского флота А. А. Поповым. Первенство России в данном вопросе не является случайным. С начала 1860-х годов российский флот активно готовился к борьбе на британских коммуникациях, а в силу географического положения империи нуждался в быстроходных, высокоавтономных кораблях, способных совершать переходы с Балтики на Дальний Восток[3]. Ввиду того, что вероятный противник располагал флотом несравненно большей численности, необходимость в повышении боевой устойчивости русских крейсеров представлялась очевидной.

Первые корабли этого типа зачастую называли забронированными, или опоясанными крейсерами (англ. belted cruiser), так как узкий броневой пояс оставлял без защиты многие жизненно важные части корабля. Дальнейшая эволюция класса привела к появлению броневой палубы, наложенной на верхнюю кромку пояса[3].

Следует также отметить, что первоначально термин «крейсер» означал лишь тактическое предназначение корабля, а не его класс. Долгое время броненосные крейсера именовались фрегатами и лишь ближе к концу XIX века были переклассифицированы в крейсера. В российском флоте это произошло в 1892 году, когда все броненосные фрегаты стали именоваться крейсерами 1-го ранга[4].

Броненосные крейсера России

В 1868 году адмирал А. А. Попов выдвинул проект перестройки деревянного фрегата «Генерал-адмирал» в крейсер для действий на коммуникациях вероятного противника, под которым в то время понималась главным образом Англия. Для того, чтобы снизить вероятность получения в бою тяжёлых повреждений, требующих ремонта с заходом в сухой док, что для автономно действующего рейдера было как правило малореально, его было решено защитить по ватерлинии железной бронёй, придя, таким образом, к идее броненосного океанского крейсера. Проект был принят к осуществлению, но выяснилось, что корпус фрегата находится в неудовлетворительном состоянии, и Морское министерство предпочло построить новый корабль с тем же названием, вступивший в строй в 1875 году[5].

Бронирование «Генерала-адмирала», состоявшее из железных плит, ограничили толщиной в 152 мм, которая считалась достаточной для защиты от орудий среднего калибра, при этом сам крейсер был вооружён тяжёлой артиллерией калибра 203 мм, установленной в бортовых спонсонах[6]. «Генерал-адмирал» стал первым в мире броненосным крейсером, и это редкий случай, когда российский приоритет признаётся и на Западе[7][8]:

Наиболее оригинальные проекты и наиболее заметные отступления от обыкновенных типов военных судов можно найти в русском флоте, в котором поясные крейсеры (belted cruisers) появились впервые. Русское морское ведомство было пионером в усилиях по части разрешения вопросов о броненосных крейсерах, в которых большая скорость соединена с существенным условием действительной броневой зашиты против снарядов большинства крейсеров, с которыми может состояться сражение в море.[9]

— Ежегодник Брассея The British Navy

Основной задачей нового корабля было крейсерство на торговых путях, актуальное в связи с напряжёнными русско-английскими отношениями; наличие бортовой брони должно было резко повысить боевую устойчивость рейдера. Через два года по удачному образцу был построен фрегат «Александр Невский», получивший незадолго до спуска на воду новое имя — «Герцог Эдинбургский». Успех позволил решить судьбу фрегата «Минин», который вот уже 10 лет стоял недостроенным после попытки превратить его в башенный броненосец: фрегат был перестроен по образцу «Генерала-адмирала», войдя в строй спустя двенадцать лет после закладки, установив рекорд долгостроя Императорского флота[10].

К 1880 году Попов подготовил проект нового броненосного крейсера, по которому к 18841885 годам были построены два корабля: «Дмитрий Донской» и «Владимир Мономах». Они защищались более прочной сталежелезной бронёй «компаунд», а калибр артиллерии был уменьшен, что позволило увеличить число орудий[11]. Как и их предшественники, они несли полный комплект парусов, однако фактически стали первыми чисто паровыми крейсерами отечественного флота. В отличие от предыдущих крейсеров они оснащались не подъёмными, а постоянными винтами, создававшими слишком большое сопротивление при ходе под парусами, которые в результате практически не использовались[5].

Несмотря на формальную принадлежность этих крейсеров, как и пары «Генерал-адмирал» — «Герцог Эдинбургский» к одному типу, они являлись похожими, но не однотипными кораблями, что было характерной чертой отечественного флота вплоть до 1890-х годов[12]. В дальнейшем, вместо перехода к серийному строительству командование флота создавало единичные крейсера—образцы.

В 1888 году вступил в строй броненосный крейсер «Адмирал Нахимов». В качестве образца для подражания был принят сам по себе построенный под явным впечатлением от французских кораблей британский тип «Импириэс»[13][Прим 1], с характерным для него ромбовидным расположением орудий главного калибра, хотя сами британские моряки уже успели признать его неудачным. Такой ход даже породил слухи о похищении чертежей британского крейсера русской разведкой[14], естественно, ни на чём не основанные, тем более, что по всем основным кораблестроительным элементам русский корабль весьма отличался от британского, который и сам был построен явно по французскому образцу.

Появление во флоте вероятного противника подражания столь несовершенным кораблям было воспринято в Великобритании с большим недоумением[15]. Тем не менее, крейсер получился формально очень сильным: он нёс главный калибр из восьми 8" / 203-мм орудий в четырёх барбетных установках с лёгкими башенноподобными прикрытиями, размещённых как на прототипе, по ромбической схеме[16], что позволяло в теории в любой точке пространства сконцентрировать огонь шести орудий из восьми, а на практике, как и у всех «французских ромбов» — лишь четырёх из-за разрушительного воздействия дульных газов на собственные надстройки и палубы. Броневой пояс имел солидную толщину в районе силовой установки, но оказался слишком коротким[17]. Адмиралы старой школы настояли и на полном парусном вооружении, хотя под парусами «Нахимов» ходил медленно, да и под парами его мореходность оставляла желать много лучшего[13] — что, впрочем, не помешало ему в 1904—1905 годах в составе 2-й Тихоокеанской эскадры успешно предпринять поход через два океана к месту «цусимского побоища». Разочаровавшись в подражании иностранным образцам, российское морское ведомство решило развить «русский тип» броненосного крейсера, избрав за образец «Владимира Мономаха»[18]. Однако в процессе проектирования «Память Азова» оброс таким количеством дополнительных усовершенствований, что перегрузка достигла опасной величины. Пытаясь исправить положение сократили ширину броневого пояса, превратив его в узкую полоску.

В итоге получился странный крейсер, по толщине плит уступающий «Нахимову» и имевший меньшую площадь защиты чем «Мономах».

— Кофман В.Л. «Образцовые» крейсера[18]

Лучше всего этот роскошно отделанный корабль «отработал» в качестве яхты во время плавания, совершенного цесаревичем Николаем, будущим царём Николаем II, в 1890-91 годах.

Броненосные крейсера Великобритании

Почти одновременно с «Генералом-Адмиралом» британский флот получил свой первый броненосный[Прим 2] крейсер — «Шеннон» (англ. Shannon), причём в России его посчитали ответом на появление своих броненосных крейсеров[19]. Сами же британцы признавали, что «причина его появления в составе флота несколько туманна»[5]. Результат получился совершенно неудовлетворительным: стремление построить «бюджетный», но забронированный корабль привело к тому, что «Шеннон» оказался слишком слабым для боя с броненосцами, и в то же время слишком тихоходен для того, чтобы гоняться за вражескими рейдерами[20].

Помимо того, что «Шеннон» никак нельзя было признать эффективной боевой единицей, он не стал удачным и как судно. Его создатели попытались втиснуть слишком многое в такое небольшое водоизмещение: всё, сколь-нибудь заслуживающее внимания с точки зрения усовершенствования боевых качеств этого корабля в процессе его создания, немедленно включалось в проект.

— Паркс О. Линкоры Британской империи. Ч.II. Время проб и ошибок.[21]

По британским оценкам этот корабль мог бы справится с русскими крейсерами в бою один на один, но высоким стандартам британского флота он всё же не соответствовал[22].

Следует отметить, что в других источниках «Шеннон» рассматривается обычно в качестве ответа в первую очередь на французские малые «колониальные» броненосцы типа «Альма» и «Ла Галисоньер», а также — появление небольших второклассных броненосцев у стран обеих Америк и Азии, и лишь во вторую — на усиление русского крейсерского флота[23]. Несмотря на разницу в классификации, английский «крейсер» считался примерно равным таким второклассными броненосцам по силе и вполне успешно мог вступить с ними в бой в случае, если бы те угрожали заморским владениям Англии. Для исполнения же непосредственно крейсерских функций он не считался подходящим кораблём. Вскоре битва в бухте Пакоча весьма наглядно продемонстрирует необходимость наличия на заокеанских станциях пусть и второклассного, но броненосного корабля. Потерпев относительную неудачу с «Шенноном», британцы тем не менее в 18781881 годах построили два усовершенствованных крейсера типа «Нельсон» (англ. Nelson). К такому шагу их подтолкнуло появление новых русских броненосных крейсеров. Увеличение водоизмещения примерно на 40 % благотворно сказалось на их мореходности и позволило установить на кораблях полный броневой пояс, который на предшественнике отсутствовал в носовой конечности[21]. Однако новые крейсера страдали от того же недостатка, что и «Шеннон»: они были слишком слабыми для боя с серьёзным противником и слишком медленными для погони за крейсерами. И хотя по скорости и вооружению они формально несколько превосходили русских оппонентов[21], шансов встретиться с ними в бою в случае вооружённого конфликта у них практически не было — малочисленные и существенно более дорогие по сравнению с бронепалубными, «поясные» крейсеры с большой вероятностью либо были бы включены в состав броненосных эскадр, либо провели бы всю войну вблизи от английских океанских станций, в любом случае «играя роль» броненосца второго класса, а не непосредственно крейсера.

В итоге они стали серой посредственностью с весьма сомнительной боевой ценностью для эскадренного боя и оказались слишком велики, чтобы использовать их для защиты торговли.

— Паркс О. Линкоры Британской империи. Ч.II. Время проб и ошибок.[24]

Получив уже три неудачных броненосных крейсера британцы приступили к постройке однотипных «Имперьюза» (англ. Imperieuse) и «Уорспайта» (англ. Warspite). К такому решению их толкали скверные отношения с Россией и в меньшей степени с Францией. Водоизмещение вновь выросло и крейсера считались хорошими артиллерийскими платформами[25], но с самой артиллерией возникли проблемы. Желая получить равномерный огонь во все стороны, британцы разместили главный калибр — 4 234-мм орудия — в одноорудийных башнях, расставленных по ромбической схеме. Но первые же учебные стрельбы ясно показали, что вести продольный огонь из бортовых орудий нельзя — возникала угроза повреждения собственных надстроек. Ещё одним минусом стала практическая незащищённость борта при полной нагрузке, так как броневой пояс полностью уходил под воду.

Лучшее, что можно сказать, характеризуя «Имперьюз» и «Уорспайт», это то, что они имели в бортовом залпе три 9,2" и пять 6" орудий при скорости 16 узлов. Насколько же можно судить по другим составляющим проекта, они могут твёрдо быть отнесены к разряду «паршивых овец» викторианского броненосного флота и, выступая в парламенте, адмирал Дж. Коммерел характеризовал их как «практически полный провал идеи современного корабля, неудачно спроектированных, плохо построенных и абсолютно опасных» — хотя подобная критика явно была чересчур суровой.

— Паркс О. Линкоры Британской империи. Ч.III. Тараны и орудия-монстры.[26]

Последней в 1870-1880-х годах попыткой построить броненосный крейсер для Королевского флота стал проект броненосных крейсеров типа «Орландо» (7 единиц). Умеренное водоизмещение этих кораблей сочеталось с посредственными скоростными качествами, заурядным вооружением и толстым, но очень узким броневым поясом. Значительная перегрузка этих боевых единиц так же как и на «имперьюзах» привела к тому, что броневой пояс оказался полностью под водой, а надводный борт был совершенно незащищён, но увеличить площадь пояса не представлялось возможным из-за слишком большого веса железных плит. Эти корабли вошли в историю как первые броненосные крейсера изначально не имевшие парусной оснастки[27].

После этого британцы надолго отказались от строительства броненосных крейсеров.

Броненосные крейсера Японии

После революции Мэйдзи, Япония стала активно модернизировать собственную армию и флот на основе технических достижений Запада. В области военно-морского строительства японцы ориентировались прежде всего на главного законодателя моды — Великобританию. Когда в составе Королевского флота появились первые броненосные крейсера, японцы захотели иметь нечто подобное. На «полноразмерные» крейсера денег им не хватало и пришлось заказать британским верфям пару сравнительно небольших и довольно архаичных кораблей типа «Хиэй»[28] («Хиэй» (яп. 比叡) и «Конго» (яп. 金剛)), составивших основу нового японского флота в 1880-х годах. В средней части корпуса «Хиэи» имели довольно основательную 4-дюймовую (114 мм) защиту по ватерлинии, однако ближе к оконечностям пояс утончался до 3 дюймов (76,2 мм), а артиллерия оставалась совершенно открытой.

Несколько позже к ним добавился более крупный корабль того же класса — броненосный фрегат «Фусо» (яп. 扶桑)[29], по сути представлявший собой существенно уменьшенный вариант английских казематных броненосцев. Он также был построен в Великобритании.

В западных источниках эти корабли обычно рассматриваются в качестве броненосцев второго класса, а не крейсеров, каково и было их фактическое назначение в реалиях Юго-Восточной Азии тех лет.

В 1860-х и 70-х годах, в рамках первых экспериментов с бронёй, вообще было построено много подобных малых кораблей — броненосных шлюпов и корветов, классификация которых с современной точки зрения встречает определённые затруднения, так как по меркам броненосцев они были весьма слабы, а для того, чтобы считаться крейсерами, не имели необходимых скорости хода и дальности плавания.

Оценка броненосных крейсеров первого поколения

Подводя итог развитию броненосных крейсеров первого поколения приходится признать, что данный тип боевого корабля не стал популярен среди военных моряков ведущих морских держав. Фактически, всё ограничилось постройкой весьма ограниченного количества броненосных крейсеров в двух странах, России и Великобритании, причём последняя создавала эти боевые единицы в противовес российским. И если для практически не имевшей современных мореходных броненосцев России океанские броненосные крейсера с их способностью длительное время действовать вдали от военно-морских баз действительно имели большую ценность в качестве инструмента нарушения морских коммуникаций вероятного противника, то для Великобритании ценность таких сравнительно дорогостоящих, но имеющих ограниченную область применения боевых единиц уже вызывала сомнения.

К причинам подобной непопулярности следует отнести также и технические факторы. Несовершенство железной и даже сталежелезной брони вынуждало делать броневые плиты весьма толстыми, но низкая мощность тогдашних паровых машин не позволяло придать крейсерам полноценное бронирование и сохранить при этом приемлемую скорость хода. В итоге кораблестроителям приходилось идти на компромисс и ограничивать площадь бронирования узким поясом вдоль ватерлинии. С учётом характерной для кораблестроения тех времён перегруженности кораблей это приводило к тому, что почти весь надводный борт оказывался незащищённым[30].

Определённую роль играла также и присущая военным морякам косность:

Несмотря на то, что расчёты ясно показывали, что парусная тяга на броненосных кораблях полностью противоречила экономии, необходимость сбережения угля посредством использования парусов представляла собой всё ещё настолько сильный стереотип для морских специалистов, что разрушить его пока не было никакой возможности.

— Паркс О. Линкоры Британской империи. Ч.III. Тараны и орудия-монстры.[31]

Таким образом со стапелей сходили достаточно странные корабли — слишком слабо вооружённые и защищённые чтобы использовать их в линии баталии и одновременно слишком тихоходные чтобы использовать их в качестве крейсеров. Неудивительно, что в 18701880 годах этот тип не получил значительного распространения[32].

Расцвет броненосных крейсеров

К началу 1890-х годов мода на бронированные крейсера охватила кораблестроителей почти всех крупных морских держав, но в реальности каждая страна выбирала свой собственный путь, в результате чего броненосные крейсера конца века получились весьма разнообразными.

Броненосные крейсера Франции

Как часто бывало в истории, французы оказались первыми и в создании броненосного крейсера нового типа. Толчком к его созданию стало появление фугасных снарядов снаряженных мелинитом, Результаты проведённого в 1886 году опытного расстрела такими снарядами старого броненосца «Бельикез»[33] (фр. La Belliqueuse) ошеломили французских военных моряков:

В результате корабли, не прикрытые в достаточной степени бронёй, стали очень уязвимыми. «Защищённые», то есть бронепалубные военные суда, обладавшие только располагавшейся на уровне ватерлинии броневой палубой, могли потерять всю артиллерию, сгореть или просто затонуть, пусть и сохранив при этом уже бесполезные машины и погреба.

— Кофман В.Л. «Бронированный ёж» и его потомки[34]

То же самое в значительной степени касалось и броенносных крейсеров первого поколения, площадь вертикальной брони у которых часто не превышала боковой проекции броневой палубы аналогичного бронепалубного корабля, с той поправкой, что наличие короткого броневого пояса всё же предохраняло их от подтопления отсеков, расположенных в средней части корпуса. При этом оконечности корпуса и артиллерия оставались столь же беззащитны.

Основываясь на анализе этого обстрела, Совет по кораблестроению (фр. Conseil des Travaux) принял решение о создании крейсера с полностью забронированным бортом, что должно было защитить его от фугасных снарядов среднего калибра[33]. Так родился проект «Дюпюи-де-Лом» (фр. Dupuy de Lome).

Крейсер действительно оказался новаторским. В отличие от прежних броненосных крейсеров, чьё бронирование сводилось к узкому поясу вдоль ватерлинии, «Дюпюи-де-Лом» был полностью забронирован с бортов, вплоть до верхней палубы[35]. Вся артиллерия крупного и среднего калибра размещалась в одноорудийных броневых башнях и таким образом была очень хорошо защищена[36]. Внешне корабль выделялся своим тараном огромного размера[37]. К сожалению для французов, крейсер оказался даже чересчур прогрессивной конструкции, что привело к затяжке строительства на 7 лет[38]. В итоге, «Дюпюи-де-Лом», заложенный в 1888 году, вступил в строй только в 1895 году. Недостатков тоже хватало. Скорость оказалась ниже заданных 20 узлов, а экипаж страдал от чрезмерной тесноты[39]. Главным же недостатком корабля, по мнению французских политиков, стала высокая стоимость, тем более, в планах была постройка до 200 броненосных крейсеров[34]. Поэтому следующие корабли этого класса были существенно ужаты в размерах.

Проект «Амираль Шарне» (фр. Amiral Charner) представлял собой уменьшенный вариант предшественника. Водоизмещение сократилось на 2000 тонн, бронирование было ослаблено по толщине и сокращено по площади, уменьшили и калибр средней артиллерии[40]. Тем не менее, 4 единицы этого проекта считались вполне удачными кораблями, особенно с учётом водоизмещения — менее 5000 тонн[41]. Скоростные качества, впрочем, оставляли желать лучшего — скромные 19 узлов[41]. Крейсера проекта вступили в строй в 1894 году, то есть даже раньше «Дюпюи-де-Лома». Следующим броненосным крейсером Франции стал «Потюо» (фр. Pothuau), вызвавший резкую критику специалистов. Бронирование оказалось откровенно слабым, а скорость остановилась на всё тех же 19 узлах[42]. Нежелательную тенденцию удалось прервать очередному морскому министру Эдуару Локруа[43]. В 1896 году по его настоянию заложили огромный по французским меркам броненосный крейсер «Жанна д’Арк» (фр. Jeanne d’Arc). Его водоизмещение превысило 11 000 тонн, а бронирование оказалось на уровне самых высоких стандартов того времени[44]. Следует отметить, что именно на этом корабле впервые применили систему бронирования, впоследствии именовавшейся «французской» или «американской»[44]. Её суть сводилась к заключению всех жизненно важных центров в замкнутый броневой короб. «Жанна д’Арк» рассчитывалась на скорость 23 узла, но достичь этого показателя не удалось. Зато огромное количество котлов привело к оригинальному решению — корабль получил невиданные ранее 6 труб — двумя группами по три штуки[43]. Тем не менее проект оценивается невысоко — для своих немалых размеров «Жанна д’Арк» оказалась слишком слабо вооружена[45]. В строй крейсер вошёл в 1902 году.

Испугавшись размеров и соответствующей стоимости «Жанны», французы на броненосных крейсерах типа «Дюпле» (фр. Dupleix) уменьшили водоизмещение в полтора раза. 3 крейсера этого проекта пополнили флот в 1903-1904 годах. Их скорость была умеренной, вооружение и бронирование ослабленными[46]. На этих крейсерах французы впервые в своей практике попытались применить двухорудийные башни, но результат их разочаровал[47]. Следующая серия также состояла из трёх единиц типа «Монкальм» (фр. Montcalm). На них существенно усилилась защита артиллерии, но скорость оставалась недостаточной[48]. В 1903-1904 годах в строй вошли 5 крейсеров типа «Глуар» (фр. La Gloire). Их водоизмещение вновь выросло, приблизившись к 10 000 тонн, артиллерию поместили в испытанные одноорудийные башни, но хороший проект портила скромная скорость — чуть более 21 узла[49].

Впрочем, проблемы имелись не только с качеством самих кораблей, но и с обоснованностью французской военно-морской доктрины.

Многотрубные гиганты могли бы только убегать от противника в случае генерального сражения. Но не слишком подходили они и в качестве охотников за торговыми судами. Использование их для борьбы на коммуникациях немного напоминало попытку разбить яйцо при помощи кувалды. Броненосным монстрам не хватало дальности при явном избытке артиллерии и наличии почти ненужного в открытом океане полного бронирования.

— Кофман В.Л. Многотрубные гиганты[47]

Новая серия из 3 единиц была построена по проекту «Леон Гамбетта» (фр. Leon Gambetta) и вошла в состав флота в 1905-1907 годах. Водоизмещение достигло 12 000 тонн, бронирование формально осталось аналогичным предшественникам, а фактически усилилось за счёт применения крупповской брони[50]. Главным новшеством стала установка двухорудийных башен, что резко повысило огневую мощь, но лишь после доводки башен до работоспособного состояния[47]. К этому же типу относят зачастую и «Жюль Мишле» (фр. Jules Michelet), отличавшийся только новой длинноствольной артиллерией. Хороший в целом проект портила лишь скорость, колебавшаяся у отметки 22 узла[51]. Устранить этот недостаток попытались на крейсере «Эрнест Ренан» (фр. Ernest Renan), построенном в единственном экземпляре к 1909 году[52]. Число орудий сократили, мощность машин увеличили и за счёт этого наконец-то достигли желанных 24 узлов. Самой заметной ценой скорости стал возврат к шести дымовых трубам (после «Жанны д’Арк» французские крейсера обходились четырьмя). Однако к этому моменту Британия и Германия уже вводили в строй линейные крейсера, делавшие даже лучшие из французских броненосных крейсеров заведомо устаревшими[53].

Броненосные крейсера Германии

В 1890-х годах интерес к броненосным крейсерам начал проявлять и стремительно растущий флот Германской империи. При этом процесс развития броненосных крейсеров в германском флоте проходил в отсутствие чёткой концепции их боевого применения, что приводило к странным и неоправданным решениям[54]. Следует заметить, что термин «броненосный крейсер» в немецкой классификации отсутствовал[55]. Вместо него употреблялся термин «большой крейсер» (нем. Große Kreuzer), что подразумевало крейсер с броневым поясом и артиллерией главного калибра 210-240-мм[56].

Фактически первыми немецкими броненосными крейсерами можно было бы считать построенные в Англии броненосный фрегат «Кёниг Вильгельм» (в строю с 1869 г., водоизмещение 9600 тонн, ход 14,7 узла) и казематные броненосцы «Кайзер» и «Дойчланд» (в строю с 1875, 8800 тонн водоизмещения, максимальный ход в 14,5 узла), которые неоднократно совершали дальние походы, в том числе, на Дальний Восток, а в январе 1897 г. после реконструкции были официально переквалифицированы в разряд крейсеров[57]

Первый немецкий броненосный крейсер «Фюрст Бисмарк» (нем. Fürst Bismarck) вошёл в строй в 1900 году. У иностранных специалистов он вызвал немалое недоумение[58] , так как фактически представлял собой вариант броненосца типа «Кайзер» (нем. Kaiser) — сильно вооружённый, неплохо защищённый, но тихоходный (менее 19 узлов) и с явно недостаточной дальностью плавания[56]. Его боевая ценность для германского флота вызывала серьёзные сомнения[58]. Следующий немецкий броненосный крейсер «Принц Генрих» (нем. Prinz Heinrich) стал первым кораблем класса, действительно могущим именоваться крейсером. Его водоизмещение было снижено, вооружение и бронирование ослаблено, зато выросла дальность плавания, а скорость достигла невыдающихся для начала XX века, но вполне достойных 20 узлов[59]. Он вошёл в строй в 1902 году, став первым из 14 больших крейсеров 1-го класса, которые должны были быть построены согласно 2-й редакции закона о флоте[60]. Получив определённый опыт, немецкие кораблестроители далее заложили сразу два броненосных крейсера типа «Принц Адальберт» (нем. Prinz Adalbert), пополнившие флот в 1903-1904 годах. В отличие от предшественника, они несли основное вооружение из комбинации 210 и 150-мм орудий. Прочие характеристики изменились незначительно, за исключением выросшей дальности плавания[61].

Следующую пару германских броненосных крейсеров составили корабли типа «Йорк» (нем. Yorck). Они представляли собой плавное развитие предыдущего типа и не обладали существенными отличиями от предшественников, кроме незначительного увеличения скорости хода, которая перевалила за 21 узел и изменённого силуэта[62]. В строй они вошли в 1905-1906 годах. Наиболее известными броненосными крейсерами Германии стали два корабля следующего проекта — типа «Шарнхорст» (нем. Scharnhorst). За счёт значительного увеличения водоизмещения, немцам удалось снабдить их весьма неплохой защитой, а вооружение главного калибра усилить вдвое — вместо 4 210-мм орудий предыдущих типов «Шарнхорст» и «Гнейзенау» несли по 8 таких пушек[63]. Скорость оказалась высокой, по меркам класса, дальность плавания серьёзно возросла. Тем не менее, ничего исключительного новые крейсера из себя не представляли. В этом проекте немцы лишь устранили явные недостатки предшествующих типов. Своей славой эта пара обязана скорее громкой победой при Коронеле, нежели конструктивным достоинствам[64].

В целом, немецкие броненосные крейсера были добротными, но отнюдь не выдающимися кораблями. Так, британские эксперты отмечали:

Когда их сравнивали с британскими современниками, то они не производили хорошего впечатления, и за возможным исключением «Шарнхорста» и «Гнейзенау», не будет преувеличением сказать, что броненосные крейсера были наихудшим образом спроектированными и наименее боеспособными германскими кораблями к 1905 году.

— Conway’s All the World’s Fighting Ships, 1860—1905.[65]

К несчастью для немцев, эта пара вошла в строй в 19071908 годах, когда начали вступать в строй[66] британские линейные крейсера типа «Инвинсибл», встреча с которыми не оставляла «германцам» никаких шансов, что и подтвердилось в сражении у Фолклендских островов.

Броненосные крейсера России

Последние десятилетия XIX века русское военно-морское ведомство делало ставку на крейсерскую войну. Будучи не в силах создать линейный флот сопоставимый с британским, русские адмиралы стремились к борьбе на коммуникациях Британской империи[67]. Но к концу 1880-х годов кораблей пригодных для этой цели Российский Императорский флот не имел. Броненосные фрегаты прежней постройки устарели, а прочие суда крейсерского типа были ещё и очень слабы.

Возникла потребность в постройке высокоавтономных и хорошо вооружённых крейсерах-рейдерах с броневой защитой. Первым из этой условной серии стал «Рюрик», вошедший в строй в 1895 году. Корабль получился очень большим, с солидной по российским меркам дальностью плавания. Для её увеличения крейсер снабдили и полным парусным вооружением, на практике совершенно бесполезным. Реальная скорость оказалась умеренной, зато мореходность превосходной[68]. С борта «Рюрик» был частично защищён броневым поясом из сталежелезной брони. Артиллерия включала в себя четыре 203-мм, шестнадцать 152-мм и шесть 120-мм орудий, однако размещена она была по образцу, характерному скорее для парусного флота — почти все пушки стояли без всякой защиты на главной палубе, за тонким бортом. Не составлял исключение и главный калибр — 203-мм. Если поначалу в Великобритании восприняли появление нового рейдера довольно нервно, и даже предприняли дорогостоящие контрмеры[69], то далее тон резко изменился.

Ежегодник Брассея писал о проекте:

Борта «Рюрика» ощетинились пушками и, до тех пор, пока вы не поднимитесь на его палубу, он кажется страшным. Но достаточно одного снаряда, разорвавшегося в открытой батарее, чтобы полдюжины орудий оказались бы разом выведены из строя.

— Кофман В.Л. В океане — Россия броненосная[70]

Похожее мнение высказывалось авторитетным справочником Конвэя:

Совершенно неудовлетворительный проект — лишь с половиной артиллерии, действующей на каждый борт, ненадёжной защитой и плохим разделением корпуса на отсеки.

— Conway’s All the World’s Fighting Ships, 1860—1905.[71]

Впрочем, с точки зрения основного назначения «Рюрика», как рейдера с повышенной боевой устойчивостью, такая критика, основанная на сравнении с создававшимися с совершенно иными целями британскими броненосными крейсерами, которые рассчитывали в случае необходимости использовать в качестве броненосцев второго класса для борьбы со слабыми броненосцами вероятного противника, выглядит малообоснованной: ни вооружённые гражданские корабли, ни прикрывающие их построенные до «Рюрика» сравнительно небольшие бронепалубные «защитники торговли» достойными противниками для «Рюрика» в качестве рейдера быть не могли.

При этом созданные «в ответ» на его появление корабли типа «Пауэрфул» представляли собой вполне заурядные за вычетом огромных размеров бронепалубные крейсера, у которых лишь часть артиллерии была защищена бронёй башен и индивидуальных казематов, а остальная — точно так же расположена за тонким бортом, никак не защищающим даже от снарядов лёгких орудий. При этом за пределами казематов борт вообще не был бронирован, в том числе и вокруг казематов, что создавало угрозу для их подкреплений и труб подачи снарядов. Такой корабль, с его ничем не прикрытым бортом, мог быть потоплен или лишён боеспособности и без пробития брони, даже легковооружённым противником; в реальном бою он получил бы столь тяжёлые повреждения, что, даже оставшись на плаву, потребовал бы обширных ремонтных работ с заходом в сухой док, что могла позволить себе Великобритания, опиравшаяся на разбросанные по всему миру военно-морские базы и колониальные владения, но никак не Россия. Естественно, с точки зрения решительного боя с эскадрой противника, в котором русским броненосным крейсерам поневоле пришлось участвовать в ходе войны с Японией, но на который они изначально не рассчитывались, принятая на них схема расположения вооружения действительно выглядит неадекватной. На последующих крейсерах серии часть этих недостатков попытались устранить. Крейсер «Россия» получил более обширное бронирование, к тому же лучшего качества — гарвеевское. Несколько улучшилась защита артиллерии, а от установки парусного вооружения строители отказались[72]. Однако основной недостаток проекта — нерациональное размещение орудий и их слабая защита сохранился.

Крейсер «Громобой» получил относительно надёжную защиту артиллерии, но на один борт по-прежнему могла действовать лишь половина орудий[73]. С точки зрения одиночной дуэли крейсеров, в которой огонь ведётся либо на острых курсовых углах (при погоне или отступлении), либо попеременно с каждого из бортов (при сближении двух кораблей на циркуляции), это не представляло бы существенного недостатка, но при действиях в составе эскадры, когда основную роль в оценке огневого могущества артиллерии корабля играет масса бортового залпа, оказалось весьма чувствительно. В целом все трое крейсеров представляли собой огромные и вплотную приближающиеся по стоимости к броненосцам, но при этом весьма узко специализированные океанские корабли с умеренной скоростью, способные действовать на коммуникациях, но малопригодные для решительного боя с сильным противником. Сложно сказать, как бы они показали себя в качестве рейдеров, но для войны, которую России пришлось вести на Дальнем Востоке, эти красивые, впечатляюще выглядящие корабли оказались совершенно бестолковыми. Не случайна их оценка как последних поясных (а не броненосных в тогдашнем смысле этого слова) крейсеров. Далее, идея крейсерской войны породила проект броненосца-крейсера типа «Пересвет» по которому построили три корабля[74]. Они должны были сочетать мореходность и дальность плавания океанского крейсера с вооружением второклассного эскадренного броненосца, вроде английского «Ринауна». Реализация идеи вышла совершенно неудачной — фактически, единственным явным достоинством «пересветов» стала хорошая мореходность. Они оказались слишком слабо вооружёнными и защищёнными по броненосным меркам и слишком тихоходными по крейсерским[75]. Сама возможность использовать их на коммуникациях вызывала сомнения. В то же время для участия в эскадренном бою они были недостаточно мощны.

Полностью неудовлетворительная конструкция, слабое вооружение и бронирование и совсем не исключительная скорость.

— Conway’s All the World’s Fighting Ships, 1860—1905.[65]

Готовясь к назревающей войне с Японией, морское ведомство обратило внимание на отсутствие в русском флоте быстроходных бронированных разведчиков при эскадре[76]. Ввиду загруженности российских верфей заказ выдали французам. Так появился «Баян». У новой единицы флота боевые качества явно преобладали над крейсерскими. «Баян» имел приличную скорость, был неплохо защищён, но его вооружение оставляло желать лучшего — по мощи бортового залпа он вдвое уступал японскому «Асаме»[77]. Однако даже при таком серьёзном недостатке «Баян» оказался лучшим русским крейсером русско-японской войны.

Уже в ходе русско-японской войны морское ведомство, под влиянием явно преувеличенного мнения об успехах «Баяна», заказало ещё 3 крейсера по тому же, лишь слегка усовершенствованному проекту, известному как «Адмирал Макаров». Опрометчивость такого решения наглядно выявилась в 1908-1911 годах, когда флот получил 3 явно устаревших корабля[78].

Броненосные крейсера Италии

В последние десятилетия XIX века итальянские кораблестроители активно экспериментировали с особым «средиземноморским» типом боевого корабля. При весьма ограниченных ресурсах итальянцы пытались создать корабли, которые при умеренной стоимости могли бы решать разнообразные боевые задачи в акватории Средиземного моря. Предполагалось, что столь ценимыми великими морскими державами дальностью плавания и мореходностью можно пожертвовать в пользу скорости и боевых качеств[79]. Не избежали этих веяний и модные в 1890-х годах броненосные крейсера, именовавшиеся, по своеобразной итальянской классификации, «боевыми судами 2-го класса»[79].

В 1894 году итальянский королевский флот пополнил первый отечественный броненосный крейсер «Марко Поло» (итал. Marco Polo). Характеристики первенца на фоне зарубежных аналогов не впечатляли. Вооружение оказалось откровенно слабым — всего 16 скорострельных орудий калибра 120-152-мм, защищённых лишь щитами, бронирование также оставляло желать лучшего — неполный 100-мм пояс и 25-мм палуба. Вдобавок, корабль так и не развил весьма скромной заявленной скорости 19 узлов, и морякам пришлось довольствоваться лишь 17,8 узлами[79]. Однако впечатляли малые размеры крейсера — всё вышеперечисленное удалось уложить в водоизмещение менее 5000 тонн — вдвое меньше, чем у типичных броненосных крейсеров других стран.

Ободрённые результатом, итальянские конструкторы продолжили развитие «малого средиземноморского» крейсера проектом «Карло Альберто» (итал. Karlo Alberto). Водоизмещение увеличилось на 2000 тонн, которые пошли, прежде всего, на утолщение в 1,5 раза броневого пояса, закрывавшего теперь весь борт. Количество орудий среднего калибра осталось прежним, но 152-мм орудий стало вдвое больше. И наконец скорость достигла 19 узлов[80]. В 1898-1899 годах итальянские моряки получили два крейсера этого типа. Проект сильно критиковали за слабое вооружение, но по критерию стоимость/эффективность он выглядел совсем неплохо.

Следующим шагом итальянцев стала попытка слияния броненосного крейсера с броненосцем 2-го класса. В 1894-1895 годах были заложены первые две единицы типа «Джузеппе Гарибальди» (итал. Guiseppe Garibaldi). Броневой пояс значительной толщины прикрывал теперь бо́льшую часть борта, корабли получили наконец-то крупнокалиберную артиллерию в башнях, а часть среднекалиберной разместилась в бронированных казематах. Однако получить эту пару итальянский флот не успел. Ещё на стадии постройки крейсера были перекуплены Аргентиной, готовившейся к войне с Чили[81]. Недовольство итальянских моряков было перекрыто возможностью быстро заработать, а также желанием правительства сравнительно отсталой тогда Италии выйти на мировой рынок высокотехнологичных вооружений.

На этом экспортные успехи типа «Гарибальди» не закончились — Аргентина купила ещё два только что заложенных крейсера[82] и ещё два заказала. Впоследствии, в результате мирного урегулирования аргентино-чилийского конфликта, заказчик отказался выкупать корабли, но их тут же перехватила Япония[83]. И наконец ещё один «Гарибальди» достался Испании[82]. Лишь в 1901-1905 годах итальянский флот смог получить «свои» три крейсера проекта[84].

Столь крупные экспортные успехи крейсеров типа «Джузеппе Гарибальди» объяснялись отнюдь не их выдающимися качествами. В сущности, они были не столько крейсерами, сколько слабыми броненосцами. Мореходность оказалась плохой, а предполагаемую скорость 20 узлов не удалось развить даже на испытаниях[85]. Однако они выгодно выглядели на фоне зарубежных конкурентов благодаря сочетанию неплохих чисто боевых характеристик с низкой стоимостью, что и предопределило энтузиазм заказчиков[85].

Броненосные крейсера США

После Гражданской войны 1861—1865 годов, американский военно-морской флот пребывал в упадке. К середине 1880-х годов он уступал не только ведущим европейским, но даже некоторым латиноамериканским флотам[86]. Нетерпимость подобного положения привела в 1883 году к специальному закону Конгресса[87], наметившего постройку современных военных кораблей. Но несведущие в морских делах конгрессмены предполагали строить «мореходные броненосцы береговой обороны». После некоторых раздумий над странной формулировкой, руководство флота решило, что ей соответствуют броненосцы 2-го класса и броненосные крейсера[88]. Как ни странно, первый американский броненосный крейсер «Мэн» (англ. Maine), вступивший в состав флота в 1895 году, являлся практически полной копией «Риахуэло», бразильского корабля, построенного в Великобритании и считавшегося хорошим примером «броненосца для бедных»[89]. Результат оказался разочаровывающим — корабль вышел неплохо вооружённым и защищённым, но весьма тихоходным. Фактически он как раз и являлся броненосцем 2-го класса, с несколько менее сильной артиллерией[90]. Многие специалисты вообще не относили его к классу крейсеров и в 1894 году он был переклассифицирован в броненосцы 2-го класса.[91]. Тем не менее, «Мэн» вошёл в историю, пусть и весьма печальным образом — его взрыв и гибель на рейде Гаваны 15 февраля 1898 года стал поводом для испано-американской войны, начавшейся в том же году. Истинные причины инцидента до сих пор остаются причиной споров[92]. Американские кораблестроители учли ошибку и новый проект — «Нью-Йорк» (англ. New York) оказался полноценным крейсером, причём весьма оригинальным. Вооружение было представлено нестандартной для тех лет комбинацией 203 и 102-мм орудий, защита включала короткий и тонкий броневой пояс, дополненный броневой палубой с очень толстыми скосами. Силовая установка также имела весьма любопытную схему, хотя оказалась не слишком удобной[89]. Скорость достигла вполне достойных для 1893 года 21 узлов[93]. Таким образом, именно «Нью-Йорк» стал первым полноценным броненосным крейсером американского флота. Любопытно, что он был готов раньше, чем «Мэн».

Следующая разработка была также реализована в единственном экземпляре как крейсер «Бруклин» (англ. Brooklyn). Будучи крупнее предшественника, он сохранил его основные конструктивные решения, но нёс более сильную артиллерию и улучшенную броневую защиту[94]. В строй «Бруклин» вошёл в 1896 году. Накопив опыт, американцы приступили к серийному строительству броненосных крейсеров. В 19051908 годах флот получил шесть кораблей типа «Пенсильвания» (англ. Pennsylvania). Очень крупные, они отличались превосходной мореходностью, большой дальностью плавания и стали по-настоящему океанскими кораблями. Броневая защита находилась на достойном уровне, но скорость была умеренной, а вооружение недостаточным для крейсеров таких размеров[95].

Но к этому изрядному по размерам «техническому» кулаку прилагалось не слишком много «мозгов»… Американцы строили крейсерский флот как бы «на всякий случай», без чётких задач и концепций.

— Кофман В.Л. Заокеанские тяжеловесы.[96]

Броненосные крейсера Великобритании

В течение долгого времени британский флот пренебрегал броненосными крейсерами, предпочитая строить разнообразные бронепалубные. Считалось, что очень крупные бронепалубные крейсера 1-го ранга будет непросто потопить[97]. Однако к концу XIX века сравнение боевых качеств британских и зарубежных крейсеров стало явно не в пользу Королевского флота. Способствовал пересмотру взглядов и прогресс в области развития снарядов и брони[98]. Кроме того, к концу XIX века в умах британских военно-морских теоретиков созрела концепция применения броненосных крейсеров не только на коммуникациях, но и в генеральном сражении, в качестве авангарда главных сил флота[99]. Первыми полноценными броненосными крейсерами Великобритании стали шесть кораблей типа «Кресси» (англ. Cressy). Спроектированные на базе бронепалубных крейсеров типа «Диадем»[97], они несли теперь бортовой броневой пояс толщиной до 152 мм, а основная артиллерия, помимо дюжины 152-мм орудий, включала и пару 234-мм в одноорудийных броневых башнях. Скорость составила 21 узел и вполне соответствовала зарубежным аналогам[100]. Водоизмещение при этом превысило 12 000 тонн. Все шесть крейсеров вошли в строй в 1901-1904 годах.

Поскольку скорость первых броненосных крейсеров всё же не вполне удовлетворяла британское Адмиралтейство, следующий тип этого класса оказался ещё более крупным. За счёт водоизмещения перевалившего за 14 000 тонн удалось установить более мощные машины и крейсера типа «Гуд Хоуп» (англ. Good Hope) смогли превысить рубеж 23 узлов[101]. Главный калибр остался прежним — 2 234-мм орудия, но число 152-мм выросло до 16 единиц. Бронирование осталось на прежнем уровне. Эта четвёрка пополнила Королевский флот в 1902-1903 годах. Следует отметить, что «Кресси» и «Гуд Хоуп» часто подвергались дилетантской критике, которая указывала, что экспортные крейсера британских компаний, например «Асамы», являются и лучше вооружёнными и лучше защищёнными, при куда меньшем водоизмещении. Однако, крейсера для британского флота заметно превосходили конкурентов в дальности, мореходности и реальной эксплуатационной скорости[102].

Тем не менее, даже британским адмиралам пришлось на время свернуть с выбранного пути. Большие броненосные крейсера оказались ещё и очень дорогими, так что пришлось перейти к строительству «бюджетных» кораблей[102]. Начало им положила крупнейшая в истории серия броненосных крейсеров — тип «Кент» (англ. Kent), часто именуемый первой серией «Каунти» (County). Построенные в количестве десяти единиц, они были заметно дешевле, но и слабее предшественников. Исчезла крупнокалиберная артиллерия, в полтора раза тоньше стал броневой пояс, скорость колебалась в пределах 22-23 узлов[103]. Водоизмещение оказалось в районе 10 000 тонн. Основной задачей нового типа была борьба с рейдерами, прежде всего французскими быстроходными бронепалубными крейсерами[104], на морских коммуникациях. Всю десятку удалось ввести в строй в течение 1903-1904 годов. Несмотря на благоприятные для финансов результаты этого типа, «Кент» всё-таки считался недостаточно вооружённым и защищённым[105]. Поэтому на второй серии «Каунти» — шести крейсерах типа «Девоншир» (англ. Devonshire) бронирование усилили, а артиллерия теперь состояла из 4 190-мм и 6 152-мм орудий, что обошлось примерно в лишние 1000 тонн. Скорости всей шестёрки превысили 23 узла[106]. Все корабли этого типа были готовы в 1905 году.

На конструкции последующих броненосных крейсеров заметно отразилась смена главного конструктора флота — на место Уильяма Уайта пришёл Филипп Уоттс. Уже первая пара его творений — крейсера типа «Дюк оф Эдинбург» (англ. Duke of Edinburgh) стала ниже и избавилась от излишних архитектурных элементов[107]. Впервые британские крейсера получили броневой пояс по всей длине борта, основу огневой мощи составили 234-мм пушки — любимое оружие британских моряков[108]. 6 таких орудий дополнялись 10 152-мм. Скорость осталась на прежнем уровне хотя водоизмещение достигло почти 14 000 тонн. Оба крейсера вошли в строй в 1906 году[109].

В качестве крейсерской версии «Кинга Эдуарда VII» эти корабли производили хорошее впечатление на бумаге, но имели много конструктивных пробелов: 6-дюймовая батарея располагалась слишком низко, чтобы иметь возможность вести огонь при любой погоде, за исключением самой спокойной.

— Паркс О. Линкоры Британской империи. Ч.V. На рубеже столетий.[110]

Ещё более мощной оказалась следующая четвёрка — броненосные крейсера типа «Уорриор» (англ. Warrior). Водоизмещение выросло ещё на 1000 тонн, бронирование и скорость остались теми же. Зато теперь артиллерия состояла лишь из крупнокалиберных орудий — 234 и 190-мм, а главное — теперь она могла действовать практически в любую погоду. Это обстоятельство позволило «уорриорам» приобрести весьма высокую репутацию у моряков[111]. Первый крейсер вошёл в строй в конце 1906 года, остальные в 1907. С течением времени мнение об «уорриорах» изменилось:

«Уорриор» представлял собой гибридный тип, слишком слабый для линейного боя и слишком дорогой, чтобы использовать его для разведки.

— Паркс О. Линкоры Британской империи. Ч.VI. Огневая мощь и скорость.[112]

Таким образом, приступив к строительству броненосных крейсеров нового типа позже всех великих морских держав, британцы всего за десять лет смогли пополнить флот тридцатью двумя такими крейсерами — больше, чем когда-либо было у любого из конкурентов.

Броненосные крейсера прочих европейских стран

Испания

К началу 1880-х годов некогда могущественный флот Испании пребывал в полном упадке. Тем не менее, государство ещё сохранявшее обширные и весьма удалённые от метрополии владения, безусловно нуждалось в сильном флоте. Толчком к новому этапу развития стал Каролинский кризис 1885 года, ясно показавший необходимость усиления ВМС. В 1886 году Кортесы утвердили новую кораблестроительную программу, которой и обязаны своим появлением испанские броненосные крейсера[113]. Образцом для нового проекта стал британский «Орландо», но с увеличенным водоизмещением и усиленным вооружением. Проект был разработан в Великобритании компанией «Палмер», которая по требованию заказчика создала совместное предприятие в Испании, получившее заказ на первые три крейсера типа «Инфанта Мария Тереза» (исп. Infanta María Teresa)[114]. Это были относительно небольшие, но быстроходные корабли с бортовой защитой в виде очень узкого и неполного, но толстого броневого пояса по ватерлинии. Площадь небронированного борта при этом была слишком велика[115]. Вооружение формально выглядело мощным, но недостатки артиллерии испанского производства резко снижало боевые возможности крейсеров[116]. Все трое крейсеров вступили в строй в 1893-1895 годах. Остальные три крейсера серии неспешно сооружались на казённых испанских верфях и на Испано-американскую войну не успели. Очевидные недостатки крейсеров, выявленные в ходе боевых действий, вынудили переработать проект. В результате эти корабли стали существенно отличаться от предшественников и были причислены к новому типу «Принцесса де Астуриас» (исп. Princesa de Asturias)[117]. Бронирование улучшили за счёт применения гарвеевской брони, вооружение стало более сбалансированным. Тем не менее, к моменту вступления в строй в 1902-1904 годах эти крейсера безнадёжно устарели[117].

В промежутке между этими двумя сериями испанский флот обзавёлся и весьма нестандартным броненосным крейсером «Эмперадор Карлос V» (исп. Emperador Carlos V). Особенностью корабля стала своеобразная схема защиты: бортовой пояс был тонким, но его дополняли очень толстые скосы броневой палубы. Вооружение было аналогично типу «Инфанта Мария Терезия», тем не менее сам крейсер был заметно крупнее[118].

И наконец, в период резкого обострения испано-американских отношений был куплен в Италии броненосный крейсер типа «Джузеппе Гарибальди». В состав испанского флота он вошёл в 1897 году под названием «Кристобаль Колон» (исп. Cristóbal Colón)[118].

Австро-Венгрия

Развитие ВМС Австро-Венгрии проходило очень сложно в силу политического устройства двуединой монархии. «Сухопутные» депутаты от Венгрии не видели особой необходимости в развитии флота и постоянно блокировали соответствующие законопроекты. В результате морякам приходилось идти на всевозможные ухищрения чтобы раздобыть необходимые средства. Особенно страдали при этом крейсерские программы, так как запертому в Адриатическом море флоту они не были особенно нужны. В итоге австро-венгерский флот получил лишь три разнотипных броненосных крейсера. Первым из них стал «Кайзерин унд кёнигин Мария-Терезия» (нем. Kaiserin und Königin Maria Theresia), вошедший в строй в 1895 году. Небольшой и неплохо вооружённый корабль получил однако слишком слабое бронирование и не отличался высокой скоростью[119]. Его дальнейшим развитием стал «Кайзер Карл VI» (нем. Kaiser Karl VI) — увеличенная версия предшественника с усиленным бронированием, пополнившая флот в 1900 году[120].

Наиболее совершенным австро-венгерским крейсером являлся «Санкт Георг» (нем. Sankt Georg). Сравнительно небольшой корабль, вошедший в строй в 1905 году отличало весьма солидное вооружение и высокая скорость, бронирование также было вполне на уровне мировых требований[121]. На нём эволюция броненосных крейсеров Австро-Венгрии закончилась.

Швеция

Несколько неожиданно броненосным крейсером обзавелась и Швеция, до того строившая из крупных кораблей лишь броненосцы береговой обороны. В 1907 году вошёл в строй крейсер «Фюльгия» (швед. Fylgia). Он оказался одним из самых маленьких броненосных крейсеров в мире. Бронирование естественно было слабым, но скорость сравнительно высокой, а артиллерия, представленная средним калибром, размещалась по совершенно устаревшей тогда ромбической схеме[117].

Броненосные крейсера Японии

Первым японским броненосным крейсером новой генерации стал «Чиода» (яп. 千代田) — уникальный корабль, признанный самым маленьким броненосным крейсером в мире[122]. Из-за водоизмещения порядка 2500 тонн многие специалисты отказывались признавать его броненосным, считая невозможным забронировать столь малогабаритный корабль[123]. Тем не менее, «Чиода», построенный в Великобритании, имел вполне полноценный броневой пояс и солидное для своих размеров вооружение из десятка 120-мм скорострелок.

Зато следующие броненосные крейсера японцев самым серьёзным образом повлияли на дальнейшее развитие морской тактики.

Надо сказать, что кажущаяся теперь столь дальновидной программа на самом деле базировалась на простых, местами даже примитивных представлениях тогдашних японских военно-морских лидеров… По аналогии с сухопутной армией… у флота также должны быть свои «пионеры», «всадники», «пушки» и «обоз». Роль «тяжёлой кавалерии», способной ударить с фланга или преследовать разбитого врага, как раз предназначалась броненосным крейсерам.

— Кофман В.Л. Замаскированные линкоры[124]

Представления об облике будущих крейсеров командование японского флота сформулировало вскоре после окончания японо-китайской войны. Будущий противник, как и театр военных действий, были уже известны, поэтому японцам было несложно понять свои потребности. Чисто крейсерские качества, такие как дальность и мореходность были для них второстепенны, главным являлись боевые свойства крейсеров.

По их мнению, такой корабль должен был иметь водоизмещение 8000 т, высокую для броненосца скорость и вооружение только из скорострельных орудий, причём калибр самых крупных из них составлял бы 8 дюймов. Кроме того, требовалась адекватная вертикальная броневая защита, способная противостоять бронебойным снарядам пушек такого же калибра на реальных боевых дистанциях. Таким образом, эти корабли мало напоминали тогдашние броненосные крейсера и являлись скорее быстроходными броненосцами с облегчённым вооружением.

— А.С. Александров, С.А. Балакин. «Асама» и другие.[125]

Все крупные корабли японского флота строились тогда за границей и броненосные крейсера не стали исключением. Проект был разработан тогдашним главным конструктором британской фирмы «Армстронг» Филиппом Уоттсом на базе своего же проекта «О’Хиггинс», построенного для чилийского флота[126]. Этой компании и были заказаны четыре крейсера, причём на второй паре типа «Идзумо» (яп. 出雲) устаревшие огнетрубные котлы были заменены на водотрубные. Прочие отличия носили мелкий характер[127]. Ещё по одному крейсеру японцы заказали в Германии — «Якумо» (яп. 八雲) и Франции — «Адзума» (яп. 吾妻), чтобы ознакомиться с особенностями кораблестроительных школ этих стран[128]. При этом заказчик настоял на жёстком следовании британскому проекту. Первая пара — крейсера типа «Асама» (яп. 浅間) получились компактными, неплохо защищёнными и мощно вооружёнными. В японском флоте они должны были играть роль быстроходного крыла главных сил[123]. Недостатков тоже хватало. Мореходность оказалась очень плохой, а контрактную скорость 21 узел крейсера показали лишь на сдаточных испытаниях, благодаря ухищрениям изготовителя. Реальная скорость «Асам» не превышала 18-19 узлов, а у кораблей континентальной постройки и того меньше[129]. Тем не менее, этим крейсерам было суждено сыграть очень важную роль в русско-японской войне.

Кроме того, уже перед самым началом боевых действий японцам удалось перекупить у Аргентины два броненосных крейсера итальянской постройки типа «Джузеппе Гарибальди»[130]. В состав японского флота они вошли как «Ниссин» (яп. 日進) и «Касуга» (яп. 春日).

Броненосные крейсера латиноамериканских стран и Китая

Аргентина

К концу XIX века гонка военно-морских вооружений пришла и в Южную Америку. Её основными участниками стали Аргентина и Чили, конфликтовавшие из-за ряда районов Патагонии, богатых селитрой. В результате обе стороны начали активно готовится к войне, в том числе и на море, а боевые корабли заказывали за рубежом, ввиду неразвитости собственного судостроения. Аргентина в этот период отдавала предпочтение итальянской продукции, привлекавшей её внимание удачным соотношением цены и качества. В итоге были куплены ещё на стадии строительства два крейсера типа «Джузеппе Гарибальди», заложенные итальянцами для собственного флота. Но этого показалось мало, и вскоре аргентинцы перекупают у итальянцев и вторую пару крейсеров этого типа[131]. Все четыре корабля вошли в строй в 1896-1898 годах. Они немногим отличались от крейсеров построенных итальянцами для себя, но по настоянию заказчика имели архаичные огнетрубные котлы[132].

На этом аппетиты аргентинских адмиралов не ограничились и в 1901 году они заказали итальянцам третью пару крейсеров того же типа. Однако гонка морских вооружений, в конечном счёте, стала разорять казну обоих противников и в 1903 году они подписали мирное соглашение, предусматривавшее, в частности, отказ от строительства новых кораблей[132]. В итоге, оставшиеся без заказчика крейсера были перепроданы Японии и вошли в состав её флота как тип «Касуга».

Чили

Чилийцы предпочитали продукцию британских кораблестроителей. Среди прочего там нашлось место и броненосным крейсерам. В 1896 году чилийский флот получил «Эсмеральду» (исп. Esmeralda) — первый экспортный броненосный крейсер, построенный фирмой «Армстронг» (исп. Armstrong)[133]. Сравнительно небольшой корабль развил рекордную для своего класса скорость и нёс солидное вооружение. Однако за всё надо платить, поэтому броневой пояс получился очень узким, а мореходность «Эсмеральды» оценивалась как очень плохая[134].

Следующий корабль этого класса был также выстроен «Армстронгом» и передан заказчику в 1898 году под названием «О’Хиггинс»[135]. За счёт небольшого увеличения водоизмещения удалось существенно улучшить почти все характеристики, особенно вооружение и бронирование[136]. В итоге, удачный корабль послужил прототипом для знаменитых японских «Асам»[123].

Китай

Броненосные крейсера появились и в китайском флоте, но их реальные боевые характеристики были весьма невысоки. В 1888 году китайский флот получил два крейсера типа «Цзинъюань», построенные в Германии. Небольшие, слабо вооружённые и тихоходные они весьма мало напоминали аналогичные по назначению корабли ведущих морских держав[137]. Ещё более скромными оказались характеристики единственного броненосного крейсера, построенного в Китае и вошедшего в строй в 1889 году. «Пинъюань» был скорее бронированной канонерской лодкой с очень низкой скоростью и основным вооружением в виде единственного крупнокалиберного орудия[138]. Крейсером он именовался явно из соображений престижа.

Броненосные крейсера в локальных войнах конца XIX — начала XX веков

Броненосные крейсера в японо-китайской войне

В ходе японо-китайской войны огромное значение имело господство на море. Со стороны Китая в военных действиях участвовал Северный флот[139], включавший, помимо прочих, три броненосных крейсера. Японский флот располагал одним кораблём этого класса. При этом японцы имели явное превосходство в боевой выучке и уровне командования[140].

Решающее сражение на море произошло 17 сентября 1894 года у устья реки Ялу. Японский броненосный крейсер «Чиода» проявил себя достаточно хорошо благодаря наличию скорострельной артиллерии. Что касается китайских броненосных крейсеров, то в самом начале сражения «Цзинъюань» был обстрелян двумя японскими бронепалубными крейсерами с очень близкой дистанции, загорелся и после взрыва боеприпасов затонул[137]. «Лайюань» в ходе боя получил очень тяжёлые повреждения, но сумел уйти в Порт-Артур.

После исправления повреждений крейсер перешёл в Вэйхайвэй, где остатки китайского флота были блокированы противником. 5 февраля 1895 года «Лайюань» был торпедирован японским миноносцем и затонул в гавани[138]. Что касается «Пинъюаня», то он тоже оказался в Вэйхайвее, где и был захвачен японцами после капитуляции крепости 12 февраля 1895 года и введён в состав японского флота. Новые хозяева переклассифицировали «Пинъюань» в канонерскую лодку, коей он в действительности и являлся[138].

Броненосные крейсера в испано-американской войне

В испано-американской войне броненосным крейсерам было суждено сыграть весьма важную роль, причём самое заметное действие со стороны кораблей этого класса состоялось ещё до её начала. 15 февраля 1898 года американский броненосный крейсер «Мэн», стоявший в порту Гаваны, внезапно взорвался. Причины взрыва не выяснены до сих пор, наиболее вероятной версией ныне признаётся взрыв угольной пыли — достаточно распространённое явление в жарких широтах[141]. Однако в 1898 году американские власти не пожелали разбираться в причинах. Силами политиков и прессы в США была развёрнута мощная пропагандистская кампания с обвинениями испанцев в уничтожении «Мэна»[142]. В итоге 23 апреля того же года была объявлена война[143].

Испанское командование не имело чёткого плана войны и опасалось даже нападения американского флота на побережье самой Испании[144]. После долгих обсуждений было решено отправить эскадру броненосных крейсеров под командованием адмирала Серверы к берегам Кубы. На переход через Атлантику эскадре потребовалось 3 недели и в конечном счёте угля не хватило. Вместо хорошо укреплённой Гаваны эскадра была вынуждена зайти в плохо оборудованный порт Сантьяго, где и была блокирована американской эскадрой.

Ввиду явного превосходства сил противника Сервера считал прорыв блокады невозможным, но 2 июля получил категорический приказ прорываться в Гавану[145]. Испанцы пошли в бой имея 3 броненосных крейсера типа «Инфанта Мария Терезия» и «Кристобаль Колон», а также два истребителя миноносцев. Испанские корабли находились в плохом техническом состоянии, имели некачественный уголь, а последние учебные стрельбы проводились более года назад[146]. Американцы выставили против них 3 броненосца 1-го класса, 1 броненосец 2-го класса и броненосный крейсер «Бруклин». Ещё один броненосный крейсер «Нью-Йорк» не успел к месту сражения из-за проблем с силовой установкой[147].

Утром 3 июля испанцы пошли на прорыв. В произошедшей битве при Сантьяго несмотря на некоторое замешательство, американцы действовали энергично и быстро открыли огонь. Хотя по признанию самих американских моряков их стрельба была не слишком меткой, бой проходил на столь малых дистанциях, что попадания стали неизбежны. Фактически сражение вылилось в погоню американцев за испанцами. Первой была выведена из строя «Инфанта Мария Терезия», загоревшаяся и выбросившаяся на берег менее чем через час после начала боя[147]. Немногим дольше продержался шедший концевым «Альмиранте Окендо». Объятый пожаром и после серии взрывов он выбросился на берег недалеко от флагмана. Вскоре та же судьба постигла и третий крейсер этого типа — «Бискайя». Сильно повреждённый он выбросился на берег и взорвался[148]

Единственным испанским кораблём имевшим шанс уйти от преследования был «Кристобаль Колон». Однако после трёхчасовой гонки на нём закончился качественный уголь и противник начал настигать корабль. Хотя крейсер практически не получил серьёзных повреждений, его командир предпочёл выбросить корабль на берег. «Колон» не имел артиллерии главного калибра и сопротивление представлялось бессмысленным[149].

В итоге американский флот праздновал полную победу малой кровью. Их потери составил 1 человек убитым и 1 раненым, причём оба на броненосном крейсере «Бруклин» в который попало больше всего испанских снарядов — 20, все малого и среднего калибра[150]. Таким образом серьёзной проверки сомнительная защита «Бруклина» не прошла. В свою очередь американские снаряды ни разу не пробили броневого пояса испанских крейсеров, но этого и не требовалось. Огромная площадь небронированного борта в сочетании с обилием дерева на испанских кораблях приводила к пожарам и взрывам боеприпасов при попаданиях американских тяжёлых снарядов[151].

В то время как три крейсера серии «Окендо» с их толстыми поясами по ватерлинии и незащищёнными бортами, были быстро уничтожены, «Кристобаль Колон» продемонстрировал ценность прикрытия бронёй средней толщины; при наличии достаточного количества топлива на борту он мог оторваться и уйти от преследования.

— Паркс О. Линкоры Британской империи. Ч.V. На рубеже столетий.[152]

Броненосные крейсера в русско-японской войне

К началу русско-японской войны 1904—1905 годов броненосные крейсера имелись в составе флотов обоих противников. Японский императорский флот располагал девятью единицами этого класса — шесть близких по типу крейсеров, построенных в Великобритании (четыре), Германии (один) и Франции (один)[153], а также двумя крейсерами итальянского производства, вступившими в строй несколько позже[154]. В конструкции всех этих кораблей боевые качества превалировали над крейсерскими. Кроме того, в составе флота находилась устаревшая, но вполне боеспособная «Чиода».

В составе 1-й Тихоокеанской эскадры российского флота, базировавшейся в Порт-Артуре, имелся лишь один броненосный крейсер — эскадренный разведчик «Баян»[155]. Броненосцы-крейсера «Пересвет» и «Победа» к тому времени воспринимались только как часть линейных сил, хотя по боевой мощи явно не дотягивали до настоящих броненосцев[156].

Кроме того три броненосных крейсера — «Рюрик», «Россия» и «Громобой» были выделены в особый отряд, базировавшийся на Владивосток[157].

Единственный полноценный броненосный крейсер порт-артурской эскадры «Баян» проявил себя достаточно хорошо. Он неоднократно выходил в море, поддерживая лёгкие силы, вступал с противником в короткие перестрелки. Но относительные успехи крейсера объяснялись главным образом хорошим командованием и везением — «Баян» вдвое уступал японским одноклассникам в огневой мощи, поэтому высокая оценка корабля современниками была несколько преувеличенной[158]. В попытке 1-й эскадры прорваться во Владивосток 28 июля 1904 года крейсер участия не принял из-за полученного от подрыва на мине повреждения, и в дальнейшем был потоплен в гавани огнём японской осадной артиллерии[159]. Та же судьба постигла «Пересвет» и «Победу»[160].

Владивостокские крейсера в начале войны должны были действовать на коммуникациях противника. Всего с января по июль 1904 года отряд совершил пять походов к берегам Японии и Кореи, но значительного успеха удалось добиться только в четвёртом, когда русским удалось потопить два войсковых транспорта с весьма важными грузами, включавшими осадную артиллерию[161]. В ходе пятого похода русские крейсера встретили эскадру адмирала Камимуры, но последний не смог их догнать[162]. В июне-июле 1904 года владивостокские крейсера единственный раз за всю войну вышли в океанское крейсерство, то есть сделали то, для чего они и проектировались. Сам поход, продолжавшийся 16 суток, не принёс больших результатов, но оказал негативное влияние на внешнюю торговлю Японии[163].

29 июня 1904 года командир отряда контр-адмирал Иессен получил приказ выйти в море навстречу прорывающейся во Владивосток 1-й Тихоокеанской эскадре. Проблемы со связью привели к тому, что к моменту получения приказа попытка этого прорыва уже закончилась неудачей, но Иессен об этом не знал[164]. 30 июня три русских броненосных крейсера вышли в море. 1 августа 1904 года русские крейсера встретились в Корейском проливе с японской эскадрой, включавшей четыре броненосных и два бронепалубных крейсера. При этом противник оказался севернее русского отряда и теперь предстояло прорываться с боем.

Уже в самом начале сражения выявилось заметное огневое превосходство японских броненосных крейсеров — 16 орудий калибра 203-мм в бортовом залпе против 6 — 203-мм у русских[165]. Шедший концевым «Рюрик» подвергся сосредоточенному обстрелу двух японских крейсеров, получил серьёзные повреждения и потерял способность управляться. В дальнейшем бой свёлся к маневрированию «России» и «Громобоя» вокруг повреждённого «Рюрика» в надежде, что его экипаж сумеет исправить повреждения[166]. Далее Иессен принял решение уходить во Владивосток и увлечь за собой броненосные крейсера противника, полагая что «Рюрик» сумеет отбиться от бронепалубных крейсеров противника. Хотя первая часть плана удалась, положение неуправляемого «Рюрика» оказалось безнадёжным и команда была вынуждена затопить свой корабль[167].

Итоги сражения вполне подтвердили высказывавшееся ранее мнение о малой пригодности русских океанских крейсеров для серьёзного боя ввиду слабого бронирования и нерационального размещения артиллерии. К тому же русским не повезло с погодой — море было спокойным. При сильном волнении русские крейсера, благодаря лучшей мореходности, могли бы несколько уравнять шансы с низкобортными «японцами»[168]. Высказывалось также и и мнение о некомпетентном руководстве со стороны Иессена:

Обращаясь к действиям Иессена в бою, надо указать на несоответствующие обстановке маневры его в первые моменты боя. Здесь требовалось категорическое решение: или драться, или уходить. Иессен же выбрал середину, не сближаясь на малые дистанции, целесообразные в этом случае, и не решаясь круто повернуть для прорыва во Владивосток.

В дальнейшем, его положение было затруднено отставшим и терпящим бедствие «Рюриком». Но и здесь следует сказать также, что ему следовало или решительно атаковать противника, стараясь нанести ему потери и отвлечь от «Рюрика», либо бросить последнего на произвол судьбы (в данной обстановке может быть это и было самым правильным решением). Маневрирование же кругом «Рюрика», повороты, преследующие цель прикрыть его, фактически вели к тому, что срывали успешность собственной стрельбы, а противнику облегчали его задачу.

— Петров М.А.. Обзор главнейших сражений парового флота.[169]

В дальнейшем, после исправления полученных в бою 1 августа повреждений, оставшиеся два крейсера предприняли лишь один поход к берегам Японии с ничтожными результатами, а после подрыва на мине крейсера «Громобой» всякая активность Владивостокского отряда прекратилась[170].

В состав Второй тихоокеанской эскадры входили из числа броненосных крейсеров три устаревших корабля — «Адмирал Нахимов», «Дмитрий Донской», «Владимир Мономах», а также броненосец-крейсер «Ослябя». В ходе Цусимского сражения 14-15 мая 1905 года именно «Ослябя» стал первым потопленным русским кораблём — сказалось слабое и неполное бронирование. Оказавшись в начале боя под огнём доброй половины японского флота, «Ослябя» быстро получил фатальные повреждения и затонул[171].

Другие броненосные крейсера русской эскадры, за исключением «Нахимова», в ходе дневного боя 14 мая серьёзно не пострадали, но ночью подверглись нападению японских лёгких сил. Японскими торпедами были потоплены «Адмирал Нахимов»[172] и «Владимир Мономах»[173], а утром 15 мая превосходящие силы противника настигли «Дмитрия Донского» и после получения серьёзных повреждений экипаж затопил свой корабль[174].

Японские броненосные крейсера в целом неплохо проявили себя в ходе войны. Они принимали участие практически во всех операциях флота и избежали серьёзных повреждений. Следует отметить, что в качестве быстроходного крыла флота они никогда не применялись — в этом не было необходимости ввиду общего преимущества японцев в скорости. Защита крейсеров оказалась достаточно эффективной, но артиллерию признали слишком слабой. Фактически японские крейсера броненосного класса оказались скорее слабыми броненосцами, чем крейсерами[175]. Оценив боевой опыт японцы приступили к строительству броненосных крейсеров, вооружённых 305-мм артиллерией главного калибра[176].

Оценка броненосных крейсеров второго поколения

Разрабатывая проекты броненосных крейсеров нового поколения, конструкторы чаще всего стремились создать некий универсальный корабль, способный выполнять самые разнообразные функции. К их числу относились действия в составе эскадры, в том числе и участие в бою главных сил, ведение разведки, борьба с аналогичными крейсерами противника и наконец, действия на коммуникациях[177]. Однако гармонично совместить все эти качества в одном корабле не удавалось. В итоге получались либо избыточно вооружённые и защищённые океанские рейдеры, либо «эскадренные» крейсера, вооружение и защита которых не давала им серьёзных шансов в борьбе с главной силой тогдашних флотов — броненосцами[138]. При этом броненосные крейсера получались ещё и весьма дорогостоящими кораблями.

В результате были сделаны попытки создать узкоспециализированные корабли. К их числу можно отнести русские броненосные рейдеры, имевшие приличную дальность плавания и хорошую мореходность, но малопригодные для серьёзного боя[178], что и подтвердилось в боях с японцами. Последние в свою очередь заказали броненосные крейсера, являвшиеся скорее слабыми броненосцами, в связи с чем высказывалось мнение, что настоящие броненосцы были бы куда полезнее[124].

Несмотря на это, некритично воспринятые уроки русско-японской войны привели к созданию последнего поколения броненосных крейсеров, предназначенных, прежде всего, для линейного боя в роли авангарда главных сил.

Последние представители класса

Броненосные крейсера Великобритании

Последние броненосные крейсера Британии создавались в рамках концепции быстроходного авангарда эскадры броненосцев, способных как обеспечить разведку, так и справиться с дозорами неприятеля[179].

Огневая мощь крейсеров типа «Минотавр» (англ. Minotaur) ещё более усилилась в сравнении с и так хорошо вооружёнными «уорриорами». «Минотавры» несли только крупнокалиберную артиллерию — четыре 234-мм в двухорудийных башнях в оконечностях и десять 190-мм в однобашенных установках — по пять на борт[180]. На учениях эти крейсера выпускали до 50 тяжёлых снарядов в минуту[179]. Однако адекватного усиления защиты не произошло, она даже несколько ухудшилась, что вызывало сомнения в боевой устойчивости крейсеров под огнём 305-мм орудий[181]. Скоростные возможности крейсеров так же не впечатляли — с большим трудом удалось дотянуть до 23 узлов (один из крейсеров не смог и этого)[180]. По меркам 1908-1909 годов, когда корабли вошли в строй, это было явно недостаточно.

Результат оказался впечатляющим: на свет божий появились корабли, вооружённые явно избыточно, но защищённые чисто символически. Резерв водоизмещения лучше было потратить на создание более сбалансированной конструкции.

— Ненахов Ю.Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860-1910.[180]

Броненосные крейсера Франции

Свою версию совершенного броненосного крейсера предложили и французы. На базе крейсера «Эрнест Ренан» они разработали тип «Вальдек-Руссо», построенный в двух экземплярах[182]. На этих крейсерах местные кораблестроители наконец-то пришли к идее о едином калибре. На кораблях установили четырнадцать 194-мм орудий. Впрочем, разместили их не слишком удачно: в двух — и одноорудийных башнях, а также в казематах, что серьёзно затруднило управление огнём, да и сам калибр был несолиден; на фоне зарубежных одноклассников такие характеристики не впечатляли[183].

Бронирование хоть и было более продуманно, чем у предшественников, всё равно оставалось скромным. Скорость тоже не впечатляла — до 24 узлов дотянуть так и не удалось[184].

Но главным недостатком крейсеров стало время их вступления в строй — 1911 год. На фоне британских и немецких линейных крейсеров, французские «новинки» выглядели явным анахронизмом[181].

Броненосные крейсера России

После заказа броненосных крейсеров типа «Адмирал Макаров», руководители Российского Императорского флота осознали, что эти крейсера слишком слабы для решения серьёзных задач. Было принято решение построить крупные крейсера, спроектированные с учётом опыта русско-японской войны и предназначенные для взаимодействия с линейными силами флота. Заказ на головной корабль выиграла британская компания «Виккерс-Армстронг», очень желавшая стать поставщиком российского флота. Крейсер «Рюрик», вступил в строй в 1909 году[185].

В итоге российский флот получил весьма крупный и хорошо вооружённый корабль — четыре — 254-мм орудия и восемь — 203-мм в качестве главного калибра, дополненные двадцатью 120-мм орудиями противоминной артиллерии. На вполне приличном уровне находилась и броневая защита, спроектированная на основе цусимского опыта и достаточная для противостояния огню одноклассников. К числу достоинств крейсера относилась также передовая система обеспечения непотопляемости[186]. Зарубежные эксперты оценивали «Рюрик» весьма высоко называя его «лучшим крупным кораблем, заложенным для русского флота до 1905 г.» и «одним из лучших из когда-либо построенных броненосных крейсеров»[187]. Хороший в целом проект испортила невысокая скорость — всего 21 узел, в результате чего «Рюрик» не годился для взаимодействия с новыми линкорами-дредноутами, а также сложность управления огнём смешанной разнокалиберной артиллерии.

Планами морского ведомства предполагалась постройка на российских заводах ещё двух кораблей этого типа, причём оснащённых турбинами, но к моменту вступления «Рюрика» в строй он был признан уже устаревшим[188].

Броненосные крейсера Германии

Крейсер «Блюхер» (нем. Blücher) считался несчастливым кораблём немецкого флота. Причиной его появления стала ошибка немецких специалистов, полагавших, что новым типом британских крейсеров в дополнение к «Дредноуту» станут броненосные корабли с единым 234-мм калибром[189]. Германским адмиралам, придерживавшихся принципа адекватности огневой мощи и защищённости, было трудно представить появления столь несбалансированного корабля как «Инвинсибл».

В результате, хороший броненосный крейсер немцев оказался явно слабоват по сравнению с британскими конкурентами. Защищён он, впрочем, был даже лучше и не уступал в скорости, несмотря на паровые машины, но нёс вооружение из двенадцати 210-мм орудий, что на фоне 305-мм калибра «Инвинсибла» выглядело очень слабо. Не зная, что делать с этим промежуточным кораблём, германские адмиралы нарекли его «тяжёлым» крейсером[190] и спорили о его наилучшем использовании вплоть до гибели «Блюхера» в 1915 году.

Броненосные крейсера Италии

Итальянский флот, уже давно увлекавшийся созданием особого типа «средиземноморских» боевых кораблей, не остался в стороне от участия в последнем этапе гонки на звание лучшего броненосного крейсера. Новый проект был разработан на базе эскадренных броненосцев типа «Реджина Елена» и получил название «Амальфи» (итал. Amalfi)[191]. Всего построили два корабля, вошедшие в строй в 1909 году.

По традиции итальянцы вновь, до определённой степени, пренебрегли дальностью плавания и мореходностью, хотя и в меньших масштабах, чем на «Джузеппе Гарибальди». Бронирование было, по крейсерским меркам, вполне солидным, а артиллерия превосходной — четыре 254-мм орудия в сочетании с восемью 190-мм. Скорость превысила 23 узла при нормальном водоизмещении менее 10 000 тонн, что было вполне «на уровне»[191].

Кроме этой пары был заложен и третий корабль серии — «Дженова» (итал. Genova), но в 1909 году, ещё на стапеле он был куплен наследниками греческого миллионера Георгия Аверова для флота своей страны, где получил название в его честь. От однотипных кораблей итальянской постройки «Георгиос Авероф» (Γεώργιος Αβέρωφ) отличался артиллерией главного калибра[192]. Тем не менее, даже в условиях Средиземного моря, крейсера слишком заливались водой из-за низкого корпуса. Поэтому вторую пару крейсеров построили по несколько изменённому проекту — «Сан-Джорджио» (итал. San Giorgio). Почти не отличаясь по боевым характеристикам, они получили полубак, улучшивший мореходность и 4 дымовых трубы вместо 3. Водоизмещение подобралось к 11 000 тонн[193]. Второй корабль серии «Сан-Марко» впервые в итальянском флоте получил турбины, но выигрыш оказался незначительным — 24 узлов так и не достигли[194].Королевские ВМС Италии получили эти корабли в 1910-1911 годах.

Броненосные крейсера США

Вступившие в строй в 1905-1907 годах шесть броненосных крейсеров типа «Пенсильвания» подвергались резкой критике за слишком слабое для столь больших кораблей вооружение[195]. Поэтому, ещё до их готовности, американские судостроители разработали новый проект. Четвёрка броненосных крейсеров типа «Теннесси» (англ. Tennessee) в целом повторяла своих предшественников в том, что касалось размеров, бронирования и скоростных характеристик. Основные изменения коснулись вооружения — теперь главный калибр состоял из четырёх мощных 254-мм пушек. Средний калибр изменений почти не претерпел — всё те же 152-мм орудия, только на пару штук больше[196].

Эти крейсера предназначались для действий в качестве авангарда главных сил флота, но исполнять эту роль они могли лишь для эскадры додредноутов. Впрочем, в те годы американскому флоту не хватало любых крейсеров.

В 1916-1920 годах они были переименованы, также как и тип «Пенсильвания» и теперь носили имена городов США. Имена штатов потребовались многочисленным линкорам стремительно растущего американского флота[197].

Броненосные крейсера Японии

К созданию первых броненосных крейсеров отечественной постройки Япония приступила ещё во время русско-японской войны. После гибели на русских минах броненосцев «Хацусэ» и «Ясима», в японском флоте осталось лишь четыре корабля с 305-мм артиллерией, важность которой японские моряки успели оценить.

Не имея опыта разработки столь крупных боевых единиц, проектировщики просто увеличили корпус «Асамы» до размеров, позволявших разместить две двухорудийные башни 305-мм артиллерии[176]. Прочее вооружение было представлено двенадцатью 152-мм и таким же количеством 120-мм орудий. Бронирование крейсеров типа «Цукуба» (яп. 筑波) — две единицы, повторяло импортный прототип, скорость оказалась невысокой — чуть более 21 узла. При этом корабли обладали целым рядом серьёзных конструктивных дефектов[198]. На войну с Россией крейсера конечно не успели, вступив в строй в 1907-1908 годах. Ещё когда «Цукуба» и второй однотипный корабль находились на стапелях, японцы заложили следующую пару крейсеров — тип «Ибуки» (яп. 伊吹). У этих кораблей изменился силуэт и состав вооружения. Сохранив четыре 305-мм орудия, они получили вместо дюжины 152-мм восемь 203-мм орудий в спаренных башнях, размещённых по бортам. Число 120-мм стволов выросло до четырнадцати[198]. В остальном тип «Ибуки» повторял «Цукуба», в том числе и его весьма невысокую скорость. При этом головной корабль серии получил турбины, впервые в японском флоте, но его скорость оказалась даже ниже, чем у собрата с паровыми машинами[199].

…можно сказать о том, что как не пытались японцы построить настоящий броненосный крейсер, получался у них всё тот же броненосец второго класса. Относительно быстроходный и относительно мощный, но всё-таки второклассный и всё же именно броненосец.

— Кофман В.Л. И тут пришёл Джек...[200]

Благодаря этим кораблям японцы претендовали на лавры изобретателей линейного крейсера, но фактически «Цукуба» и «Ибуки» были очень мощными крейсерами-додредноутами. Проекты испортила многочисленная и малополезная среднекалиберная артиллерия, а также слишком низкая скорость.

Оценка последних броненосных крейсеров

Последним поколением броненосных крейсеров были весьма крупные корабли, водоизмещение которых колебалось от 10 000 до 16 000 тонн, а главная артиллерия имела калибр от 210-мм до 254-мм и даже 305-мм. Фактически, эти боевые единицы уж перестали быть крейсерами в полном понимании этого слова[201]. Использовать столь дорогие крейсера на коммуникациях никто не собирался, да и их сильные стороны были бы там не востребованы.

Теперь главной их задачей считались действия в авангарде главных сил, причём они должны были не только обеспечить развёртывание флота, но и принять активное участие в бою[201]. При этом совершенно игнорировался тот факт, что артиллерия крейсеров не обеспечивала надёжного поражения броненосцев, собственное бронирование не давало полноценной защиты от тяжёлых снарядов, а превосходство в скорости не было столь значительным, чтобы крейсера могли быстро выйти из-под обстрела броненосцев. Последние броненосные крейсера создавались по принципу «корабль против корабля».

Эскалация индивидуальной мощи броненосного крейсера захватила все нации. Вполне естественно, что в таких случаях бурное соперничество приводило к появлению весьма совершенных образцов. Но как это часто бывает в истории военной техники, оно несло в себе ростки конца данной линии развития. Финал этого был уже совсем близок.

— Кофман В.Л. Невостребованное совершенство.[201]

Финал наступил в апреле 1907 года, когда со стапелей сошёл первый в мире линейный крейсер «Инвинсибл»[202]. Последние броненосные крейсера ещё строились, но новый класс резко девальвировал их ценность, ведь линейный крейсер мог легко догнать и уничтожить даже самый совершенный броненосный. В результате, дальнейшее развитие броненосных крейсеров потеряло смысл, и было прекращено.

Броненосные крейсера в Первой мировой войне

К началу Первой мировой войны во флотах воюющих держав насчитывалось: Великобритания — 34 броненосных крейсера[203], Франция — 19[204], Россия — 6[205], Япония — 13[206], Италия — 10[207], США — 12[208], Германия — 9[209], Австро-Венгрия — 3[210].

Броненосные крейсера Антанты

Британский флот, располагавший большим количеством броненосных крейсеров, держал значительную часть из них в Северном море, хотя они приносили там немного пользы, подвергая себя при этом большой опасности.

В результате, уже в самом начале войны британский флот получил мощный удар из-под воды. 22 сентября 1914 года немецкая ПЛ U-9 в течение часа потопила три британских броненосных крейсера «Абукир», «Хог» и «Кресси», патрулировавших в Ла-Манше[211]. Но угроза британским броненосным крейсерам исходила не только от подводных лодок. В случае столкновения с линейными крейсерами противника их положение становилось почти безнадёжным. Характерно, что в августе 1914 года, британцы, имея четыре броненосных крейсера против одного немецкого линейного крейсера «Гебен», так и не решились вступить с ним в бой.

Возможно, что 4 броненосных крейсера могли бы повредить «Гебен», но ещё вероятнее, что он сразу ушёл бы от них, пользуясь своим большим преимуществом в скорости хода, или без большого труда пустил бы ко дну всю компанию.

— Вильсон Х. Линкоры в бою 1914—1918 гг.[212]

В начале войны британцам пришлось пережить и другую крупную неудачу. 1 ноября 1914 года британские броненосные крейсера «Гуд Хоуп» и «Монмут» у мыса Коронель вступили в бой с немецкими одноклассниками «Шарнхорст» и «Гнейзенау». В ходе последовавшего сражения немцы продемонстрировали явное преимущество в огневой мощи и боевой выучке и уничтожили своего противника в очень короткий срок, практически без потерь со своей стороны[213]. Тем не менее, британские броненосные крейсера по-прежнему действовали в качестве кораблей первой линии вплоть до Ютландского сражения 31 мая 1916 года. В результате инерции мышления британский командующий поставил свои броненосные крейсера в авангарде главных сил, хотя в силу своей тихоходности они не могли быстро выйти из-под обстрела, а вследствие слабой защиты не могли устоять против огня тяжёлых орудий. Эта ошибка привела британцев к очередной катастрофе. В ходе сражения, проходившего в условиях плохой видимости, отряд британских броненосных крейсеров был внезапно обстрелян немецкими линкорами и линейным крейсером «Лютцов» со сравнительно небольшой дистанции. В результате «Дифенс» сразу же взорвался и затонул, а «Блэк Принс» и «Уорриор» выведены из строя и погибли позже[214]. Первый, полностью потерявший управление, был потоплен немцами той же ночью[215], второй затонул при буксировке на следующий день[216]. Этот страшный урок закончил карьеру британских крейсеров в первой линии флотских сил.

Для французских крейсеров начало Первой мировой войны, казалось бы, складывалось удачно. В зоне ответственности Франции оказалось Средиземное море, причём наиболее серьёзный противник — «Гебен» быстро удалился в Чёрное море, и теперь французам противостояли лишь австро-венгры с их скромными крейсерскими силами. Однако вскоре выявилась неприятная черта борьбы даже с таким слабым противником. Вступать в бой он не желал, а догнать быстроходные крейсера австро-венгерского флота французские тихоходы были не в состоянии. Между тем, именно им пришлось осуществлять блокаду Отрантского пролива — более современных боевых единиц у французов не нашлось[217]. В ходе таких миссий крейсера регулярно подвергались атакам подводных лодок, хотя в течение некоторого времени без тяжёлых потерь. 26 апреля 1915 года броненосный крейсер «Леон Гамбетта» был пущен ко дну почти со всем экипажем. После этого блокаду пришлось снять, и остаток войны французские броненосники провели на базах[217].

«Бронированным черепашкам» под трехцветным флагом в случае войны оставалось лишь бессильно взирать на быстроходных противников и подставлять борта под торпеды подводных лодок, как это случилось с «Леоном Гамбеттой»… Так и прошла вся война, в ходе которой французские крейсера проявили себя полностью беспомощными целями.

— Кофман В.Л. В чужом пиру похмелье...[217]

Ничуть не лучше проявили себя и итальянские броненосные крейсера, испытывавшие те же самые проблемы, что их французские одноклассники. Помериться силами с надводным противником им так и не довелось, всё участие в войне для них свелось к неудачным попыткам догнать противника и обстрелам побережья. При этом они серьёзно пострадали от вражеских субмарин, утопивших «Джузеппе Гарибальди» и «Амальфи»[218].

К началу войны российский Балтийский флот насчитывал шесть броненосных крейсеров — сильно устаревшие «Россию» и «Громобой», три также устаревших крейсера типа «Адмирал Макаров» и «Рюрик», считавшийся единственным сравнительно мощным кораблём этого класса в Российском императорском флоте.

Несмотря на опасения русского командования, германский флот редко проявлял активность на Балтийском театре военных действий и обычно держал здесь весьма ограниченные силы, благодаря чему русские крейсера совершили ряд выходов в море для разведки и установки мин. В ходе одной из этих миссий немецкая подводная лодка потопила броненосный крейсер «Паллада»[219]. Командование Балтийского флота действовало чрезвычайно осторожно, особенно это касалось броненосных крейсеров типа «Адмирал Макаров», командиры которых считали свои корабли слишком слабо вооружёнными и опасались ввязываться в бой[220].

Единственное за всю войну столкновение русских броненосных крейсеров с сопоставимым надводным противником закончилось с неопределённым результатом. 2 июля 1915 года пять русских крейсеров, в том числе три броненосных, приняли участие в хаотичном морском бою у острова Готланд. Обе стороны разошлись практически без потерь, если не считать немецкий минный заградитель «Альбатрос», выбросившийся на шведский берег[221].

США слишком поздно вступили в войну, чтобы принять участие в решающих морских сражениях. Тем не менее, одну крупную боевую единицу американский флот потерял: ею стал броненосный крейсер «Сан-Диего», подорвавшийся на мине 19 июля 1918 года[222].

Участие японских броненосных крейсеров в Первой мировой войне было чисто символическим.

Броненосные крейсера центральных держав

Основная проблема броненосных крейсеров Германии заключалась, по-видимому, в неспособности командования флота грамотно распорядиться уже устаревшими, но достаточно мощными кораблями. Имея восемь броненосных крейсеров в строю («Фюрст Бисмарк» уже вывели из первой линии), оно никак не могло найти им достойного применения[223].

Несмотря на это, начало войны ознаменовалось громкой победой именно броненосных крейсеров. В бою при Коронеле 1 ноября 1914 года «Шарнхорст» и «Гнейзенау» эффектно расправились с парой британских одноклассников. Однако по реальной огневой мощи противник заметно уступал немцам, имел экипажи из резервистов, а британский адмирал совершил множество тактических ошибок[213]

Реванш Королевского флота состоялся в бою у Фолклендских островов 8 декабря 1914 года. На этот раз немецким броненосным крейсерам пришлось принять безнадёжный бой с линейными крейсерами англичан. В сложившейся ситуации германские корабли не могли ни уйти от противника, ни отбиться от него и после упорного боя были потоплены. Этот бой ясно показал колоссальную разницу между броненосными и линейными крейсерами. Современники назвали его сражением между «карликами» и «гигантами»[224].

Эпопея эскадры Шпее показывает, насколько много шума могли наделать и остальные германские крейсера при более удачной диспозиции (или при более смелом применении). Конечно, они могли бы оказаться смертниками, поскольку Антанта всегда могла выставить больше кораблей, но можно себе представить, какого напряжения это стоило бы союзникам. Ведь даже «стандартные» броненосные немецкие корабли превосходили по боевой мощи основу британских заморских крейсерских сил — «охотников» типа «Каунти». Германия имела свой океанский шанс, но воспользоваться им так и не смогла.

— Кофман В.Л. Нелюбимые корабли кайзера.[64]

«Блюхер» стал жертвой своих скоростных качеств. На первом этапе войны флот открытого моря испытывал нехватку линейных крейсеров и сравнительно быстроходный «Блюхер» включили в разведывательный отряд адмирала Хиппера[181]. Последующие события показали, что скорость броненосного крейсера всё-таки является недостаточной. В бою у Доггер-банки 24 января 1915 года «Блюхер», шедший концевым, отстал от своих линейных крейсеров и подвергся настоящему расстрелу со стороны британских линейных крейсеров. «Блюхер» продемонстрировал традиционную для германских кораблей живучесть, затонув лишь после 70 — 100 попаданий тяжёлых снарядов и 7 торпед[225], но его гибель оказалась совершенно бесполезной. Существует мнение, что этот корабль был бы гораздо полезнее на Балтике, где он мог бы создать серьёзные проблемы российскому флоту[226].

К моменту гибели «Блюхера» кайзеровский флот лишился ещё двух броненосных крейсеров. От подрыва на минах затонули «Фридрих Карл»[227] и «Йорк»[228]. Оставшиеся два броненосных крейсера («Принц Генрих» сделали учебным) действовали на Балтике, но очень осторожно.[64]. Тем не менее, осторожность не спасла «Принц Адальберт» — он был потоплен в 1915 году британской ПЛ, действовавшей на Балтике[229]. Спустя год последний германский броненосный крейсер «Роон» вывели из боевого состава флота и превратили в плавучую казарму[230].

Австро-Венгрия, фактически, использовала в боевых действиях два броненосных крейсера, выполнявших функции прикрытия лёгких сил, но до решительного сражения дело у них ни разу не дошло[231].

Броненосные крейсера после Первой мировой войны

Сразу после войны ведущие морские державы приступили к массовому списанию явно устаревших боевых единиц, и в числе первых кандидатов на разборку оказались броненосные крейсера. Великобритания исключила из состава флота уцелевшие броненосные крейсера к 1921 году[232], некоторые французские корабли этого класса задержались в первой линии до 1927 года, далее часть из них превратили в учебно-артиллерийские[233]. Американские броненосные крейсера служили до 1927 года, но при этом рассматривались, как вспомогательные суда и были серьёзно переоборудованы[234]. Советская Россия сдала свои броненосные крейсера на слом к 1922 году[235].

Итальянский флот, избавившись от совсем старых крейсеров, сохранил как учебные новейшие из них[236]. Так, «Сан-Джорджио» превратили в корабль береговой обороны с резким усилением зенитной артиллерии, и в этом качестве он принял активное участие в борьбе за Тобрук, где и был сначала тяжело повреждён британской авиацией, а затем затоплен собственной командой в январе 1941 года[237]. Бережливость по отношению к броненосным крейсерам проявили и японцы. Хотя сравнительно новые корабли типов «Цукуба» и «Ибуки» были сданы на слом по решению Вашингтонской конференции 1922 года[238], большая часть ветеранов русско-японской войны сохранилась до конца Второй мировой войны в качестве минных заградителей, учебных судов и даже крейсеров, хотя в последнем качестве они в боях не участвовали. Почти все они были потоплены американской авиацией в 1945 году[239].

Совсем другая судьба ожидала броненосные крейсера второстепенных морских держав. Там их берегли и считали значительной военной силой. Шведы даже пошли на полномасштабную модернизацию своего единственного броненосного крейсера в 19401941 годах[240]. Аргентинские броненосные крейсера большей частью дослужили до Второй мировой войны, правда, в качестве кораблей береговой обороны, а мировой рекорд класса поставил «Пуэйрредон», списанный лишь в 1954 году, после 55 лет службы[241].

С исторической точки зрения больше всех повезло греческому «Аверофу». В 1941 году он счастливо ускользнул от пикировщиков люфтваффе, далее сопровождал конвои в Индийском океане[242], а в 1946 году был списан, но не сдан на слом, а превращён в корабль-музей. Таким образом, «Авероф» является единственным броненосным крейсером, сохранившимся до наших дней[243].

Общая оценка класса броненосных крейсеров

Первые броненосные крейсера изначально считались несовершенными кораблями. Низкое качество брони и малая мощность машин не позволяли гармонично совместить в одном корпусе высокую скорость, мощное вооружение и адекватную броневую защиту. В дальнейшем прогресс в области металлургии и машиностроения позволил создать сравнительно быстроходные корабли, которые одновременно были неплохо вооружены и защищены. Пока на броненосные крейсера возлагали чисто крейсерские задачи — борьбу на коммуникациях и ведение разведки, они в целом соответствовали требованиям своего времени[244]. Однако за этим последовало непрерывное улучшение бронирования, увеличение скорости и особенно усиление вооружения, что приводило к росту водоизмещения и, следовательно, стоимости. В результате на столь дорогие корабли стали возлагаться задачи, более подходящие для броненосцев[245].

Для конвойной службы броненосные крейсера подходили, но в качестве быстроходного крыла линейного флота они подвергались большому риску. На этом поприще их сменили линейные крейсера, а отважная атака броненосных крейсеров Арбетнота 31 мая 1916 г., оказавшаяся фатальной, со всей очевидностью доказала абсолютную слабость броненосных крейсеров для боя в линии баталии.

— Паркс О. Линкоры Британской империи. Ч.V. На рубеже столетий.[246]

Итогом стало появление кораблей слишком слабых для боя в составе эскадры и избыточно сильных для борьбы с лёгкими силами [138]. Расточительством выглядело и привлечение их к конвойной службе, ведь противник в большинстве случаев не высылал на коммуникации ничего сопоставимого. Когда же в состав ведущих флотов стали вступать линейные крейсера, роль броненосных крейсеров в системе морских вооружений оказалась совсем неясной.

Теоретически, любой тип вооружения можно использовать при должном подходе, но флотоводцы Первой мировой войны должным образом применить крейсера не смогли. По инерции причисляя броненосные крейсера к главным силам, они держали их в европейских водах, где те гибли без пользы[247].

См. также

Напишите отзыв о статье "Броненосный крейсер"

Комментарии

  1. Транскрипция по IPA: [/Imˈpɪəriəs]
  2. В оригинальной терминологии «опоясанный» — belted, то есть, с поясом брони по ватерлинии, в противоположность «защищённым» — protected — бронепалубным крейсерам

Примечания

  1. Броненосный крейсер // Военная энциклопедия : [в 18 т.] / под ред. В. Ф. Новицкого [и др.]. — СПб. ; [М.] : Тип. т-ва И. В. Сытина, 1911—1915.</span>
  2. 1 2 Кофман В. Л. Броненосные фрегаты // Моделист-конструктор. — 2006. — № 7. — С. 33.
  3. 1 2 3 4 Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — Минск: Харвест, 2006. — С. 90—91. — (Библиотека военной истории). — ISBN 985-13-4080-4.
  4. Крестьянинов В. Я. Крейсера Российского Императорского флота 1856—1917. Ч. 1. — СПб.: Галея-Принт, 2003. — С. 4. — ISBN 5-8172-0078-3.
  5. 1 2 3 Кофман В. Л. Броненосные фрегаты. — С. 34.
  6. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860 - 1910. — С. 115.
  7. Conway’s All the World’s Fighting Ships, 1860—1905. — London: Conway Maritime Press, 1979. — С. 186. — (London). — ISBN 0-85177-133-5.
  8. Osborne E. W. Cruisers and Battle cruisers. An illustrated history of their impact. — Denver, USA: ABC-CLIO, 2004. — С. 32. — ISBN 1-85109-369-9.
  9. Брассей Т.: The British Navy, том I, стр. 335—226.
  10. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 114.
  11. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 118.
  12. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860 - 1910. — С. 116, 119.
  13. 1 2 Кофман В. Л. Броненосные фрегаты // Моделист-конструктор. — 2007. — № 5. — С. 38-39.
  14. Osborne E. W. Cruisers and Battle cruisers. An illustrated history of their impact. — С. 43.
  15. Сулига С. В. Броненосный крейсер «Адмирал Нахимов» // Морская коллекция. — 1995. — № 2. — С. 14.
  16. Сулига С. В. Броненосный крейсер «Адмирал Нахимов». — С. 13.
  17. Сулига С. В. Броненосный крейсер «Адмирал Нахимов». — С. 7.
  18. 1 2 Кофман В. Л. Броненосные фрегаты // Моделист-конструктор. — 2007. — № 5. — С. 39.
  19. «Морской сборник», № 5 за 1883 г.
  20. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860 - 1910. — С. 91.
  21. 1 2 3 Паркс О. Линкоры Британской империи. Ч.II. Время проб и ошибок. — СпБ: Галея-Принт, 2002. — С. 98. — ISBN 5-8172-0059-7.
  22. Osborne E. W. Cruisers and Battle cruisers. An illustrated history of their impact. — С. 34.
  23. John Beeler, Birth of the Battleship — British capital ship design 1870—1881, Chatham Publishing, 2001 ISBN 1-86176-167-8
  24. Паркс О. Линкоры Британской империи. Ч.II. Время проб и ошибок. — С. 98.
  25. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860 - 1910. — С. 96.
  26. Паркс О. Линкоры Британской империи. Ч.III. Тараны и орудия-монстры. — СпБ: Галея-Принт, 2004. — С. 93. — ISBN 5-8172-0086-4.
  27. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860 - 1910. — С. 98.
  28. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860 - 1910. — С. 129.
  29. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860 - 1910. — С. 130.
  30. Osborne E. W. Cruisers and Battle cruisers. An illustrated history of their impact. — С. 33.
  31. Паркс О. Линкоры Британской империи. Ч.III. Тараны и орудия-монстры. — С. 91.
  32. Паркс О. Линкоры Британской империи. Ч.V. На рубеже столетий. — СпБ: ГалеяПринт, 2005. — С. 85. — ISBN 5-8172-0100-3.
  33. 1 2 Якимович Д. Б. Александров А. С. Броненосный крейсер «Дюпюи-де-Лом» // Морская кампания. — 2007. — № 5. — С. 6.
  34. 1 2 Кофман В. Л. «Бронированный ёж» и его потомки // Моделист-конструктор. — 2007. — № 4. — С. 36.
  35. Якимович Д. Б. Александров А. С. Броненосный крейсер «Дюпюи-де-Лом». — С. 17.
  36. Якимович Д. Б. Александров А. С. Броненосный крейсер «Дюпюи-де-Лом». — С. 19.
  37. Якимович Д. Б. Александров А. С. Броненосный крейсер «Дюпюи-де-Лом». — С. 13.
  38. Якимович Д. Б. Александров А. С. Броненосный крейсер «Дюпюи-де-Лом». — С. 8-10.
  39. Якимович Д. Б. Александров А. С. Броненосный крейсер «Дюпюи-де-Лом». — С. 13, 16.
  40. Якимович Д. Б. Броненосный крейсера типа «Амираль Шарне» // Морская кампания. — 2008. — № 3. — С. 4.
  41. 1 2 Якимович Д. Б. Броненосный крейсера типа «Амираль Шарне». — С. 68.
  42. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 325.
  43. 1 2 Кофман В. Л. Многотрубные гиганты // Моделист-конструктор. — 2008. — № 5. — С. 22.
  44. 1 2 Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 326.
  45. Conway’s All the World’s Fighting Ships, 1860—1905. — С. 304.
  46. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 328.
  47. 1 2 3 Кофман В. Л. Многотрубные гиганты. — С. 23.
  48. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 327.
  49. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 329.
  50. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 331.
  51. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 332.
  52. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 333.
  53. Кофман В. Л. Многотрубные гиганты. — С. 24.
  54. Кофман В. Л. Нелюбимые корабли кайзера // Моделист-конструктор. — 2008. — № 4. — С. 24.
  55. На самом деле в начале XX-го века в германском флоте такой термин существовал: нем. Panzerkreuzer
  56. 1 2 Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860 - 1910. — С. 357.
  57. [keu-ocr.narod.ru/Germ_first_BBs/ Быстров А. А. Первые броненосцы Германии]
  58. 1 2 Кофман В. Л. Нелюбимые корабли кайзера. — С. 25.
  59. Пахомов Н. А. Броненосные крейсера Германии. Ч. 1. — Самара: АНО Истфлот, 2006. — С. 28. — (Боевые корабли мира). — ISBN 5-98830-021-9.
  60. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860 - 1910. — С. 358.
  61. Пахомов Н. А. Броненосные крейсера Германии. Ч. 1. — С. 32.
  62. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860 - 1910. — С. 360.
  63. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860 - 1910. — С. 361.
  64. 1 2 3 Кофман В. Л. Нелюбимые корабли кайзера. — С. 26.
  65. 1 2 Conway’s All the World’s Fighting Ships, 1860—1905. — С. 182.
  66. Балакин С. А. ВМС Великобритании 1914-1918 гг. Справочник по корабельному составу // Морская коллекция. — 1995. — № 4. — С. 8.
  67. Крестьянинов В. Я. Крейсера Российского Императорского флота 1856-1917. Ч.1. — С. 60.
  68. Крестьянинов В. Я. Крейсера Российского Императорского флота 1856-1917. Ч.1. — С. 70.
  69. Кофман В. Л. «Белые слоны» и «серые лошадки» // Моделист-конструктор. — 2007. — № 1. — С. 19.
  70. Кофман В. Л. В океане — Россия броненосная // Моделист-конструктор. — 2007. — № 6. — С. 33.
  71. Conway’s All the World’s Fighting Ships, 1860—1905. — С. 189.
  72. Крестьянинов В. Я. Крейсера Российского Императорского флота 1856-1917. Ч.1. — С. 74—75.
  73. Крестьянинов В. Я. Крейсера Российского Императорского флота 1856-1917. Ч.1. — С. 76.
  74. Крестьянинов В. Я. Броненосцы типа «Пересвет» // Морская коллекция. — 1998. — № 1. — С. 2.
  75. Крестьянинов В. Я. Броненосцы типа «Пересвет». — С. 18.
  76. Крестьянинов В. Я., Молодцов С. В. Броненосные крейсера типа «Баян» // Морская коллекция. — 1997. — № 3. — С. 3.
  77. Крестьянинов В. Я., Молодцов С. В. Броненосные крейсера типа «Баян». — С. 18.
  78. Виноградов С. Е. Федечкин А. Д. Крейсера «Адмирал Макаров», «Паллада», «Баян». — М.: АСТ, 2000. — С. 150. — ISBN 5-17-002146-1.
  79. 1 2 3 Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 366.
  80. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 367.
  81. Кофман В. Л. Броненосные крейсера типа «Гарибальди» // Морская коллекция. — 1995. — № 3. — С. 4-5.
  82. 1 2 Кофман В. Л. Броненосные крейсера типа «Гарибальди». — С. 5.
  83. Кофман В. Л. Броненосные крейсера типа «Гарибальди». — С. 7.
  84. Кофман В. Л. Броненосные крейсера типа «Гарибальди». — С. 6.
  85. 1 2 Кофман В. Л. Броненосные крейсера типа «Гарибальди». — С. 29-30.
  86. Silverstone P. H. The New Navy. 1883—1922. — New York, USA: Routledge, 2006. — С. VII. — ISBN 978-0-415-97871-2.
  87. Conway’s All the World’s Fighting Ships, 1860—1905. — С. 139.
  88. Silverstone P. H. The New Navy. 1883—1922. — С. IX.
  89. 1 2 Кофман В. Л. Заокеанские тяжеловесы // Моделист-конструктор. — 2008. — № 10. — С. 24.
  90. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 335.
  91. Silverstone P. H. The New Navy. 1883—1922. — С. 6.
  92. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 336.
  93. Silverstone P. H. The New Navy. 1883—1922. — С. 21.
  94. Silverstone P. H. The New Navy. 1883—1922. — С. 22.
  95. Conway’s All the World’s Fighting Ships, 1860—1905. — С. 148.
  96. Кофман В. Л. Заокеанские тяжеловесы. — С. 28.
  97. 1 2 Кофман В. Л. Британия одевается в броню // Моделист-конструктор. — 2008. — № 1. — С. 31.
  98. Паркс О. Линкоры Британской империи. Ч.V. На рубеже столетий. — С. 85-86.
  99. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 303.
  100. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 304.
  101. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 306.
  102. 1 2 Кофман В. Л. Британия одевается в броню. — С. 32.
  103. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 308.
  104. Victorian Era, 2012, с. 672.
  105. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 309.
  106. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 312.
  107. Кофман В. Л. Британия одевается в броню. — С. 33.
  108. Кофман В. Л. И тут пришёл Джек… // Моделист-конструктор. — 2008. — № 12. — С. 21.
  109. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 314.
  110. Паркс О. Линкоры Британской империи. Ч.V. На рубеже столетий. — С. 87.
  111. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 316.
  112. Паркс О. Линкоры Британской империи. Ч.VI. Огневая мощь и скорость. — СПб.: Галея-Принт, 2007. — С. 49. — ISBN 987-5-8172-0112-3.
  113. Александров А. С., Соломонов Б. В. Броненосные крейсера типа «Инфанта Мария Терезия» // Морская коллекция. — 2008. — № 4. — С. 2.
  114. Александров А. С., Соломонов Б. В. Броненосные крейсера типа «Инфанта Мария Терезия». — С. 3.
  115. Александров А. С., Соломонов Б. В. Броненосные крейсера типа «Инфанта Мария Терезия». — С. 8.
  116. Александров А. С., Соломонов Б. В. Броненосные крейсера типа «Инфанта Мария Терезия». — С. 10.
  117. 1 2 3 Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 392.
  118. 1 2 Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 391.
  119. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 386.
  120. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 387.
  121. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 388.
  122. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 375.
  123. 1 2 3 Кофман В. Л. Замаскированные линкоры // Моделист-конструктор. — 2008. — № 8. — С. 33.
  124. 1 2 Кофман В. Л. Замаскированные линкоры. — С. 32.
  125. Александров А. С., Балакин С. А. «Асама» и другие // Морская кампания. — 2006. — № 1. — С. 2.
  126. Александров А. С., Балакин С. А. «Асама» и другие. — С. 4.
  127. Александров А. С., Балакин С. А. «Асама» и другие. — С. 5.
  128. Александров А. С., Балакин С. А. «Асама» и другие. — С. 6.
  129. Александров А. С., Балакин С. А. «Асама» и другие. — С. 7.
  130. Кофман В. Л. Броненосные крейсера типа «Гарибальди». — С. 24, 29.
  131. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860 - 1910. — С. 396.
  132. 1 2 Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860 - 1910. — С. 398.
  133. Brook P. Warships for export. Armstrong warships 1867—1927. — Gravesend: World ship society, 1999. — С. 102. — ISBN 0-905617-89-4.
  134. Кофман А. В. Чудеса от «Армстронга» // Моделист-конструктор. — 2007. — № 7. — С. 24.
  135. Brook P. Warships for export. Armstrong warships 1867—1927. — С. 103.
  136. Brook P. Warships for export. Armstrong warships 1867—1927. — С. 104-105.
  137. 1 2 Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 400.
  138. 1 2 3 4 5 Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 401.
  139. Штенцель А. История войн на море. Т 2. — М.: ЭКСМО, 2002. — С. 699. — (Военно-морская библиотека). — ISBN 5-94661-037-6.
  140. Штенцель А. История войн на море. Т 2. — С. 700.
  141. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 336.
  142. Кондратенко Р. В. Испано-американская война (1898 г.). — СПб.: Цитадель, Галея-принт, 2000. — С. 38. — (Неизвестные войны XIX века). — ISBN 5-8172-0045-7.
  143. Кондратенко Р. В. Испано-американская война (1898 г.). — С. 42.
  144. Александров А. С., Соломонов Б. В. Броненосные крейсера типа «Инфанта Мария Терезия». — С. 19.
  145. Кондратенко Р. В. Испано-американская война (1898 г.). — С. 92.
  146. Александров А. С., Соломонов Б. В. Броненосные крейсера типа «Инфанта Мария Терезия». — С. 19,24.
  147. 1 2 Александров А. С., Соломонов Б. В. Броненосные крейсера типа «Инфанта Мария Терезия». — С. 26.
  148. Александров А. С., Соломонов Б. В. Броненосные крейсера типа «Инфанта Мария Терезия». — С. 26-27.
  149. Александров А. С., Соломонов Б. В. Броненосные крейсера типа «Инфанта Мария Терезия». — С. 28.
  150. Александров А. С., Соломонов Б. В. Броненосные крейсера типа «Инфанта Мария Терезия». — С. 30.
  151. Александров А. С., Соломонов Б. В. Броненосные крейсера типа «Инфанта Мария Терезия». — С. 32.
  152. Паркс О. Линкоры Британской империи. Ч.V. На рубеже столетий. — С. 3.
  153. Сулига С. В. Корабли русско-японской войны. Японский флот. — Якутск, 1995. — С. 2. — ISBN 5-85259-077-0.
  154. Кофман В. Л. Броненосные крейсера типа «Гарибальди». — С. 27,29.
  155. Мальков Д. Г. Царьков А. Ю. Корабли русско-японской войны. Российский императорский флот // Морская коллекция. — 2009. — № 7. — С. 12.
  156. Крестьянинов В. Я. Броненосцы типа «Пересвет». — С. 16.
  157. Егорьев В. Е. Операции владивостокских крейсеров в русско-японскую войну 1904-1905 гг. — Арлингтон, 2007. — С. 5. — (Корабли и сражения).
  158. Кофман В. Л. Неудачный дубль // Моделист-конструктор. — 2008. — № 9. — С. 21.
  159. Крестьянинов В. Я., Молодцов С. В. Броненосные крейсера типа «Баян». — С. 14, 17.
  160. Крестьянинов В. Я. Броненосцы типа «Пересвет». — С. 25.
  161. Егорьев В. Е. Операции владивостокских крейсеров в русско-японскаю войну 1904-1905 гг. — С. 81-82.
  162. Левицкий Н. А. Быков П. Д. Русско-японская война. — М.: ЭКСМО, 2003. — С. 522. — (Военно-морская библиотека). — ISBN 5-699-02964-8.
  163. Егорьев В. Е. Операции владивостокских крейсеров в русско-японскаю войну 1904-1905 гг. — С. 126.
  164. Мельников Р. М. Крейсер I ранга «Россия». 1895—1922 гг. — Самара: Истфлот, 2007. — С. 25. — (Боевые корабли мира). — ISBN 978-5-98830-020-5.
  165. Мельников Р. М. Крейсер I ранга «Россия». 1895—1922 гг. — С. 26.
  166. Мельников Р. М. Крейсер I ранга «Рюрик». 1889—1904 гг. — Самара: Истфлот, 2005. — С. 81. — (Боевые корабли мира). — ISBN 5-98830-003-0.
  167. Мельников Р. М. Крейсер I ранга «Рюрик». 1889—1904 гг. — С. 81.
  168. Мельников Р. М. Крейсер I ранга «Россия». 1895—1922 гг. — С. 30.
  169. Петров М. А. Обзор главнейших сражений парового флота. — Л.: РИО Военно-морских сил РККА, 1927. — С. 244.
  170. Мельников Р. М. Крейсер I ранга «Россия». 1895—1922 гг. — С. 33.
  171. Крестьянинов В. Я. Броненосцы типа «Пересвет». — С. 29—30.
  172. Сулига С. В. Броненосный крейсер «Адмирал Нахимов». — С. 31-32.
  173. Аллилуев А. А. Полуброненосные фрегаты типа «Дмитрий Донской». 1881-1905. — Самара: Истфлот, 2006. — С. 30. — (Боевые корабли мира). — ISBN 5-98830-016-2.
  174. Аллилуев А. А. Полуброненосные фрегаты типа «Дмитрий Донской». 1881-1905. — С. 31.
  175. Кофман В. Л. Замаскированные линкоры. — С. 34.
  176. 1 2 Кофман В. Л. И тут пришёл Джек… // Моделист-конструктор. — 2008. — № 12. — С. 21.
  177. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860 - 1910. — С. 302.
  178. Кофман В. Л. В океане Россия броненосная. — С. 33—34.
  179. 1 2 Кофман В. Л. Невостребованное совершенство // Моделист-конструктор. — 2008. — № 11. — С. 22.
  180. 1 2 3 Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 318.
  181. 1 2 3 Кофман В. Л. Невостребованное совершенство. — С. 23.
  182. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 334.
  183. Conway’s All the World’s Fighting Ships, 1860—1905. — С. 307.
  184. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860 - 1910. — С. 335.
  185. Виноградов С. Е., Федечкин А. Д. «Рюрик» — флагман Балтийского флота. — М., 2003. — С. 27. — (Библиотека военной истории).
  186. Виноградов С. Е., Федечкин А. Д. «Рюрик» — флагман Балтийского флота. — С. 52-53.
  187. Conway’s All the World’s Fighting Ships, 1860—1905. — С. 191.
  188. Виноградов С. Е., Федечкин А. Д. «Рюрик» — флагман Балтийского флота. — С. 29.
  189. Мужеников В. Б. Линейные крейсера Германии. — СпБ: Корабли и сражения, 1998. — С. 5. — (Боевые корабли мира).
  190. Мужеников В. Б. Линейные крейсера Германии. — С. 6.
  191. 1 2 Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860 - 1910. — С. 371.
  192. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860 - 1910. — С. 395.
  193. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 372.
  194. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 373.
  195. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 339.
  196. Silverstone P. H. The New Navy. 1883 - 1922. — С. 24.
  197. Silverstone P. H. The New Navy. 1883—1922. — С. 24.
  198. 1 2 Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 384.
  199. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 385.
  200. Кофман В. Л. И тут пришёл Джек…. — С. 22.
  201. 1 2 3 Кофман В. Л. Невостребованное совершенство. — С. 22.
  202. Burr L. British battlecruiser 1914 - 1918. — Oxford: Osprey Publishing, 2006. — С. 8. — (New Vanguard). — ISBN 1-84603-008-0.
  203. Балакин С. А. ВМС Великобритании 1914-1918 гг. Справочник по корабельному составу // Морская коллекция. — 1995. — № 4. — С. 11-13.
  204. Балакин С. А. ВМС Франции 1914-1918 гг. Справочник по корабельному составу // Морская коллекция. 2000. — 2000. — № 3. — С. 6-9.
  205. Апальков Ю. В. Российский Императорский Флот 1914 -1917 гг. Справочник по корабельному составу // Морская коллекция. — 1998. — № 4. — С. 4.
  206. Балакин С. А. ВМС Японии, Турции и других стран Азии 1914-1918 гг. Справочник по корабельному составу // Морская коллекция. — 1999. — № 5. — С. 6-9.
  207. Балакин С. А. ВМС Италии и Австро-Венгрии 1914-1918 гг. Справочник по корабельному составу // Морская коллекция. — 1997. — № 4. — С. 5-6.
  208. Кофман В. Л. ВМС США и стран Латинской Америки 1914-1918 гг. Справочник по корабельному составу // Морская коллекция. — 1996. — № 5. — С. 8-9.
  209. Апальков Ю. В. ВМС Германии 1914-1918 гг. Справочник по корабельному составу // Морская коллекция. — 1996. — № 3. — С. 9-11.
  210. Балакин С. А. ВМС Италии и Австро-Венгрии 1914-1918 гг. Справочник по корабельному составу // Морская коллекция. — 1997. — № 4. — С. 22.
  211. Вильсон Х. Линкоры в бою 1914 - 1918 гг. — М.: ЭКСМО, 2002. — С. 43 — 44. — ISBN 5-946610-16-3.
  212. Вильсон Х. Линкоры в бою 1914—1918 гг. — С. 288.
  213. 1 2 Вильсон Х. Линкоры в бою 1914—1918 гг. — С. 64—65.
  214. Вильсон Х. Линкоры в бою 1914—1918 гг. — С. 172.
  215. Вильсон Х. Линкоры в бою 1914—1918 гг. — С. 190.
  216. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 316 - 317.
  217. 1 2 3 Кофман В. Л. В чужом пиру похмелье… // Моделист-конструктор. — 2009. — № 10. — С. 29.
  218. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 370, 372.
  219. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 352.
  220. Виноградов С. Е. Федечкин А. Д. Крейсера «Адмирал Макаров», «Паллада», «Баян». — С. 335—336.
  221. Кофман В. Л. Неудачный дубль. — С. 22.
  222. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 340.
  223. Кофман В. Л. Нелюбимые корабли кайзера. — С. 25—26.
  224. Вильсон Х. Линкоры в бою 1914—1918 гг. — С. 74.
  225. Вильсон Х. Линкоры в бою 1914—1918 гг. — С. 116.
  226. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 364.
  227. Пахомов Н. А. Броненосные крейсера Германии. Ч. 1. — С. 41.
  228. Пахомов Н. А. Броненосные крейсера Германии. Ч. 1. — С. 47.
  229. Пахомов Н. А. Броненосные крейсера Германии. Ч. 1. — С. 38.
  230. Пахомов Н. А. Броненосные крейсера Германии. Ч. 1. — С. 28.
  231. Кофман В. Л. Самая экономная монархия // Моделист-конструктор. — 2008. — № 6. — С. 40.
  232. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 303—321.
  233. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860 - 1910. — С. 321—335.
  234. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 335—343.
  235. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 346—357.
  236. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 366—374.
  237. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 374.
  238. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 383—386.
  239. Патянин С. В. Дашьян А. В. и др. Крейсера Второй мировой. Охотники и защитники. — М.: Коллекция, Яуза, ЭКСМО, 2007. — С. 349—350. — (Арсенал-коллекция). — ISBN 5-699-19130-5.
  240. Патянин С. В. Дашьян А. В. и др. Крейсера Второй мировой. Охотники и защитники. — С. 290.
  241. Патянин С. В. Дашьян А. В. и др. Крейсера Второй мировой. Охотники и защитники. — С. 21.
  242. Патянин С. В. Дашьян А. В. и др. Крейсера Второй мировой. Охотники и защитники. — С. 130.
  243. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860—1910. — С. 396.
  244. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860 - 1910. — С. 302.
  245. Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров. 1860 - 1910. — С. 303.
  246. Паркс О. Линкоры Британской империи. Ч.V. На рубеже столетий. — С. 98.
  247. Кофман В. Л. Невостребованное совершенство. — С. 24.
  248. </ol>

Литература

  • Крестьянинов В. Я. Крейсера Российского Императорского флота 1856-1917. Ч.1. — СПб.: Галея Принт, 2003. — ISBN 5-8172-0078-3.
  • Ненахов Ю. Ю. Энциклопедия крейсеров 1860—1910. — М.: АСТ, 2006. — ISBN 5-17-030194-4.
  • Паркс, Оскар. Линкоры Британской империи. Том 2. «Период проб и ошибок». — СПб.: Галея Принт, 2002. — 106 с. — ISBN 5-8172-0059-7.
  • Паркс О. Линкоры Британской империи. Ч.III. Тараны и орудия-монстры. — СПб.: Галея Принт, 2004. — ISBN 5-8172-0086-4.
  • Паркс О. Линкоры Британской империи. Ч.V. На рубеже столетий. — СПб.: Галея Принт, 2005. — ISBN 5-8172-0100-3.
  • Пахомов Н. А. Броненосные крейсера Германии. — Самара: Истфлот, 2006. — ISBN 5-98830-021-9.
  • Лисицын Ф.В. Крейсера Первой мировой / ответственный редактор Л. Незвинская. — М.: Яуза, ЭКСМО, 2015. — 448 с. — (Война на море). — 1400 экз. — ISBN 978-5-699-84344-2.
на английском языке
  • Conway’s All the World’s Fighting Ships, 1860—1905. — London: Conway Maritime Press, 1979. — ISBN 0-85177-133-5.
  • Conway's All The Worlds Fighting Ships, 1906—1921 / Gray, Randal (ed.). — London: Conway Maritime Press, 1985. — 439 p. — ISBN 0-85177-245-5.
  • Osborne E. W. Cruisers and Battle cruisers. An illustrated history of their impact. — Denver, USA: ABC-CLIO, 2004. — ISBN 1-85109-369-9.
  • Leather J. World Warships Review. 1860-1906. — London: Book Club Edition, 1976. — ISBN 0-356-08076-5.
  • Silverstone P. H. The New Navy. 1883 - 1922. — New York, USA: Routledge, 2006. — ISBN 978-0-415-97871-2.
  • Norman Friedman. British Cruisers of the Victorian Era. — Barnsley, South Yorkshire, UK: Seaforth, 2012. — ISBN 978-1-59114-068-9.
на немецком языке
  • Gröner, Erich. Die deutschen Kriegsschiffe 1815-1945 Band 1: Panzerschiffe, Linienschiffe, Schlachschiffe, Flugzeugträger, Kreuzer, Kanonenboote. — Bernard & Graefe Verlag, 1982. — 180 p. — ISBN 978-3763748006.

Ссылки

Общие

  • [www.battleships.spb.ru/cruiser.html Боевые корабли мира: Крейсера]
  • [militera.lib.ru/tw/shershov_ap/index.html К истории военного кораблестроения]

По типам кораблей

  • [www.wunderwaffe.narod.ru/Magazine/BKM/dm_don/index.htm Броненосный крейсер «Дмитрий Донской»]
  • [www.wunderwaffe.narod.ru/Magazine/MK/1995_02/index.htm Броненосный крейсер «Адмирал Нахимов»]
  • [www.wunderwaffe.narod.ru/Magazine/BKM/Pamat_Azova/index.htm Броненосный крейсер «Память Азова»]
  • [www.wunderwaffe.narod.ru/Magazine/BKM/Ruric_1/index.htm Броненосный крейсер «Рюрик»]
  • [www.wunderwaffe.narod.ru/Magazine/MK/1997_03/index.htm Броненосный крейсер «Баян»]
  • [www.wunderwaffe.narod.ru/Magazine/BKM/Makarov/index.htm Броненосный крейсер «Адмирал Макаров»]
  • [www.wunderwaffe.narod.ru/WeaponBook/Rurik2/index.htm Броненосный крейсер «Рюрик-II»]
  • [www.wunderwaffe.narod.ru/Magazine/MK/1995_03/index.htm Броненосные крейсера типа «Джузеппе Гарибальди»]
  • [www.wunderwaffe.narod.ru/Magazine/MKA/2006_01/index.htm Броненосные крейсера Японии]


Отрывок, характеризующий Броненосный крейсер

После поступления Пети в полк казаков Оболенского и отъезда его в Белую Церковь, где формировался этот полк, на графиню нашел страх. Мысль о том, что оба ее сына находятся на войне, что оба они ушли из под ее крыла, что нынче или завтра каждый из них, а может быть, и оба вместе, как три сына одной ее знакомой, могут быть убиты, в первый раз теперь, в это лето, с жестокой ясностью пришла ей в голову. Она пыталась вытребовать к себе Николая, хотела сама ехать к Пете, определить его куда нибудь в Петербурге, но и то и другое оказывалось невозможным. Петя не мог быть возвращен иначе, как вместе с полком или посредством перевода в другой действующий полк. Николай находился где то в армии и после своего последнего письма, в котором подробно описывал свою встречу с княжной Марьей, не давал о себе слуха. Графиня не спала ночей и, когда засыпала, видела во сне убитых сыновей. После многих советов и переговоров граф придумал наконец средство для успокоения графини. Он перевел Петю из полка Оболенского в полк Безухова, который формировался под Москвою. Хотя Петя и оставался в военной службе, но при этом переводе графиня имела утешенье видеть хотя одного сына у себя под крылышком и надеялась устроить своего Петю так, чтобы больше не выпускать его и записывать всегда в такие места службы, где бы он никак не мог попасть в сражение. Пока один Nicolas был в опасности, графине казалось (и она даже каялась в этом), что она любит старшего больше всех остальных детей; но когда меньшой, шалун, дурно учившийся, все ломавший в доме и всем надоевший Петя, этот курносый Петя, с своими веселыми черными глазами, свежим румянцем и чуть пробивающимся пушком на щеках, попал туда, к этим большим, страшным, жестоким мужчинам, которые там что то сражаются и что то в этом находят радостного, – тогда матери показалось, что его то она любила больше, гораздо больше всех своих детей. Чем ближе подходило то время, когда должен был вернуться в Москву ожидаемый Петя, тем более увеличивалось беспокойство графини. Она думала уже, что никогда не дождется этого счастия. Присутствие не только Сони, но и любимой Наташи, даже мужа, раздражало графиню. «Что мне за дело до них, мне никого не нужно, кроме Пети!» – думала она.
В последних числах августа Ростовы получили второе письмо от Николая. Он писал из Воронежской губернии, куда он был послан за лошадьми. Письмо это не успокоило графиню. Зная одного сына вне опасности, она еще сильнее стала тревожиться за Петю.
Несмотря на то, что уже с 20 го числа августа почти все знакомые Ростовых повыехали из Москвы, несмотря на то, что все уговаривали графиню уезжать как можно скорее, она ничего не хотела слышать об отъезде до тех пор, пока не вернется ее сокровище, обожаемый Петя. 28 августа приехал Петя. Болезненно страстная нежность, с которою мать встретила его, не понравилась шестнадцатилетнему офицеру. Несмотря на то, что мать скрыла от него свое намеренье не выпускать его теперь из под своего крылышка, Петя понял ее замыслы и, инстинктивно боясь того, чтобы с матерью не разнежничаться, не обабиться (так он думал сам с собой), он холодно обошелся с ней, избегал ее и во время своего пребывания в Москве исключительно держался общества Наташи, к которой он всегда имел особенную, почти влюбленную братскую нежность.
По обычной беспечности графа, 28 августа ничто еще не было готово для отъезда, и ожидаемые из рязанской и московской деревень подводы для подъема из дома всего имущества пришли только 30 го.
С 28 по 31 августа вся Москва была в хлопотах и движении. Каждый день в Дорогомиловскую заставу ввозили и развозили по Москве тысячи раненых в Бородинском сражении, и тысячи подвод, с жителями и имуществом, выезжали в другие заставы. Несмотря на афишки Растопчина, или независимо от них, или вследствие их, самые противоречащие и странные новости передавались по городу. Кто говорил о том, что не велено никому выезжать; кто, напротив, рассказывал, что подняли все иконы из церквей и что всех высылают насильно; кто говорил, что было еще сраженье после Бородинского, в котором разбиты французы; кто говорил, напротив, что все русское войско уничтожено; кто говорил о московском ополчении, которое пойдет с духовенством впереди на Три Горы; кто потихоньку рассказывал, что Августину не ведено выезжать, что пойманы изменники, что мужики бунтуют и грабят тех, кто выезжает, и т. п., и т. п. Но это только говорили, а в сущности, и те, которые ехали, и те, которые оставались (несмотря на то, что еще не было совета в Филях, на котором решено было оставить Москву), – все чувствовали, хотя и не выказывали этого, что Москва непременно сдана будет и что надо как можно скорее убираться самим и спасать свое имущество. Чувствовалось, что все вдруг должно разорваться и измениться, но до 1 го числа ничто еще не изменялось. Как преступник, которого ведут на казнь, знает, что вот вот он должен погибнуть, но все еще приглядывается вокруг себя и поправляет дурно надетую шапку, так и Москва невольно продолжала свою обычную жизнь, хотя знала, что близко то время погибели, когда разорвутся все те условные отношения жизни, которым привыкли покоряться.
В продолжение этих трех дней, предшествовавших пленению Москвы, все семейство Ростовых находилось в различных житейских хлопотах. Глава семейства, граф Илья Андреич, беспрестанно ездил по городу, собирая со всех сторон ходившие слухи, и дома делал общие поверхностные и торопливые распоряжения о приготовлениях к отъезду.
Графиня следила за уборкой вещей, всем была недовольна и ходила за беспрестанно убегавшим от нее Петей, ревнуя его к Наташе, с которой он проводил все время. Соня одна распоряжалась практической стороной дела: укладываньем вещей. Но Соня была особенно грустна и молчалива все это последнее время. Письмо Nicolas, в котором он упоминал о княжне Марье, вызвало в ее присутствии радостные рассуждения графини о том, как во встрече княжны Марьи с Nicolas она видела промысл божий.
– Я никогда не радовалась тогда, – сказала графиня, – когда Болконский был женихом Наташи, а я всегда желала, и у меня есть предчувствие, что Николинька женится на княжне. И как бы это хорошо было!
Соня чувствовала, что это была правда, что единственная возможность поправления дел Ростовых была женитьба на богатой и что княжна была хорошая партия. Но ей было это очень горько. Несмотря на свое горе или, может быть, именно вследствие своего горя, она на себя взяла все трудные заботы распоряжений об уборке и укладке вещей и целые дни была занята. Граф и графиня обращались к ней, когда им что нибудь нужно было приказывать. Петя и Наташа, напротив, не только не помогали родителям, но большею частью всем в доме надоедали и мешали. И целый день почти слышны были в доме их беготня, крики и беспричинный хохот. Они смеялись и радовались вовсе не оттого, что была причина их смеху; но им на душе было радостно и весело, и потому все, что ни случалось, было для них причиной радости и смеха. Пете было весело оттого, что, уехав из дома мальчиком, он вернулся (как ему говорили все) молодцом мужчиной; весело было оттого, что он дома, оттого, что он из Белой Церкви, где не скоро была надежда попасть в сраженье, попал в Москву, где на днях будут драться; и главное, весело оттого, что Наташа, настроению духа которой он всегда покорялся, была весела. Наташа же была весела потому, что она слишком долго была грустна, и теперь ничто не напоминало ей причину ее грусти, и она была здорова. Еще она была весела потому, что был человек, который ею восхищался (восхищение других была та мазь колес, которая была необходима для того, чтоб ее машина совершенно свободно двигалась), и Петя восхищался ею. Главное же, веселы они были потому, что война была под Москвой, что будут сражаться у заставы, что раздают оружие, что все бегут, уезжают куда то, что вообще происходит что то необычайное, что всегда радостно для человека, в особенности для молодого.


31 го августа, в субботу, в доме Ростовых все казалось перевернутым вверх дном. Все двери были растворены, вся мебель вынесена или переставлена, зеркала, картины сняты. В комнатах стояли сундуки, валялось сено, оберточная бумага и веревки. Мужики и дворовые, выносившие вещи, тяжелыми шагами ходили по паркету. На дворе теснились мужицкие телеги, некоторые уже уложенные верхом и увязанные, некоторые еще пустые.
Голоса и шаги огромной дворни и приехавших с подводами мужиков звучали, перекликиваясь, на дворе и в доме. Граф с утра выехал куда то. Графиня, у которой разболелась голова от суеты и шума, лежала в новой диванной с уксусными повязками на голове. Пети не было дома (он пошел к товарищу, с которым намеревался из ополченцев перейти в действующую армию). Соня присутствовала в зале при укладке хрусталя и фарфора. Наташа сидела в своей разоренной комнате на полу, между разбросанными платьями, лентами, шарфами, и, неподвижно глядя на пол, держала в руках старое бальное платье, то самое (уже старое по моде) платье, в котором она в первый раз была на петербургском бале.
Наташе совестно было ничего не делать в доме, тогда как все были так заняты, и она несколько раз с утра еще пробовала приняться за дело; но душа ее не лежала к этому делу; а она не могла и не умела делать что нибудь не от всей души, не изо всех своих сил. Она постояла над Соней при укладке фарфора, хотела помочь, но тотчас же бросила и пошла к себе укладывать свои вещи. Сначала ее веселило то, что она раздавала свои платья и ленты горничным, но потом, когда остальные все таки надо было укладывать, ей это показалось скучным.
– Дуняша, ты уложишь, голубушка? Да? Да?
И когда Дуняша охотно обещалась ей все сделать, Наташа села на пол, взяла в руки старое бальное платье и задумалась совсем не о том, что бы должно было занимать ее теперь. Из задумчивости, в которой находилась Наташа, вывел ее говор девушек в соседней девичьей и звуки их поспешных шагов из девичьей на заднее крыльцо. Наташа встала и посмотрела в окно. На улице остановился огромный поезд раненых.
Девушки, лакеи, ключница, няня, повар, кучера, форейторы, поваренки стояли у ворот, глядя на раненых.
Наташа, накинув белый носовой платок на волосы и придерживая его обеими руками за кончики, вышла на улицу.
Бывшая ключница, старушка Мавра Кузминишна, отделилась от толпы, стоявшей у ворот, и, подойдя к телеге, на которой была рогожная кибиточка, разговаривала с лежавшим в этой телеге молодым бледным офицером. Наташа подвинулась на несколько шагов и робко остановилась, продолжая придерживать свой платок и слушая то, что говорила ключница.
– Что ж, у вас, значит, никого и нет в Москве? – говорила Мавра Кузминишна. – Вам бы покойнее где на квартире… Вот бы хоть к нам. Господа уезжают.
– Не знаю, позволят ли, – слабым голосом сказал офицер. – Вон начальник… спросите, – и он указал на толстого майора, который возвращался назад по улице по ряду телег.
Наташа испуганными глазами заглянула в лицо раненого офицера и тотчас же пошла навстречу майору.
– Можно раненым у нас в доме остановиться? – спросила она.
Майор с улыбкой приложил руку к козырьку.
– Кого вам угодно, мамзель? – сказал он, суживая глаза и улыбаясь.
Наташа спокойно повторила свой вопрос, и лицо и вся манера ее, несмотря на то, что она продолжала держать свой платок за кончики, были так серьезны, что майор перестал улыбаться и, сначала задумавшись, как бы спрашивая себя, в какой степени это можно, ответил ей утвердительно.
– О, да, отчего ж, можно, – сказал он.
Наташа слегка наклонила голову и быстрыми шагами вернулась к Мавре Кузминишне, стоявшей над офицером и с жалобным участием разговаривавшей с ним.
– Можно, он сказал, можно! – шепотом сказала Наташа.
Офицер в кибиточке завернул во двор Ростовых, и десятки телег с ранеными стали, по приглашениям городских жителей, заворачивать в дворы и подъезжать к подъездам домов Поварской улицы. Наташе, видимо, поправились эти, вне обычных условий жизни, отношения с новыми людьми. Она вместе с Маврой Кузминишной старалась заворотить на свой двор как можно больше раненых.
– Надо все таки папаше доложить, – сказала Мавра Кузминишна.
– Ничего, ничего, разве не все равно! На один день мы в гостиную перейдем. Можно всю нашу половину им отдать.
– Ну, уж вы, барышня, придумаете! Да хоть и в флигеля, в холостую, к нянюшке, и то спросить надо.
– Ну, я спрошу.
Наташа побежала в дом и на цыпочках вошла в полуотворенную дверь диванной, из которой пахло уксусом и гофманскими каплями.
– Вы спите, мама?
– Ах, какой сон! – сказала, пробуждаясь, только что задремавшая графиня.
– Мама, голубчик, – сказала Наташа, становясь на колени перед матерью и близко приставляя свое лицо к ее лицу. – Виновата, простите, никогда не буду, я вас разбудила. Меня Мавра Кузминишна послала, тут раненых привезли, офицеров, позволите? А им некуда деваться; я знаю, что вы позволите… – говорила она быстро, не переводя духа.
– Какие офицеры? Кого привезли? Ничего не понимаю, – сказала графиня.
Наташа засмеялась, графиня тоже слабо улыбалась.
– Я знала, что вы позволите… так я так и скажу. – И Наташа, поцеловав мать, встала и пошла к двери.
В зале она встретила отца, с дурными известиями возвратившегося домой.
– Досиделись мы! – с невольной досадой сказал граф. – И клуб закрыт, и полиция выходит.
– Папа, ничего, что я раненых пригласила в дом? – сказала ему Наташа.
– Разумеется, ничего, – рассеянно сказал граф. – Не в том дело, а теперь прошу, чтобы пустяками не заниматься, а помогать укладывать и ехать, ехать, ехать завтра… – И граф передал дворецкому и людям то же приказание. За обедом вернувшийся Петя рассказывал свои новости.
Он говорил, что нынче народ разбирал оружие в Кремле, что в афише Растопчина хотя и сказано, что он клич кликнет дня за два, но что уж сделано распоряжение наверное о том, чтобы завтра весь народ шел на Три Горы с оружием, и что там будет большое сражение.
Графиня с робким ужасом посматривала на веселое, разгоряченное лицо своего сына в то время, как он говорил это. Она знала, что ежели она скажет слово о том, что она просит Петю не ходить на это сражение (она знала, что он радуется этому предстоящему сражению), то он скажет что нибудь о мужчинах, о чести, об отечестве, – что нибудь такое бессмысленное, мужское, упрямое, против чего нельзя возражать, и дело будет испорчено, и поэтому, надеясь устроить так, чтобы уехать до этого и взять с собой Петю, как защитника и покровителя, она ничего не сказала Пете, а после обеда призвала графа и со слезами умоляла его увезти ее скорее, в эту же ночь, если возможно. С женской, невольной хитростью любви, она, до сих пор выказывавшая совершенное бесстрашие, говорила, что она умрет от страха, ежели не уедут нынче ночью. Она, не притворяясь, боялась теперь всего.


M me Schoss, ходившая к своей дочери, еще болоо увеличила страх графини рассказами о том, что она видела на Мясницкой улице в питейной конторе. Возвращаясь по улице, она не могла пройти домой от пьяной толпы народа, бушевавшей у конторы. Она взяла извозчика и объехала переулком домой; и извозчик рассказывал ей, что народ разбивал бочки в питейной конторе, что так велено.
После обеда все домашние Ростовых с восторженной поспешностью принялись за дело укладки вещей и приготовлений к отъезду. Старый граф, вдруг принявшись за дело, всё после обеда не переставая ходил со двора в дом и обратно, бестолково крича на торопящихся людей и еще более торопя их. Петя распоряжался на дворе. Соня не знала, что делать под влиянием противоречивых приказаний графа, и совсем терялась. Люди, крича, споря и шумя, бегали по комнатам и двору. Наташа, с свойственной ей во всем страстностью, вдруг тоже принялась за дело. Сначала вмешательство ее в дело укладывания было встречено с недоверием. От нее всё ждали шутки и не хотели слушаться ее; но она с упорством и страстностью требовала себе покорности, сердилась, чуть не плакала, что ее не слушают, и, наконец, добилась того, что в нее поверили. Первый подвиг ее, стоивший ей огромных усилий и давший ей власть, была укладка ковров. У графа в доме были дорогие gobelins и персидские ковры. Когда Наташа взялась за дело, в зале стояли два ящика открытые: один почти доверху уложенный фарфором, другой с коврами. Фарфора было еще много наставлено на столах и еще всё несли из кладовой. Надо было начинать новый, третий ящик, и за ним пошли люди.
– Соня, постой, да мы всё так уложим, – сказала Наташа.
– Нельзя, барышня, уж пробовали, – сказал буфетчнк.
– Нет, постой, пожалуйста. – И Наташа начала доставать из ящика завернутые в бумаги блюда и тарелки.
– Блюда надо сюда, в ковры, – сказала она.
– Да еще и ковры то дай бог на три ящика разложить, – сказал буфетчик.
– Да постой, пожалуйста. – И Наташа быстро, ловко начала разбирать. – Это не надо, – говорила она про киевские тарелки, – это да, это в ковры, – говорила она про саксонские блюда.
– Да оставь, Наташа; ну полно, мы уложим, – с упреком говорила Соня.
– Эх, барышня! – говорил дворецкий. Но Наташа не сдалась, выкинула все вещи и быстро начала опять укладывать, решая, что плохие домашние ковры и лишнюю посуду не надо совсем брать. Когда всё было вынуто, начали опять укладывать. И действительно, выкинув почти все дешевое, то, что не стоило брать с собой, все ценное уложили в два ящика. Не закрывалась только крышка коверного ящика. Можно было вынуть немного вещей, но Наташа хотела настоять на своем. Она укладывала, перекладывала, нажимала, заставляла буфетчика и Петю, которого она увлекла за собой в дело укладыванья, нажимать крышку и сама делала отчаянные усилия.
– Да полно, Наташа, – говорила ей Соня. – Я вижу, ты права, да вынь один верхний.
– Не хочу, – кричала Наташа, одной рукой придерживая распустившиеся волосы по потному лицу, другой надавливая ковры. – Да жми же, Петька, жми! Васильич, нажимай! – кричала она. Ковры нажались, и крышка закрылась. Наташа, хлопая в ладоши, завизжала от радости, и слезы брызнули у ней из глаз. Но это продолжалось секунду. Тотчас же она принялась за другое дело, и уже ей вполне верили, и граф не сердился, когда ему говорили, что Наталья Ильинишна отменила его приказанье, и дворовые приходили к Наташе спрашивать: увязывать или нет подводу и довольно ли она наложена? Дело спорилось благодаря распоряжениям Наташи: оставлялись ненужные вещи и укладывались самым тесным образом самые дорогие.
Но как ни хлопотали все люди, к поздней ночи еще не все могло быть уложено. Графиня заснула, и граф, отложив отъезд до утра, пошел спать.
Соня, Наташа спали, не раздеваясь, в диванной. В эту ночь еще нового раненого провозили через Поварскую, и Мавра Кузминишна, стоявшая у ворот, заворотила его к Ростовым. Раненый этот, по соображениям Мавры Кузминишны, был очень значительный человек. Его везли в коляске, совершенно закрытой фартуком и с спущенным верхом. На козлах вместе с извозчиком сидел старик, почтенный камердинер. Сзади в повозке ехали доктор и два солдата.
– Пожалуйте к нам, пожалуйте. Господа уезжают, весь дом пустой, – сказала старушка, обращаясь к старому слуге.
– Да что, – отвечал камердинер, вздыхая, – и довезти не чаем! У нас и свой дом в Москве, да далеко, да и не живет никто.
– К нам милости просим, у наших господ всего много, пожалуйте, – говорила Мавра Кузминишна. – А что, очень нездоровы? – прибавила она.
Камердинер махнул рукой.
– Не чаем довезти! У доктора спросить надо. – И камердинер сошел с козел и подошел к повозке.
– Хорошо, – сказал доктор.
Камердинер подошел опять к коляске, заглянул в нее, покачал головой, велел кучеру заворачивать на двор и остановился подле Мавры Кузминишны.
– Господи Иисусе Христе! – проговорила она.
Мавра Кузминишна предлагала внести раненого в дом.
– Господа ничего не скажут… – говорила она. Но надо было избежать подъема на лестницу, и потому раненого внесли во флигель и положили в бывшей комнате m me Schoss. Раненый этот был князь Андрей Болконский.


Наступил последний день Москвы. Была ясная веселая осенняя погода. Было воскресенье. Как и в обыкновенные воскресенья, благовестили к обедне во всех церквах. Никто, казалось, еще не мог понять того, что ожидает Москву.
Только два указателя состояния общества выражали то положение, в котором была Москва: чернь, то есть сословие бедных людей, и цены на предметы. Фабричные, дворовые и мужики огромной толпой, в которую замешались чиновники, семинаристы, дворяне, в этот день рано утром вышли на Три Горы. Постояв там и не дождавшись Растопчина и убедившись в том, что Москва будет сдана, эта толпа рассыпалась по Москве, по питейным домам и трактирам. Цены в этот день тоже указывали на положение дел. Цены на оружие, на золото, на телеги и лошадей всё шли возвышаясь, а цены на бумажки и на городские вещи всё шли уменьшаясь, так что в середине дня были случаи, что дорогие товары, как сукна, извозчики вывозили исполу, а за мужицкую лошадь платили пятьсот рублей; мебель же, зеркала, бронзы отдавали даром.
В степенном и старом доме Ростовых распадение прежних условий жизни выразилось очень слабо. В отношении людей было только то, что в ночь пропало три человека из огромной дворни; но ничего не было украдено; и в отношении цен вещей оказалось то, что тридцать подвод, пришедшие из деревень, были огромное богатство, которому многие завидовали и за которые Ростовым предлагали огромные деньги. Мало того, что за эти подводы предлагали огромные деньги, с вечера и рано утром 1 го сентября на двор к Ростовым приходили посланные денщики и слуги от раненых офицеров и притаскивались сами раненые, помещенные у Ростовых и в соседних домах, и умоляли людей Ростовых похлопотать о том, чтоб им дали подводы для выезда из Москвы. Дворецкий, к которому обращались с такими просьбами, хотя и жалел раненых, решительно отказывал, говоря, что он даже и не посмеет доложить о том графу. Как ни жалки были остающиеся раненые, было очевидно, что, отдай одну подводу, не было причины не отдать другую, все – отдать и свои экипажи. Тридцать подвод не могли спасти всех раненых, а в общем бедствии нельзя было не думать о себе и своей семье. Так думал дворецкий за своего барина.
Проснувшись утром 1 го числа, граф Илья Андреич потихоньку вышел из спальни, чтобы не разбудить к утру только заснувшую графиню, и в своем лиловом шелковом халате вышел на крыльцо. Подводы, увязанные, стояли на дворе. У крыльца стояли экипажи. Дворецкий стоял у подъезда, разговаривая с стариком денщиком и молодым, бледным офицером с подвязанной рукой. Дворецкий, увидав графа, сделал офицеру и денщику значительный и строгий знак, чтобы они удалились.
– Ну, что, все готово, Васильич? – сказал граф, потирая свою лысину и добродушно глядя на офицера и денщика и кивая им головой. (Граф любил новые лица.)
– Хоть сейчас запрягать, ваше сиятельство.
– Ну и славно, вот графиня проснется, и с богом! Вы что, господа? – обратился он к офицеру. – У меня в доме? – Офицер придвинулся ближе. Бледное лицо его вспыхнуло вдруг яркой краской.
– Граф, сделайте одолжение, позвольте мне… ради бога… где нибудь приютиться на ваших подводах. Здесь у меня ничего с собой нет… Мне на возу… все равно… – Еще не успел договорить офицер, как денщик с той же просьбой для своего господина обратился к графу.
– А! да, да, да, – поспешно заговорил граф. – Я очень, очень рад. Васильич, ты распорядись, ну там очистить одну или две телеги, ну там… что же… что нужно… – какими то неопределенными выражениями, что то приказывая, сказал граф. Но в то же мгновение горячее выражение благодарности офицера уже закрепило то, что он приказывал. Граф оглянулся вокруг себя: на дворе, в воротах, в окне флигеля виднелись раненые и денщики. Все они смотрели на графа и подвигались к крыльцу.
– Пожалуйте, ваше сиятельство, в галерею: там как прикажете насчет картин? – сказал дворецкий. И граф вместе с ним вошел в дом, повторяя свое приказание о том, чтобы не отказывать раненым, которые просятся ехать.
– Ну, что же, можно сложить что нибудь, – прибавил он тихим, таинственным голосом, как будто боясь, чтобы кто нибудь его не услышал.
В девять часов проснулась графиня, и Матрена Тимофеевна, бывшая ее горничная, исполнявшая в отношении графини должность шефа жандармов, пришла доложить своей бывшей барышне, что Марья Карловна очень обижены и что барышниным летним платьям нельзя остаться здесь. На расспросы графини, почему m me Schoss обижена, открылось, что ее сундук сняли с подводы и все подводы развязывают – добро снимают и набирают с собой раненых, которых граф, по своей простоте, приказал забирать с собой. Графиня велела попросить к себе мужа.
– Что это, мой друг, я слышу, вещи опять снимают?
– Знаешь, ma chere, я вот что хотел тебе сказать… ma chere графинюшка… ко мне приходил офицер, просят, чтобы дать несколько подвод под раненых. Ведь это все дело наживное; а каково им оставаться, подумай!.. Право, у нас на дворе, сами мы их зазвали, офицеры тут есть. Знаешь, думаю, право, ma chere, вот, ma chere… пускай их свезут… куда же торопиться?.. – Граф робко сказал это, как он всегда говорил, когда дело шло о деньгах. Графиня же привыкла уж к этому тону, всегда предшествовавшему делу, разорявшему детей, как какая нибудь постройка галереи, оранжереи, устройство домашнего театра или музыки, – и привыкла, и долгом считала всегда противоборствовать тому, что выражалось этим робким тоном.
Она приняла свой покорно плачевный вид и сказала мужу:
– Послушай, граф, ты довел до того, что за дом ничего не дают, а теперь и все наше – детское состояние погубить хочешь. Ведь ты сам говоришь, что в доме на сто тысяч добра. Я, мой друг, не согласна и не согласна. Воля твоя! На раненых есть правительство. Они знают. Посмотри: вон напротив, у Лопухиных, еще третьего дня все дочиста вывезли. Вот как люди делают. Одни мы дураки. Пожалей хоть не меня, так детей.
Граф замахал руками и, ничего не сказав, вышел из комнаты.
– Папа! об чем вы это? – сказала ему Наташа, вслед за ним вошедшая в комнату матери.
– Ни о чем! Тебе что за дело! – сердито проговорил граф.
– Нет, я слышала, – сказала Наташа. – Отчего ж маменька не хочет?
– Тебе что за дело? – крикнул граф. Наташа отошла к окну и задумалась.
– Папенька, Берг к нам приехал, – сказала она, глядя в окно.


Берг, зять Ростовых, был уже полковник с Владимиром и Анной на шее и занимал все то же покойное и приятное место помощника начальника штаба, помощника первого отделения начальника штаба второго корпуса.
Он 1 сентября приехал из армии в Москву.
Ему в Москве нечего было делать; но он заметил, что все из армии просились в Москву и что то там делали. Он счел тоже нужным отпроситься для домашних и семейных дел.
Берг, в своих аккуратных дрожечках на паре сытых саврасеньких, точно таких, какие были у одного князя, подъехал к дому своего тестя. Он внимательно посмотрел во двор на подводы и, входя на крыльцо, вынул чистый носовой платок и завязал узел.
Из передней Берг плывущим, нетерпеливым шагом вбежал в гостиную и обнял графа, поцеловал ручки у Наташи и Сони и поспешно спросил о здоровье мамаши.
– Какое теперь здоровье? Ну, рассказывай же, – сказал граф, – что войска? Отступают или будет еще сраженье?
– Один предвечный бог, папаша, – сказал Берг, – может решить судьбы отечества. Армия горит духом геройства, и теперь вожди, так сказать, собрались на совещание. Что будет, неизвестно. Но я вам скажу вообще, папаша, такого геройского духа, истинно древнего мужества российских войск, которое они – оно, – поправился он, – показали или выказали в этой битве 26 числа, нет никаких слов достойных, чтоб их описать… Я вам скажу, папаша (он ударил себя в грудь так же, как ударял себя один рассказывавший при нем генерал, хотя несколько поздно, потому что ударить себя в грудь надо было при слове «российское войско»), – я вам скажу откровенно, что мы, начальники, не только не должны были подгонять солдат или что нибудь такое, но мы насилу могли удерживать эти, эти… да, мужественные и древние подвиги, – сказал он скороговоркой. – Генерал Барклай до Толли жертвовал жизнью своей везде впереди войска, я вам скажу. Наш же корпус был поставлен на скате горы. Можете себе представить! – И тут Берг рассказал все, что он запомнил, из разных слышанных за это время рассказов. Наташа, не спуская взгляда, который смущал Берга, как будто отыскивая на его лице решения какого то вопроса, смотрела на него.
– Такое геройство вообще, каковое выказали российские воины, нельзя представить и достойно восхвалить! – сказал Берг, оглядываясь на Наташу и как бы желая ее задобрить, улыбаясь ей в ответ на ее упорный взгляд… – «Россия не в Москве, она в сердцах се сынов!» Так, папаша? – сказал Берг.
В это время из диванной, с усталым и недовольным видом, вышла графиня. Берг поспешно вскочил, поцеловал ручку графини, осведомился о ее здоровье и, выражая свое сочувствие покачиваньем головы, остановился подле нее.
– Да, мамаша, я вам истинно скажу, тяжелые и грустные времена для всякого русского. Но зачем же так беспокоиться? Вы еще успеете уехать…
– Я не понимаю, что делают люди, – сказала графиня, обращаясь к мужу, – мне сейчас сказали, что еще ничего не готово. Ведь надо же кому нибудь распорядиться. Вот и пожалеешь о Митеньке. Это конца не будет?
Граф хотел что то сказать, но, видимо, воздержался. Он встал с своего стула и пошел к двери.
Берг в это время, как бы для того, чтобы высморкаться, достал платок и, глядя на узелок, задумался, грустно и значительно покачивая головой.
– А у меня к вам, папаша, большая просьба, – сказал он.
– Гм?.. – сказал граф, останавливаясь.
– Еду я сейчас мимо Юсупова дома, – смеясь, сказал Берг. – Управляющий мне знакомый, выбежал и просит, не купите ли что нибудь. Я зашел, знаете, из любопытства, и там одна шифоньерочка и туалет. Вы знаете, как Верушка этого желала и как мы спорили об этом. (Берг невольно перешел в тон радости о своей благоустроенности, когда он начал говорить про шифоньерку и туалет.) И такая прелесть! выдвигается и с аглицким секретом, знаете? А Верочке давно хотелось. Так мне хочется ей сюрприз сделать. Я видел у вас так много этих мужиков на дворе. Дайте мне одного, пожалуйста, я ему хорошенько заплачу и…
Граф сморщился и заперхал.
– У графини просите, а я не распоряжаюсь.
– Ежели затруднительно, пожалуйста, не надо, – сказал Берг. – Мне для Верушки только очень бы хотелось.
– Ах, убирайтесь вы все к черту, к черту, к черту и к черту!.. – закричал старый граф. – Голова кругом идет. – И он вышел из комнаты.
Графиня заплакала.
– Да, да, маменька, очень тяжелые времена! – сказал Берг.
Наташа вышла вместе с отцом и, как будто с трудом соображая что то, сначала пошла за ним, а потом побежала вниз.
На крыльце стоял Петя, занимавшийся вооружением людей, которые ехали из Москвы. На дворе все так же стояли заложенные подводы. Две из них были развязаны, и на одну из них влезал офицер, поддерживаемый денщиком.
– Ты знаешь за что? – спросил Петя Наташу (Наташа поняла, что Петя разумел: за что поссорились отец с матерью). Она не отвечала.
– За то, что папенька хотел отдать все подводы под ранепых, – сказал Петя. – Мне Васильич сказал. По моему…
– По моему, – вдруг закричала почти Наташа, обращая свое озлобленное лицо к Пете, – по моему, это такая гадость, такая мерзость, такая… я не знаю! Разве мы немцы какие нибудь?.. – Горло ее задрожало от судорожных рыданий, и она, боясь ослабеть и выпустить даром заряд своей злобы, повернулась и стремительно бросилась по лестнице. Берг сидел подле графини и родственно почтительно утешал ее. Граф с трубкой в руках ходил по комнате, когда Наташа, с изуродованным злобой лицом, как буря ворвалась в комнату и быстрыми шагами подошла к матери.
– Это гадость! Это мерзость! – закричала она. – Это не может быть, чтобы вы приказали.
Берг и графиня недоумевающе и испуганно смотрели на нее. Граф остановился у окна, прислушиваясь.
– Маменька, это нельзя; посмотрите, что на дворе! – закричала она. – Они остаются!..
– Что с тобой? Кто они? Что тебе надо?
– Раненые, вот кто! Это нельзя, маменька; это ни на что не похоже… Нет, маменька, голубушка, это не то, простите, пожалуйста, голубушка… Маменька, ну что нам то, что мы увезем, вы посмотрите только, что на дворе… Маменька!.. Это не может быть!..
Граф стоял у окна и, не поворачивая лица, слушал слова Наташи. Вдруг он засопел носом и приблизил свое лицо к окну.
Графиня взглянула на дочь, увидала ее пристыженное за мать лицо, увидала ее волнение, поняла, отчего муж теперь не оглядывался на нее, и с растерянным видом оглянулась вокруг себя.
– Ах, да делайте, как хотите! Разве я мешаю кому нибудь! – сказала она, еще не вдруг сдаваясь.
– Маменька, голубушка, простите меня!
Но графиня оттолкнула дочь и подошла к графу.
– Mon cher, ты распорядись, как надо… Я ведь не знаю этого, – сказала она, виновато опуская глаза.
– Яйца… яйца курицу учат… – сквозь счастливые слезы проговорил граф и обнял жену, которая рада была скрыть на его груди свое пристыженное лицо.
– Папенька, маменька! Можно распорядиться? Можно?.. – спрашивала Наташа. – Мы все таки возьмем все самое нужное… – говорила Наташа.
Граф утвердительно кивнул ей головой, и Наташа тем быстрым бегом, которым она бегивала в горелки, побежала по зале в переднюю и по лестнице на двор.
Люди собрались около Наташи и до тех пор не могли поверить тому странному приказанию, которое она передавала, пока сам граф именем своей жены не подтвердил приказания о том, чтобы отдавать все подводы под раненых, а сундуки сносить в кладовые. Поняв приказание, люди с радостью и хлопотливостью принялись за новое дело. Прислуге теперь это не только не казалось странным, но, напротив, казалось, что это не могло быть иначе, точно так же, как за четверть часа перед этим никому не только не казалось странным, что оставляют раненых, а берут вещи, но казалось, что не могло быть иначе.
Все домашние, как бы выплачивая за то, что они раньше не взялись за это, принялись с хлопотливостью за новое дело размещения раненых. Раненые повыползли из своих комнат и с радостными бледными лицами окружили подводы. В соседних домах тоже разнесся слух, что есть подводы, и на двор к Ростовым стали приходить раненые из других домов. Многие из раненых просили не снимать вещей и только посадить их сверху. Но раз начавшееся дело свалки вещей уже не могло остановиться. Было все равно, оставлять все или половину. На дворе лежали неубранные сундуки с посудой, с бронзой, с картинами, зеркалами, которые так старательно укладывали в прошлую ночь, и всё искали и находили возможность сложить то и то и отдать еще и еще подводы.
– Четверых еще можно взять, – говорил управляющий, – я свою повозку отдаю, а то куда же их?
– Да отдайте мою гардеробную, – говорила графиня. – Дуняша со мной сядет в карету.
Отдали еще и гардеробную повозку и отправили ее за ранеными через два дома. Все домашние и прислуга были весело оживлены. Наташа находилась в восторженно счастливом оживлении, которого она давно не испытывала.
– Куда же его привязать? – говорили люди, прилаживая сундук к узкой запятке кареты, – надо хоть одну подводу оставить.
– Да с чем он? – спрашивала Наташа.
– С книгами графскими.
– Оставьте. Васильич уберет. Это не нужно.
В бричке все было полно людей; сомневались о том, куда сядет Петр Ильич.
– Он на козлы. Ведь ты на козлы, Петя? – кричала Наташа.
Соня не переставая хлопотала тоже; но цель хлопот ее была противоположна цели Наташи. Она убирала те вещи, которые должны были остаться; записывала их, по желанию графини, и старалась захватить с собой как можно больше.


Во втором часу заложенные и уложенные четыре экипажа Ростовых стояли у подъезда. Подводы с ранеными одна за другой съезжали со двора.
Коляска, в которой везли князя Андрея, проезжая мимо крыльца, обратила на себя внимание Сони, устраивавшей вместе с девушкой сиденья для графини в ее огромной высокой карете, стоявшей у подъезда.
– Это чья же коляска? – спросила Соня, высунувшись в окно кареты.
– А вы разве не знали, барышня? – отвечала горничная. – Князь раненый: он у нас ночевал и тоже с нами едут.
– Да кто это? Как фамилия?
– Самый наш жених бывший, князь Болконский! – вздыхая, отвечала горничная. – Говорят, при смерти.
Соня выскочила из кареты и побежала к графине. Графиня, уже одетая по дорожному, в шали и шляпе, усталая, ходила по гостиной, ожидая домашних, с тем чтобы посидеть с закрытыми дверями и помолиться перед отъездом. Наташи не было в комнате.
– Maman, – сказала Соня, – князь Андрей здесь, раненый, при смерти. Он едет с нами.
Графиня испуганно открыла глаза и, схватив за руку Соню, оглянулась.
– Наташа? – проговорила она.
И для Сони и для графини известие это имело в первую минуту только одно значение. Они знали свою Наташу, и ужас о том, что будет с нею при этом известии, заглушал для них всякое сочувствие к человеку, которого они обе любили.
– Наташа не знает еще; но он едет с нами, – сказала Соня.
– Ты говоришь, при смерти?
Соня кивнула головой.
Графиня обняла Соню и заплакала.
«Пути господни неисповедимы!» – думала она, чувствуя, что во всем, что делалось теперь, начинала выступать скрывавшаяся прежде от взгляда людей всемогущая рука.
– Ну, мама, все готово. О чем вы?.. – спросила с оживленным лицом Наташа, вбегая в комнату.
– Ни о чем, – сказала графиня. – Готово, так поедем. – И графиня нагнулась к своему ридикюлю, чтобы скрыть расстроенное лицо. Соня обняла Наташу и поцеловала ее.
Наташа вопросительно взглянула на нее.
– Что ты? Что такое случилось?
– Ничего… Нет…
– Очень дурное для меня?.. Что такое? – спрашивала чуткая Наташа.
Соня вздохнула и ничего не ответила. Граф, Петя, m me Schoss, Мавра Кузминишна, Васильич вошли в гостиную, и, затворив двери, все сели и молча, не глядя друг на друга, посидели несколько секунд.
Граф первый встал и, громко вздохнув, стал креститься на образ. Все сделали то же. Потом граф стал обнимать Мавру Кузминишну и Васильича, которые оставались в Москве, и, в то время как они ловили его руку и целовали его в плечо, слегка трепал их по спине, приговаривая что то неясное, ласково успокоительное. Графиня ушла в образную, и Соня нашла ее там на коленях перед разрозненно по стене остававшимися образами. (Самые дорогие по семейным преданиям образа везлись с собою.)
На крыльце и на дворе уезжавшие люди с кинжалами и саблями, которыми их вооружил Петя, с заправленными панталонами в сапоги и туго перепоясанные ремнями и кушаками, прощались с теми, которые оставались.
Как и всегда при отъездах, многое было забыто и не так уложено, и довольно долго два гайдука стояли с обеих сторон отворенной дверцы и ступенек кареты, готовясь подсадить графиню, в то время как бегали девушки с подушками, узелками из дому в кареты, и коляску, и бричку, и обратно.
– Век свой все перезабудут! – говорила графиня. – Ведь ты знаешь, что я не могу так сидеть. – И Дуняша, стиснув зубы и не отвечая, с выражением упрека на лице, бросилась в карету переделывать сиденье.
– Ах, народ этот! – говорил граф, покачивая головой.
Старый кучер Ефим, с которым одним только решалась ездить графиня, сидя высоко на своих козлах, даже не оглядывался на то, что делалось позади его. Он тридцатилетним опытом знал, что не скоро еще ему скажут «с богом!» и что когда скажут, то еще два раза остановят его и пошлют за забытыми вещами, и уже после этого еще раз остановят, и графиня сама высунется к нему в окно и попросит его Христом богом ехать осторожнее на спусках. Он знал это и потому терпеливее своих лошадей (в особенности левого рыжего – Сокола, который бил ногой и, пережевывая, перебирал удила) ожидал того, что будет. Наконец все уселись; ступеньки собрались и закинулись в карету, дверка захлопнулась, послали за шкатулкой, графиня высунулась и сказала, что должно. Тогда Ефим медленно снял шляпу с своей головы и стал креститься. Форейтор и все люди сделали то же.
– С богом! – сказал Ефим, надев шляпу. – Вытягивай! – Форейтор тронул. Правый дышловой влег в хомут, хрустнули высокие рессоры, и качнулся кузов. Лакей на ходу вскочил на козлы. Встряхнуло карету при выезде со двора на тряскую мостовую, так же встряхнуло другие экипажи, и поезд тронулся вверх по улице. В каретах, коляске и бричке все крестились на церковь, которая была напротив. Остававшиеся в Москве люди шли по обоим бокам экипажей, провожая их.
Наташа редко испытывала столь радостное чувство, как то, которое она испытывала теперь, сидя в карете подле графини и глядя на медленно подвигавшиеся мимо нее стены оставляемой, встревоженной Москвы. Она изредка высовывалась в окно кареты и глядела назад и вперед на длинный поезд раненых, предшествующий им. Почти впереди всех виднелся ей закрытый верх коляски князя Андрея. Она не знала, кто был в ней, и всякий раз, соображая область своего обоза, отыскивала глазами эту коляску. Она знала, что она была впереди всех.
В Кудрине, из Никитской, от Пресни, от Подновинского съехалось несколько таких же поездов, как был поезд Ростовых, и по Садовой уже в два ряда ехали экипажи и подводы.
Объезжая Сухареву башню, Наташа, любопытно и быстро осматривавшая народ, едущий и идущий, вдруг радостно и удивленно вскрикнула:
– Батюшки! Мама, Соня, посмотрите, это он!
– Кто? Кто?
– Смотрите, ей богу, Безухов! – говорила Наташа, высовываясь в окно кареты и глядя на высокого толстого человека в кучерском кафтане, очевидно, наряженного барина по походке и осанке, который рядом с желтым безбородым старичком в фризовой шинели подошел под арку Сухаревой башни.
– Ей богу, Безухов, в кафтане, с каким то старым мальчиком! Ей богу, – говорила Наташа, – смотрите, смотрите!
– Да нет, это не он. Можно ли, такие глупости.
– Мама, – кричала Наташа, – я вам голову дам на отсечение, что это он! Я вас уверяю. Постой, постой! – кричала она кучеру; но кучер не мог остановиться, потому что из Мещанской выехали еще подводы и экипажи, и на Ростовых кричали, чтоб они трогались и не задерживали других.
Действительно, хотя уже гораздо дальше, чем прежде, все Ростовы увидали Пьера или человека, необыкновенно похожего на Пьера, в кучерском кафтане, шедшего по улице с нагнутой головой и серьезным лицом, подле маленького безбородого старичка, имевшего вид лакея. Старичок этот заметил высунувшееся на него лицо из кареты и, почтительно дотронувшись до локтя Пьера, что то сказал ему, указывая на карету. Пьер долго не мог понять того, что он говорил; так он, видимо, погружен был в свои мысли. Наконец, когда он понял его, посмотрел по указанию и, узнав Наташу, в ту же секунду отдаваясь первому впечатлению, быстро направился к карете. Но, пройдя шагов десять, он, видимо, вспомнив что то, остановился.
Высунувшееся из кареты лицо Наташи сияло насмешливою ласкою.
– Петр Кирилыч, идите же! Ведь мы узнали! Это удивительно! – кричала она, протягивая ему руку. – Как это вы? Зачем вы так?
Пьер взял протянутую руку и на ходу (так как карета. продолжала двигаться) неловко поцеловал ее.
– Что с вами, граф? – спросила удивленным и соболезнующим голосом графиня.
– Что? Что? Зачем? Не спрашивайте у меня, – сказал Пьер и оглянулся на Наташу, сияющий, радостный взгляд которой (он чувствовал это, не глядя на нее) обдавал его своей прелестью.
– Что же вы, или в Москве остаетесь? – Пьер помолчал.
– В Москве? – сказал он вопросительно. – Да, в Москве. Прощайте.
– Ах, желала бы я быть мужчиной, я бы непременно осталась с вами. Ах, как это хорошо! – сказала Наташа. – Мама, позвольте, я останусь. – Пьер рассеянно посмотрел на Наташу и что то хотел сказать, но графиня перебила его:
– Вы были на сражении, мы слышали?
– Да, я был, – отвечал Пьер. – Завтра будет опять сражение… – начал было он, но Наташа перебила его:
– Да что же с вами, граф? Вы на себя не похожи…
– Ах, не спрашивайте, не спрашивайте меня, я ничего сам не знаю. Завтра… Да нет! Прощайте, прощайте, – проговорил он, – ужасное время! – И, отстав от кареты, он отошел на тротуар.
Наташа долго еще высовывалась из окна, сияя на него ласковой и немного насмешливой, радостной улыбкой.


Пьер, со времени исчезновения своего из дома, ужа второй день жил на пустой квартире покойного Баздеева. Вот как это случилось.
Проснувшись на другой день после своего возвращения в Москву и свидания с графом Растопчиным, Пьер долго не мог понять того, где он находился и чего от него хотели. Когда ему, между именами прочих лиц, дожидавшихся его в приемной, доложили, что его дожидается еще француз, привезший письмо от графини Елены Васильевны, на него нашло вдруг то чувство спутанности и безнадежности, которому он способен был поддаваться. Ему вдруг представилось, что все теперь кончено, все смешалось, все разрушилось, что нет ни правого, ни виноватого, что впереди ничего не будет и что выхода из этого положения нет никакого. Он, неестественно улыбаясь и что то бормоча, то садился на диван в беспомощной позе, то вставал, подходил к двери и заглядывал в щелку в приемную, то, махая руками, возвращался назад я брался за книгу. Дворецкий в другой раз пришел доложить Пьеру, что француз, привезший от графини письмо, очень желает видеть его хоть на минутку и что приходили от вдовы И. А. Баздеева просить принять книги, так как сама г жа Баздеева уехала в деревню.
– Ах, да, сейчас, подожди… Или нет… да нет, поди скажи, что сейчас приду, – сказал Пьер дворецкому.
Но как только вышел дворецкий, Пьер взял шляпу, лежавшую на столе, и вышел в заднюю дверь из кабинета. В коридоре никого не было. Пьер прошел во всю длину коридора до лестницы и, морщась и растирая лоб обеими руками, спустился до первой площадки. Швейцар стоял у парадной двери. С площадки, на которую спустился Пьер, другая лестница вела к заднему ходу. Пьер пошел по ней и вышел во двор. Никто не видал его. Но на улице, как только он вышел в ворота, кучера, стоявшие с экипажами, и дворник увидали барина и сняли перед ним шапки. Почувствовав на себя устремленные взгляды, Пьер поступил как страус, который прячет голову в куст, с тем чтобы его не видали; он опустил голову и, прибавив шагу, пошел по улице.
Из всех дел, предстоявших Пьеру в это утро, дело разборки книг и бумаг Иосифа Алексеевича показалось ему самым нужным.
Он взял первого попавшегося ему извозчика и велел ему ехать на Патриаршие пруды, где был дом вдовы Баздеева.
Беспрестанно оглядываясь на со всех сторон двигавшиеся обозы выезжавших из Москвы и оправляясь своим тучным телом, чтобы не соскользнуть с дребезжащих старых дрожек, Пьер, испытывая радостное чувство, подобное тому, которое испытывает мальчик, убежавший из школы, разговорился с извозчиком.
Извозчик рассказал ему, что нынешний день разбирают в Кремле оружие, и что на завтрашний народ выгоняют весь за Трехгорную заставу, и что там будет большое сражение.
Приехав на Патриаршие пруды, Пьер отыскал дом Баздеева, в котором он давно не бывал. Он подошел к калитке. Герасим, тот самый желтый безбородый старичок, которого Пьер видел пять лет тому назад в Торжке с Иосифом Алексеевичем, вышел на его стук.
– Дома? – спросил Пьер.
– По обстоятельствам нынешним, Софья Даниловна с детьми уехали в торжковскую деревню, ваше сиятельство.
– Я все таки войду, мне надо книги разобрать, – сказал Пьер.
– Пожалуйте, милости просим, братец покойника, – царство небесное! – Макар Алексеевич остались, да, как изволите знать, они в слабости, – сказал старый слуга.
Макар Алексеевич был, как знал Пьер, полусумасшедший, пивший запоем брат Иосифа Алексеевича.
– Да, да, знаю. Пойдем, пойдем… – сказал Пьер и вошел в дом. Высокий плешивый старый человек в халате, с красным носом, в калошах на босу ногу, стоял в передней; увидав Пьера, он сердито пробормотал что то и ушел в коридор.
– Большого ума были, а теперь, как изволите видеть, ослабели, – сказал Герасим. – В кабинет угодно? – Пьер кивнул головой. – Кабинет как был запечатан, так и остался. Софья Даниловна приказывали, ежели от вас придут, то отпустить книги.
Пьер вошел в тот самый мрачный кабинет, в который он еще при жизни благодетеля входил с таким трепетом. Кабинет этот, теперь запыленный и нетронутый со времени кончины Иосифа Алексеевича, был еще мрачнее.
Герасим открыл один ставень и на цыпочках вышел из комнаты. Пьер обошел кабинет, подошел к шкафу, в котором лежали рукописи, и достал одну из важнейших когда то святынь ордена. Это были подлинные шотландские акты с примечаниями и объяснениями благодетеля. Он сел за письменный запыленный стол и положил перед собой рукописи, раскрывал, закрывал их и, наконец, отодвинув их от себя, облокотившись головой на руки, задумался.
Несколько раз Герасим осторожно заглядывал в кабинет и видел, что Пьер сидел в том же положении. Прошло более двух часов. Герасим позволил себе пошуметь в дверях, чтоб обратить на себя внимание Пьера. Пьер не слышал его.
– Извозчика отпустить прикажете?
– Ах, да, – очнувшись, сказал Пьер, поспешно вставая. – Послушай, – сказал он, взяв Герасима за пуговицу сюртука и сверху вниз блестящими, влажными восторженными глазами глядя на старичка. – Послушай, ты знаешь, что завтра будет сражение?..
– Сказывали, – отвечал Герасим.
– Я прошу тебя никому не говорить, кто я. И сделай, что я скажу…
– Слушаюсь, – сказал Герасим. – Кушать прикажете?
– Нет, но мне другое нужно. Мне нужно крестьянское платье и пистолет, – сказал Пьер, неожиданно покраснев.
– Слушаю с, – подумав, сказал Герасим.
Весь остаток этого дня Пьер провел один в кабинете благодетеля, беспокойно шагая из одного угла в другой, как слышал Герасим, и что то сам с собой разговаривая, и ночевал на приготовленной ему тут же постели.
Герасим с привычкой слуги, видавшего много странных вещей на своем веку, принял переселение Пьера без удивления и, казалось, был доволен тем, что ему было кому услуживать. Он в тот же вечер, не спрашивая даже и самого себя, для чего это было нужно, достал Пьеру кафтан и шапку и обещал на другой день приобрести требуемый пистолет. Макар Алексеевич в этот вечер два раза, шлепая своими калошами, подходил к двери и останавливался, заискивающе глядя на Пьера. Но как только Пьер оборачивался к нему, он стыдливо и сердито запахивал свой халат и поспешно удалялся. В то время как Пьер в кучерском кафтане, приобретенном и выпаренном для него Герасимом, ходил с ним покупать пистолет у Сухаревой башни, он встретил Ростовых.


1 го сентября в ночь отдан приказ Кутузова об отступлении русских войск через Москву на Рязанскую дорогу.
Первые войска двинулись в ночь. Войска, шедшие ночью, не торопились и двигались медленно и степенно; но на рассвете двигавшиеся войска, подходя к Дорогомиловскому мосту, увидали впереди себя, на другой стороне, теснящиеся, спешащие по мосту и на той стороне поднимающиеся и запружающие улицы и переулки, и позади себя – напирающие, бесконечные массы войск. И беспричинная поспешность и тревога овладели войсками. Все бросилось вперед к мосту, на мост, в броды и в лодки. Кутузов велел обвезти себя задними улицами на ту сторону Москвы.
К десяти часам утра 2 го сентября в Дорогомиловском предместье оставались на просторе одни войска ариергарда. Армия была уже на той стороне Москвы и за Москвою.
В это же время, в десять часов утра 2 го сентября, Наполеон стоял между своими войсками на Поклонной горе и смотрел на открывавшееся перед ним зрелище. Начиная с 26 го августа и по 2 е сентября, от Бородинского сражения и до вступления неприятеля в Москву, во все дни этой тревожной, этой памятной недели стояла та необычайная, всегда удивляющая людей осенняя погода, когда низкое солнце греет жарче, чем весной, когда все блестит в редком, чистом воздухе так, что глаза режет, когда грудь крепнет и свежеет, вдыхая осенний пахучий воздух, когда ночи даже бывают теплые и когда в темных теплых ночах этих с неба беспрестанно, пугая и радуя, сыплются золотые звезды.
2 го сентября в десять часов утра была такая погода. Блеск утра был волшебный. Москва с Поклонной горы расстилалась просторно с своей рекой, своими садами и церквами и, казалось, жила своей жизнью, трепеща, как звезды, своими куполами в лучах солнца.
При виде странного города с невиданными формами необыкновенной архитектуры Наполеон испытывал то несколько завистливое и беспокойное любопытство, которое испытывают люди при виде форм не знающей о них, чуждой жизни. Очевидно, город этот жил всеми силами своей жизни. По тем неопределимым признакам, по которым на дальнем расстоянии безошибочно узнается живое тело от мертвого. Наполеон с Поклонной горы видел трепетание жизни в городе и чувствовал как бы дыханио этого большого и красивого тела.
– Cette ville asiatique aux innombrables eglises, Moscou la sainte. La voila donc enfin, cette fameuse ville! Il etait temps, [Этот азиатский город с бесчисленными церквами, Москва, святая их Москва! Вот он, наконец, этот знаменитый город! Пора!] – сказал Наполеон и, слезши с лошади, велел разложить перед собою план этой Moscou и подозвал переводчика Lelorgne d'Ideville. «Une ville occupee par l'ennemi ressemble a une fille qui a perdu son honneur, [Город, занятый неприятелем, подобен девушке, потерявшей невинность.] – думал он (как он и говорил это Тучкову в Смоленске). И с этой точки зрения он смотрел на лежавшую перед ним, невиданную еще им восточную красавицу. Ему странно было самому, что, наконец, свершилось его давнишнее, казавшееся ему невозможным, желание. В ясном утреннем свете он смотрел то на город, то на план, проверяя подробности этого города, и уверенность обладания волновала и ужасала его.
«Но разве могло быть иначе? – подумал он. – Вот она, эта столица, у моих ног, ожидая судьбы своей. Где теперь Александр и что думает он? Странный, красивый, величественный город! И странная и величественная эта минута! В каком свете представляюсь я им! – думал он о своих войсках. – Вот она, награда для всех этих маловерных, – думал он, оглядываясь на приближенных и на подходившие и строившиеся войска. – Одно мое слово, одно движение моей руки, и погибла эта древняя столица des Czars. Mais ma clemence est toujours prompte a descendre sur les vaincus. [царей. Но мое милосердие всегда готово низойти к побежденным.] Я должен быть великодушен и истинно велик. Но нет, это не правда, что я в Москве, – вдруг приходило ему в голову. – Однако вот она лежит у моих ног, играя и дрожа золотыми куполами и крестами в лучах солнца. Но я пощажу ее. На древних памятниках варварства и деспотизма я напишу великие слова справедливости и милосердия… Александр больнее всего поймет именно это, я знаю его. (Наполеону казалось, что главное значение того, что совершалось, заключалось в личной борьбе его с Александром.) С высот Кремля, – да, это Кремль, да, – я дам им законы справедливости, я покажу им значение истинной цивилизации, я заставлю поколения бояр с любовью поминать имя своего завоевателя. Я скажу депутации, что я не хотел и не хочу войны; что я вел войну только с ложной политикой их двора, что я люблю и уважаю Александра и что приму условия мира в Москве, достойные меня и моих народов. Я не хочу воспользоваться счастьем войны для унижения уважаемого государя. Бояре – скажу я им: я не хочу войны, а хочу мира и благоденствия всех моих подданных. Впрочем, я знаю, что присутствие их воодушевит меня, и я скажу им, как я всегда говорю: ясно, торжественно и велико. Но неужели это правда, что я в Москве? Да, вот она!»
– Qu'on m'amene les boyards, [Приведите бояр.] – обратился он к свите. Генерал с блестящей свитой тотчас же поскакал за боярами.
Прошло два часа. Наполеон позавтракал и опять стоял на том же месте на Поклонной горе, ожидая депутацию. Речь его к боярам уже ясно сложилась в его воображении. Речь эта была исполнена достоинства и того величия, которое понимал Наполеон.
Тот тон великодушия, в котором намерен был действовать в Москве Наполеон, увлек его самого. Он в воображении своем назначал дни reunion dans le palais des Czars [собраний во дворце царей.], где должны были сходиться русские вельможи с вельможами французского императора. Он назначал мысленно губернатора, такого, который бы сумел привлечь к себе население. Узнав о том, что в Москве много богоугодных заведений, он в воображении своем решал, что все эти заведения будут осыпаны его милостями. Он думал, что как в Африке надо было сидеть в бурнусе в мечети, так в Москве надо было быть милостивым, как цари. И, чтобы окончательно тронуть сердца русских, он, как и каждый француз, не могущий себе вообразить ничего чувствительного без упоминания о ma chere, ma tendre, ma pauvre mere, [моей милой, нежной, бедной матери ,] он решил, что на всех этих заведениях он велит написать большими буквами: Etablissement dedie a ma chere Mere. Нет, просто: Maison de ma Mere, [Учреждение, посвященное моей милой матери… Дом моей матери.] – решил он сам с собою. «Но неужели я в Москве? Да, вот она передо мной. Но что же так долго не является депутация города?» – думал он.
Между тем в задах свиты императора происходило шепотом взволнованное совещание между его генералами и маршалами. Посланные за депутацией вернулись с известием, что Москва пуста, что все уехали и ушли из нее. Лица совещавшихся были бледны и взволнованны. Не то, что Москва была оставлена жителями (как ни важно казалось это событие), пугало их, но их пугало то, каким образом объявить о том императору, каким образом, не ставя его величество в то страшное, называемое французами ridicule [смешным] положение, объявить ему, что он напрасно ждал бояр так долго, что есть толпы пьяных, но никого больше. Одни говорили, что надо было во что бы то ни стало собрать хоть какую нибудь депутацию, другие оспаривали это мнение и утверждали, что надо, осторожно и умно приготовив императора, объявить ему правду.
– Il faudra le lui dire tout de meme… – говорили господа свиты. – Mais, messieurs… [Однако же надо сказать ему… Но, господа…] – Положение было тем тяжеле, что император, обдумывая свои планы великодушия, терпеливо ходил взад и вперед перед планом, посматривая изредка из под руки по дороге в Москву и весело и гордо улыбаясь.
– Mais c'est impossible… [Но неловко… Невозможно…] – пожимая плечами, говорили господа свиты, не решаясь выговорить подразумеваемое страшное слово: le ridicule…
Между тем император, уставши от тщетного ожидания и своим актерским чутьем чувствуя, что величественная минута, продолжаясь слишком долго, начинает терять свою величественность, подал рукою знак. Раздался одинокий выстрел сигнальной пушки, и войска, с разных сторон обложившие Москву, двинулись в Москву, в Тверскую, Калужскую и Дорогомиловскую заставы. Быстрее и быстрее, перегоняя одни других, беглым шагом и рысью, двигались войска, скрываясь в поднимаемых ими облаках пыли и оглашая воздух сливающимися гулами криков.
Увлеченный движением войск, Наполеон доехал с войсками до Дорогомиловской заставы, но там опять остановился и, слезши с лошади, долго ходил у Камер коллежского вала, ожидая депутации.


Москва между тем была пуста. В ней были еще люди, в ней оставалась еще пятидесятая часть всех бывших прежде жителей, но она была пуста. Она была пуста, как пуст бывает домирающий обезматочивший улей.
В обезматочившем улье уже нет жизни, но на поверхностный взгляд он кажется таким же живым, как и другие.
Так же весело в жарких лучах полуденного солнца вьются пчелы вокруг обезматочившего улья, как и вокруг других живых ульев; так же издалека пахнет от него медом, так же влетают и вылетают из него пчелы. Но стоит приглядеться к нему, чтобы понять, что в улье этом уже нет жизни. Не так, как в живых ульях, летают пчелы, не тот запах, не тот звук поражают пчеловода. На стук пчеловода в стенку больного улья вместо прежнего, мгновенного, дружного ответа, шипенья десятков тысяч пчел, грозно поджимающих зад и быстрым боем крыльев производящих этот воздушный жизненный звук, – ему отвечают разрозненные жужжания, гулко раздающиеся в разных местах пустого улья. Из летка не пахнет, как прежде, спиртовым, душистым запахом меда и яда, не несет оттуда теплом полноты, а с запахом меда сливается запах пустоты и гнили. У летка нет больше готовящихся на погибель для защиты, поднявших кверху зады, трубящих тревогу стражей. Нет больше того ровного и тихого звука, трепетанья труда, подобного звуку кипенья, а слышится нескладный, разрозненный шум беспорядка. В улей и из улья робко и увертливо влетают и вылетают черные продолговатые, смазанные медом пчелы грабительницы; они не жалят, а ускользают от опасности. Прежде только с ношами влетали, а вылетали пустые пчелы, теперь вылетают с ношами. Пчеловод открывает нижнюю колодезню и вглядывается в нижнюю часть улья. Вместо прежде висевших до уза (нижнего дна) черных, усмиренных трудом плетей сочных пчел, держащих за ноги друг друга и с непрерывным шепотом труда тянущих вощину, – сонные, ссохшиеся пчелы в разные стороны бредут рассеянно по дну и стенкам улья. Вместо чисто залепленного клеем и сметенного веерами крыльев пола на дне лежат крошки вощин, испражнения пчел, полумертвые, чуть шевелящие ножками и совершенно мертвые, неприбранные пчелы.
Пчеловод открывает верхнюю колодезню и осматривает голову улья. Вместо сплошных рядов пчел, облепивших все промежутки сотов и греющих детву, он видит искусную, сложную работу сотов, но уже не в том виде девственности, в котором она бывала прежде. Все запущено и загажено. Грабительницы – черные пчелы – шныряют быстро и украдисто по работам; свои пчелы, ссохшиеся, короткие, вялые, как будто старые, медленно бродят, никому не мешая, ничего не желая и потеряв сознание жизни. Трутни, шершни, шмели, бабочки бестолково стучатся на лету о стенки улья. Кое где между вощинами с мертвыми детьми и медом изредка слышится с разных сторон сердитое брюзжание; где нибудь две пчелы, по старой привычке и памяти очищая гнездо улья, старательно, сверх сил, тащат прочь мертвую пчелу или шмеля, сами не зная, для чего они это делают. В другом углу другие две старые пчелы лениво дерутся, или чистятся, или кормят одна другую, сами не зная, враждебно или дружелюбно они это делают. В третьем месте толпа пчел, давя друг друга, нападает на какую нибудь жертву и бьет и душит ее. И ослабевшая или убитая пчела медленно, легко, как пух, спадает сверху в кучу трупов. Пчеловод разворачивает две средние вощины, чтобы видеть гнездо. Вместо прежних сплошных черных кругов спинка с спинкой сидящих тысяч пчел и блюдущих высшие тайны родного дела, он видит сотни унылых, полуживых и заснувших остовов пчел. Они почти все умерли, сами не зная этого, сидя на святыне, которую они блюли и которой уже нет больше. От них пахнет гнилью и смертью. Только некоторые из них шевелятся, поднимаются, вяло летят и садятся на руку врагу, не в силах умереть, жаля его, – остальные, мертвые, как рыбья чешуя, легко сыплются вниз. Пчеловод закрывает колодезню, отмечает мелом колодку и, выбрав время, выламывает и выжигает ее.
Так пуста была Москва, когда Наполеон, усталый, беспокойный и нахмуренный, ходил взад и вперед у Камерколлежского вала, ожидая того хотя внешнего, но необходимого, по его понятиям, соблюдения приличий, – депутации.
В разных углах Москвы только бессмысленно еще шевелились люди, соблюдая старые привычки и не понимая того, что они делали.
Когда Наполеону с должной осторожностью было объявлено, что Москва пуста, он сердито взглянул на доносившего об этом и, отвернувшись, продолжал ходить молча.
– Подать экипаж, – сказал он. Он сел в карету рядом с дежурным адъютантом и поехал в предместье.
– «Moscou deserte. Quel evenemeDt invraisemblable!» [«Москва пуста. Какое невероятное событие!»] – говорил он сам с собой.
Он не поехал в город, а остановился на постоялом дворе Дорогомиловского предместья.
Le coup de theatre avait rate. [Не удалась развязка театрального представления.]


Русские войска проходили через Москву с двух часов ночи и до двух часов дня и увлекали за собой последних уезжавших жителей и раненых.
Самая большая давка во время движения войск происходила на мостах Каменном, Москворецком и Яузском.
В то время как, раздвоившись вокруг Кремля, войска сперлись на Москворецком и Каменном мостах, огромное число солдат, пользуясь остановкой и теснотой, возвращались назад от мостов и украдчиво и молчаливо прошныривали мимо Василия Блаженного и под Боровицкие ворота назад в гору, к Красной площади, на которой по какому то чутью они чувствовали, что можно брать без труда чужое. Такая же толпа людей, как на дешевых товарах, наполняла Гостиный двор во всех его ходах и переходах. Но не было ласково приторных, заманивающих голосов гостинодворцев, не было разносчиков и пестрой женской толпы покупателей – одни были мундиры и шинели солдат без ружей, молчаливо с ношами выходивших и без ноши входивших в ряды. Купцы и сидельцы (их было мало), как потерянные, ходили между солдатами, отпирали и запирали свои лавки и сами с молодцами куда то выносили свои товары. На площади у Гостиного двора стояли барабанщики и били сбор. Но звук барабана заставлял солдат грабителей не, как прежде, сбегаться на зов, а, напротив, заставлял их отбегать дальше от барабана. Между солдатами, по лавкам и проходам, виднелись люди в серых кафтанах и с бритыми головами. Два офицера, один в шарфе по мундиру, на худой темно серой лошади, другой в шинели, пешком, стояли у угла Ильинки и о чем то говорили. Третий офицер подскакал к ним.
– Генерал приказал во что бы то ни стало сейчас выгнать всех. Что та, это ни на что не похоже! Половина людей разбежалась.
– Ты куда?.. Вы куда?.. – крикнул он на трех пехотных солдат, которые, без ружей, подобрав полы шинелей, проскользнули мимо него в ряды. – Стой, канальи!
– Да, вот извольте их собрать! – отвечал другой офицер. – Их не соберешь; надо идти скорее, чтобы последние не ушли, вот и всё!
– Как же идти? там стали, сперлися на мосту и не двигаются. Или цепь поставить, чтобы последние не разбежались?
– Да подите же туда! Гони ж их вон! – крикнул старший офицер.
Офицер в шарфе слез с лошади, кликнул барабанщика и вошел с ним вместе под арки. Несколько солдат бросилось бежать толпой. Купец, с красными прыщами по щекам около носа, с спокойно непоколебимым выражением расчета на сытом лице, поспешно и щеголевато, размахивая руками, подошел к офицеру.
– Ваше благородие, – сказал он, – сделайте милость, защитите. Нам не расчет пустяк какой ни на есть, мы с нашим удовольствием! Пожалуйте, сукна сейчас вынесу, для благородного человека хоть два куска, с нашим удовольствием! Потому мы чувствуем, а это что ж, один разбой! Пожалуйте! Караул, что ли, бы приставили, хоть запереть дали бы…
Несколько купцов столпилось около офицера.
– Э! попусту брехать то! – сказал один из них, худощавый, с строгим лицом. – Снявши голову, по волосам не плачут. Бери, что кому любо! – И он энергическим жестом махнул рукой и боком повернулся к офицеру.
– Тебе, Иван Сидорыч, хорошо говорить, – сердито заговорил первый купец. – Вы пожалуйте, ваше благородие.
– Что говорить! – крикнул худощавый. – У меня тут в трех лавках на сто тысяч товару. Разве убережешь, когда войско ушло. Эх, народ, божью власть не руками скласть!
– Пожалуйте, ваше благородие, – говорил первый купец, кланяясь. Офицер стоял в недоумении, и на лице его видна была нерешительность.
– Да мне что за дело! – крикнул он вдруг и пошел быстрыми шагами вперед по ряду. В одной отпертой лавке слышались удары и ругательства, и в то время как офицер подходил к ней, из двери выскочил вытолкнутый человек в сером армяке и с бритой головой.
Человек этот, согнувшись, проскочил мимо купцов и офицера. Офицер напустился на солдат, бывших в лавке. Но в это время страшные крики огромной толпы послышались на Москворецком мосту, и офицер выбежал на площадь.
– Что такое? Что такое? – спрашивал он, но товарищ его уже скакал по направлению к крикам, мимо Василия Блаженного. Офицер сел верхом и поехал за ним. Когда он подъехал к мосту, он увидал снятые с передков две пушки, пехоту, идущую по мосту, несколько поваленных телег, несколько испуганных лиц и смеющиеся лица солдат. Подле пушек стояла одна повозка, запряженная парой. За повозкой сзади колес жались четыре борзые собаки в ошейниках. На повозке была гора вещей, и на самом верху, рядом с детским, кверху ножками перевернутым стульчиком сидела баба, пронзительно и отчаянно визжавшая. Товарищи рассказывали офицеру, что крик толпы и визги бабы произошли оттого, что наехавший на эту толпу генерал Ермолов, узнав, что солдаты разбредаются по лавкам, а толпы жителей запружают мост, приказал снять орудия с передков и сделать пример, что он будет стрелять по мосту. Толпа, валя повозки, давя друг друга, отчаянно кричала, теснясь, расчистила мост, и войска двинулись вперед.


В самом городе между тем было пусто. По улицам никого почти не было. Ворота и лавки все были заперты; кое где около кабаков слышались одинокие крики или пьяное пенье. Никто не ездил по улицам, и редко слышались шаги пешеходов. На Поварской было совершенно тихо и пустынно. На огромном дворе дома Ростовых валялись объедки сена, помет съехавшего обоза и не было видно ни одного человека. В оставшемся со всем своим добром доме Ростовых два человека были в большой гостиной. Это были дворник Игнат и казачок Мишка, внук Васильича, оставшийся в Москве с дедом. Мишка, открыв клавикорды, играл на них одним пальцем. Дворник, подбоченившись и радостно улыбаясь, стоял пред большим зеркалом.
– Вот ловко то! А? Дядюшка Игнат! – говорил мальчик, вдруг начиная хлопать обеими руками по клавишам.
– Ишь ты! – отвечал Игнат, дивуясь на то, как все более и более улыбалось его лицо в зеркале.
– Бессовестные! Право, бессовестные! – заговорил сзади их голос тихо вошедшей Мавры Кузминишны. – Эка, толсторожий, зубы то скалит. На это вас взять! Там все не прибрано, Васильич с ног сбился. Дай срок!
Игнат, поправляя поясок, перестав улыбаться и покорно опустив глаза, пошел вон из комнаты.
– Тетенька, я полегоньку, – сказал мальчик.
– Я те дам полегоньку. Постреленок! – крикнула Мавра Кузминишна, замахиваясь на него рукой. – Иди деду самовар ставь.
Мавра Кузминишна, смахнув пыль, закрыла клавикорды и, тяжело вздохнув, вышла из гостиной и заперла входную дверь.
Выйдя на двор, Мавра Кузминишна задумалась о том, куда ей идти теперь: пить ли чай к Васильичу во флигель или в кладовую прибрать то, что еще не было прибрано?
В тихой улице послышались быстрые шаги. Шаги остановились у калитки; щеколда стала стучать под рукой, старавшейся отпереть ее.
Мавра Кузминишна подошла к калитке.
– Кого надо?
– Графа, графа Илью Андреича Ростова.
– Да вы кто?
– Я офицер. Мне бы видеть нужно, – сказал русский приятный и барский голос.
Мавра Кузминишна отперла калитку. И на двор вошел лет восемнадцати круглолицый офицер, типом лица похожий на Ростовых.
– Уехали, батюшка. Вчерашнего числа в вечерни изволили уехать, – ласково сказала Мавра Кузмипишна.
Молодой офицер, стоя в калитке, как бы в нерешительности войти или не войти ему, пощелкал языком.
– Ах, какая досада!.. – проговорил он. – Мне бы вчера… Ах, как жалко!..
Мавра Кузминишна между тем внимательно и сочувственно разглядывала знакомые ей черты ростовской породы в лице молодого человека, и изорванную шинель, и стоптанные сапоги, которые были на нем.
– Вам зачем же графа надо было? – спросила она.
– Да уж… что делать! – с досадой проговорил офицер и взялся за калитку, как бы намереваясь уйти. Он опять остановился в нерешительности.
– Видите ли? – вдруг сказал он. – Я родственник графу, и он всегда очень добр был ко мне. Так вот, видите ли (он с доброй и веселой улыбкой посмотрел на свой плащ и сапоги), и обносился, и денег ничего нет; так я хотел попросить графа…
Мавра Кузминишна не дала договорить ему.
– Вы минуточку бы повременили, батюшка. Одною минуточку, – сказала она. И как только офицер отпустил руку от калитки, Мавра Кузминишна повернулась и быстрым старушечьим шагом пошла на задний двор к своему флигелю.
В то время как Мавра Кузминишна бегала к себе, офицер, опустив голову и глядя на свои прорванные сапоги, слегка улыбаясь, прохаживался по двору. «Как жалко, что я не застал дядюшку. А славная старушка! Куда она побежала? И как бы мне узнать, какими улицами мне ближе догнать полк, который теперь должен подходить к Рогожской?» – думал в это время молодой офицер. Мавра Кузминишна с испуганным и вместе решительным лицом, неся в руках свернутый клетчатый платочек, вышла из за угла. Не доходя несколько шагов, она, развернув платок, вынула из него белую двадцатипятирублевую ассигнацию и поспешно отдала ее офицеру.
– Были бы их сиятельства дома, известно бы, они бы, точно, по родственному, а вот может… теперича… – Мавра Кузминишна заробела и смешалась. Но офицер, не отказываясь и не торопясь, взял бумажку и поблагодарил Мавру Кузминишну. – Как бы граф дома были, – извиняясь, все говорила Мавра Кузминишна. – Христос с вами, батюшка! Спаси вас бог, – говорила Мавра Кузминишна, кланяясь и провожая его. Офицер, как бы смеясь над собою, улыбаясь и покачивая головой, почти рысью побежал по пустым улицам догонять свой полк к Яузскому мосту.
А Мавра Кузминишна еще долго с мокрыми глазами стояла перед затворенной калиткой, задумчиво покачивая головой и чувствуя неожиданный прилив материнской нежности и жалости к неизвестному ей офицерику.


В недостроенном доме на Варварке, внизу которого был питейный дом, слышались пьяные крики и песни. На лавках у столов в небольшой грязной комнате сидело человек десять фабричных. Все они, пьяные, потные, с мутными глазами, напруживаясь и широко разевая рты, пели какую то песню. Они пели врозь, с трудом, с усилием, очевидно, не для того, что им хотелось петь, но для того только, чтобы доказать, что они пьяны и гуляют. Один из них, высокий белокурый малый в чистой синей чуйке, стоял над ними. Лицо его с тонким прямым носом было бы красиво, ежели бы не тонкие, поджатые, беспрестанно двигающиеся губы и мутные и нахмуренные, неподвижные глаза. Он стоял над теми, которые пели, и, видимо воображая себе что то, торжественно и угловато размахивал над их головами засученной по локоть белой рукой, грязные пальцы которой он неестественно старался растопыривать. Рукав его чуйки беспрестанно спускался, и малый старательно левой рукой опять засучивал его, как будто что то было особенно важное в том, чтобы эта белая жилистая махавшая рука была непременно голая. В середине песни в сенях и на крыльце послышались крики драки и удары. Высокий малый махнул рукой.
– Шабаш! – крикнул он повелительно. – Драка, ребята! – И он, не переставая засучивать рукав, вышел на крыльцо.
Фабричные пошли за ним. Фабричные, пившие в кабаке в это утро под предводительством высокого малого, принесли целовальнику кожи с фабрики, и за это им было дано вино. Кузнецы из соседних кузень, услыхав гульбу в кабаке и полагая, что кабак разбит, силой хотели ворваться в него. На крыльце завязалась драка.
Целовальник в дверях дрался с кузнецом, и в то время как выходили фабричные, кузнец оторвался от целовальника и упал лицом на мостовую.
Другой кузнец рвался в дверь, грудью наваливаясь на целовальника.
Малый с засученным рукавом на ходу еще ударил в лицо рвавшегося в дверь кузнеца и дико закричал:
– Ребята! наших бьют!
В это время первый кузнец поднялся с земли и, расцарапывая кровь на разбитом лице, закричал плачущим голосом:
– Караул! Убили!.. Человека убили! Братцы!..
– Ой, батюшки, убили до смерти, убили человека! – завизжала баба, вышедшая из соседних ворот. Толпа народа собралась около окровавленного кузнеца.
– Мало ты народ то грабил, рубахи снимал, – сказал чей то голос, обращаясь к целовальнику, – что ж ты человека убил? Разбойник!
Высокий малый, стоя на крыльце, мутными глазами водил то на целовальника, то на кузнецов, как бы соображая, с кем теперь следует драться.
– Душегуб! – вдруг крикнул он на целовальника. – Вяжи его, ребята!
– Как же, связал одного такого то! – крикнул целовальник, отмахнувшись от набросившихся на него людей, и, сорвав с себя шапку, он бросил ее на землю. Как будто действие это имело какое то таинственно угрожающее значение, фабричные, обступившие целовальника, остановились в нерешительности.
– Порядок то я, брат, знаю очень прекрасно. Я до частного дойду. Ты думаешь, не дойду? Разбойничать то нонче никому не велят! – прокричал целовальник, поднимая шапку.
– И пойдем, ишь ты! И пойдем… ишь ты! – повторяли друг за другом целовальник и высокий малый, и оба вместе двинулись вперед по улице. Окровавленный кузнец шел рядом с ними. Фабричные и посторонний народ с говором и криком шли за ними.
У угла Маросейки, против большого с запертыми ставнями дома, на котором была вывеска сапожного мастера, стояли с унылыми лицами человек двадцать сапожников, худых, истомленных людей в халатах и оборванных чуйках.
– Он народ разочти как следует! – говорил худой мастеровой с жидкой бородйой и нахмуренными бровями. – А что ж, он нашу кровь сосал – да и квит. Он нас водил, водил – всю неделю. А теперь довел до последнего конца, а сам уехал.
Увидав народ и окровавленного человека, говоривший мастеровой замолчал, и все сапожники с поспешным любопытством присоединились к двигавшейся толпе.
– Куда идет народ то?
– Известно куда, к начальству идет.
– Что ж, али взаправду наша не взяла сила?
– А ты думал как! Гляди ко, что народ говорит.
Слышались вопросы и ответы. Целовальник, воспользовавшись увеличением толпы, отстал от народа и вернулся к своему кабаку.
Высокий малый, не замечая исчезновения своего врага целовальника, размахивая оголенной рукой, не переставал говорить, обращая тем на себя общее внимание. На него то преимущественно жался народ, предполагая от него получить разрешение занимавших всех вопросов.
– Он покажи порядок, закон покажи, на то начальство поставлено! Так ли я говорю, православные? – говорил высокий малый, чуть заметно улыбаясь.
– Он думает, и начальства нет? Разве без начальства можно? А то грабить то мало ли их.
– Что пустое говорить! – отзывалось в толпе. – Как же, так и бросят Москву то! Тебе на смех сказали, а ты и поверил. Мало ли войсков наших идет. Так его и пустили! На то начальство. Вон послушай, что народ то бает, – говорили, указывая на высокого малого.
У стены Китай города другая небольшая кучка людей окружала человека в фризовой шинели, держащего в руках бумагу.
– Указ, указ читают! Указ читают! – послышалось в толпе, и народ хлынул к чтецу.
Человек в фризовой шинели читал афишку от 31 го августа. Когда толпа окружила его, он как бы смутился, но на требование высокого малого, протеснившегося до него, он с легким дрожанием в голосе начал читать афишку сначала.
«Я завтра рано еду к светлейшему князю, – читал он (светлеющему! – торжественно, улыбаясь ртом и хмуря брови, повторил высокий малый), – чтобы с ним переговорить, действовать и помогать войскам истреблять злодеев; станем и мы из них дух… – продолжал чтец и остановился („Видал?“ – победоносно прокричал малый. – Он тебе всю дистанцию развяжет…»)… – искоренять и этих гостей к черту отправлять; я приеду назад к обеду, и примемся за дело, сделаем, доделаем и злодеев отделаем».
Последние слова были прочтены чтецом в совершенном молчании. Высокий малый грустно опустил голову. Очевидно было, что никто не понял этих последних слов. В особенности слова: «я приеду завтра к обеду», видимо, даже огорчили и чтеца и слушателей. Понимание народа было настроено на высокий лад, а это было слишком просто и ненужно понятно; это было то самое, что каждый из них мог бы сказать и что поэтому не мог говорить указ, исходящий от высшей власти.
Все стояли в унылом молчании. Высокий малый водил губами и пошатывался.
– У него спросить бы!.. Это сам и есть?.. Как же, успросил!.. А то что ж… Он укажет… – вдруг послышалось в задних рядах толпы, и общее внимание обратилось на выезжавшие на площадь дрожки полицеймейстера, сопутствуемого двумя конными драгунами.
Полицеймейстер, ездивший в это утро по приказанию графа сжигать барки и, по случаю этого поручения, выручивший большую сумму денег, находившуюся у него в эту минуту в кармане, увидав двинувшуюся к нему толпу людей, приказал кучеру остановиться.
– Что за народ? – крикнул он на людей, разрозненно и робко приближавшихся к дрожкам. – Что за народ? Я вас спрашиваю? – повторил полицеймейстер, не получавший ответа.
– Они, ваше благородие, – сказал приказный во фризовой шинели, – они, ваше высокородие, по объявлению сиятельнейшего графа, не щадя живота, желали послужить, а не то чтобы бунт какой, как сказано от сиятельнейшего графа…
– Граф не уехал, он здесь, и об вас распоряжение будет, – сказал полицеймейстер. – Пошел! – сказал он кучеру. Толпа остановилась, скучиваясь около тех, которые слышали то, что сказало начальство, и глядя на отъезжающие дрожки.
Полицеймейстер в это время испуганно оглянулся, что то сказал кучеру, и лошади его поехали быстрее.
– Обман, ребята! Веди к самому! – крикнул голос высокого малого. – Не пущай, ребята! Пущай отчет подаст! Держи! – закричали голоса, и народ бегом бросился за дрожками.
Толпа за полицеймейстером с шумным говором направилась на Лубянку.
– Что ж, господа да купцы повыехали, а мы за то и пропадаем? Что ж, мы собаки, что ль! – слышалось чаще в толпе.


Вечером 1 го сентября, после своего свидания с Кутузовым, граф Растопчин, огорченный и оскорбленный тем, что его не пригласили на военный совет, что Кутузов не обращал никакого внимания на его предложение принять участие в защите столицы, и удивленный новым открывшимся ему в лагере взглядом, при котором вопрос о спокойствии столицы и о патриотическом ее настроении оказывался не только второстепенным, но совершенно ненужным и ничтожным, – огорченный, оскорбленный и удивленный всем этим, граф Растопчин вернулся в Москву. Поужинав, граф, не раздеваясь, прилег на канапе и в первом часу был разбужен курьером, который привез ему письмо от Кутузова. В письме говорилось, что так как войска отступают на Рязанскую дорогу за Москву, то не угодно ли графу выслать полицейских чиновников, для проведения войск через город. Известие это не было новостью для Растопчина. Не только со вчерашнего свиданья с Кутузовым на Поклонной горе, но и с самого Бородинского сражения, когда все приезжавшие в Москву генералы в один голос говорили, что нельзя дать еще сражения, и когда с разрешения графа каждую ночь уже вывозили казенное имущество и жители до половины повыехали, – граф Растопчин знал, что Москва будет оставлена; но тем не менее известие это, сообщенное в форме простой записки с приказанием от Кутузова и полученное ночью, во время первого сна, удивило и раздражило графа.
Впоследствии, объясняя свою деятельность за это время, граф Растопчин в своих записках несколько раз писал, что у него тогда было две важные цели: De maintenir la tranquillite a Moscou et d'en faire partir les habitants. [Сохранить спокойствие в Москве и выпроводить из нее жителей.] Если допустить эту двоякую цель, всякое действие Растопчина оказывается безукоризненным. Для чего не вывезена московская святыня, оружие, патроны, порох, запасы хлеба, для чего тысячи жителей обмануты тем, что Москву не сдадут, и разорены? – Для того, чтобы соблюсти спокойствие в столице, отвечает объяснение графа Растопчина. Для чего вывозились кипы ненужных бумаг из присутственных мест и шар Леппиха и другие предметы? – Для того, чтобы оставить город пустым, отвечает объяснение графа Растопчина. Стоит только допустить, что что нибудь угрожало народному спокойствию, и всякое действие становится оправданным.
Все ужасы террора основывались только на заботе о народном спокойствии.
На чем же основывался страх графа Растопчина о народном спокойствии в Москве в 1812 году? Какая причина была предполагать в городе склонность к возмущению? Жители уезжали, войска, отступая, наполняли Москву. Почему должен был вследствие этого бунтовать народ?
Не только в Москве, но во всей России при вступлении неприятеля не произошло ничего похожего на возмущение. 1 го, 2 го сентября более десяти тысяч людей оставалось в Москве, и, кроме толпы, собравшейся на дворе главнокомандующего и привлеченной им самим, – ничего не было. Очевидно, что еще менее надо было ожидать волнения в народе, ежели бы после Бородинского сражения, когда оставление Москвы стало очевидно, или, по крайней мере, вероятно, – ежели бы тогда вместо того, чтобы волновать народ раздачей оружия и афишами, Растопчин принял меры к вывозу всей святыни, пороху, зарядов и денег и прямо объявил бы народу, что город оставляется.
Растопчин, пылкий, сангвинический человек, всегда вращавшийся в высших кругах администрации, хотя в с патриотическим чувством, не имел ни малейшего понятия о том народе, которым он думал управлять. С самого начала вступления неприятеля в Смоленск Растопчин в воображении своем составил для себя роль руководителя народного чувства – сердца России. Ему не только казалось (как это кажется каждому администратору), что он управлял внешними действиями жителей Москвы, но ему казалось, что он руководил их настроением посредством своих воззваний и афиш, писанных тем ёрническим языком, который в своей среде презирает народ и которого он не понимает, когда слышит его сверху. Красивая роль руководителя народного чувства так понравилась Растопчину, он так сжился с нею, что необходимость выйти из этой роли, необходимость оставления Москвы без всякого героического эффекта застала его врасплох, и он вдруг потерял из под ног почву, на которой стоял, в решительно не знал, что ему делать. Он хотя и знал, но не верил всею душою до последней минуты в оставление Москвы и ничего не делал с этой целью. Жители выезжали против его желания. Ежели вывозили присутственные места, то только по требованию чиновников, с которыми неохотно соглашался граф. Сам же он был занят только тою ролью, которую он для себя сделал. Как это часто бывает с людьми, одаренными пылким воображением, он знал уже давно, что Москву оставят, но знал только по рассуждению, но всей душой не верил в это, не перенесся воображением в это новое положение.
Вся деятельность его, старательная и энергическая (насколько она была полезна и отражалась на народ – это другой вопрос), вся деятельность его была направлена только на то, чтобы возбудить в жителях то чувство, которое он сам испытывал, – патриотическую ненависть к французам и уверенность в себе.
Но когда событие принимало свои настоящие, исторические размеры, когда оказалось недостаточным только словами выражать свою ненависть к французам, когда нельзя было даже сражением выразить эту ненависть, когда уверенность в себе оказалась бесполезною по отношению к одному вопросу Москвы, когда все население, как один человек, бросая свои имущества, потекло вон из Москвы, показывая этим отрицательным действием всю силу своего народного чувства, – тогда роль, выбранная Растопчиным, оказалась вдруг бессмысленной. Он почувствовал себя вдруг одиноким, слабым и смешным, без почвы под ногами.
Получив, пробужденный от сна, холодную и повелительную записку от Кутузова, Растопчин почувствовал себя тем более раздраженным, чем более он чувствовал себя виновным. В Москве оставалось все то, что именно было поручено ему, все то казенное, что ему должно было вывезти. Вывезти все не было возможности.
«Кто же виноват в этом, кто допустил до этого? – думал он. – Разумеется, не я. У меня все было готово, я держал Москву вот как! И вот до чего они довели дело! Мерзавцы, изменники!» – думал он, не определяя хорошенько того, кто были эти мерзавцы и изменники, но чувствуя необходимость ненавидеть этих кого то изменников, которые были виноваты в том фальшивом и смешном положении, в котором он находился.
Всю эту ночь граф Растопчин отдавал приказания, за которыми со всех сторон Москвы приезжали к нему. Приближенные никогда не видали графа столь мрачным и раздраженным.
«Ваше сиятельство, из вотчинного департамента пришли, от директора за приказаниями… Из консистории, из сената, из университета, из воспитательного дома, викарный прислал… спрашивает… О пожарной команде как прикажете? Из острога смотритель… из желтого дома смотритель…» – всю ночь, не переставая, докладывали графу.
На все эта вопросы граф давал короткие и сердитые ответы, показывавшие, что приказания его теперь не нужны, что все старательно подготовленное им дело теперь испорчено кем то и что этот кто то будет нести всю ответственность за все то, что произойдет теперь.
– Ну, скажи ты этому болвану, – отвечал он на запрос от вотчинного департамента, – чтоб он оставался караулить свои бумаги. Ну что ты спрашиваешь вздор о пожарной команде? Есть лошади – пускай едут во Владимир. Не французам оставлять.
– Ваше сиятельство, приехал надзиратель из сумасшедшего дома, как прикажете?
– Как прикажу? Пускай едут все, вот и всё… А сумасшедших выпустить в городе. Когда у нас сумасшедшие армиями командуют, так этим и бог велел.
На вопрос о колодниках, которые сидели в яме, граф сердито крикнул на смотрителя:
– Что ж, тебе два батальона конвоя дать, которого нет? Пустить их, и всё!
– Ваше сиятельство, есть политические: Мешков, Верещагин.
– Верещагин! Он еще не повешен? – крикнул Растопчин. – Привести его ко мне.


К девяти часам утра, когда войска уже двинулись через Москву, никто больше не приходил спрашивать распоряжений графа. Все, кто мог ехать, ехали сами собой; те, кто оставались, решали сами с собой, что им надо было делать.
Граф велел подавать лошадей, чтобы ехать в Сокольники, и, нахмуренный, желтый и молчаливый, сложив руки, сидел в своем кабинете.
Каждому администратору в спокойное, не бурное время кажется, что только его усилиями движется всо ему подведомственное народонаселение, и в этом сознании своей необходимости каждый администратор чувствует главную награду за свои труды и усилия. Понятно, что до тех пор, пока историческое море спокойно, правителю администратору, с своей утлой лодочкой упирающемуся шестом в корабль народа и самому двигающемуся, должно казаться, что его усилиями двигается корабль, в который он упирается. Но стоит подняться буре, взволноваться морю и двинуться самому кораблю, и тогда уж заблуждение невозможно. Корабль идет своим громадным, независимым ходом, шест не достает до двинувшегося корабля, и правитель вдруг из положения властителя, источника силы, переходит в ничтожного, бесполезного и слабого человека.
Растопчин чувствовал это, и это то раздражало его. Полицеймейстер, которого остановила толпа, вместе с адъютантом, который пришел доложить, что лошади готовы, вошли к графу. Оба были бледны, и полицеймейстер, передав об исполнении своего поручения, сообщил, что на дворе графа стояла огромная толпа народа, желавшая его видеть.
Растопчин, ни слова не отвечая, встал и быстрыми шагами направился в свою роскошную светлую гостиную, подошел к двери балкона, взялся за ручку, оставил ее и перешел к окну, из которого виднее была вся толпа. Высокий малый стоял в передних рядах и с строгим лицом, размахивая рукой, говорил что то. Окровавленный кузнец с мрачным видом стоял подле него. Сквозь закрытые окна слышен был гул голосов.
– Готов экипаж? – сказал Растопчин, отходя от окна.
– Готов, ваше сиятельство, – сказал адъютант.
Растопчин опять подошел к двери балкона.
– Да чего они хотят? – спросил он у полицеймейстера.
– Ваше сиятельство, они говорят, что собрались идти на французов по вашему приказанью, про измену что то кричали. Но буйная толпа, ваше сиятельство. Я насилу уехал. Ваше сиятельство, осмелюсь предложить…
– Извольте идти, я без вас знаю, что делать, – сердито крикнул Растопчин. Он стоял у двери балкона, глядя на толпу. «Вот что они сделали с Россией! Вот что они сделали со мной!» – думал Растопчин, чувствуя поднимающийся в своей душе неудержимый гнев против кого то того, кому можно было приписать причину всего случившегося. Как это часто бывает с горячими людьми, гнев уже владел им, но он искал еще для него предмета. «La voila la populace, la lie du peuple, – думал он, глядя на толпу, – la plebe qu'ils ont soulevee par leur sottise. Il leur faut une victime, [„Вот он, народец, эти подонки народонаселения, плебеи, которых они подняли своею глупостью! Им нужна жертва“.] – пришло ему в голову, глядя на размахивающего рукой высокого малого. И по тому самому это пришло ему в голову, что ему самому нужна была эта жертва, этот предмет для своего гнева.
– Готов экипаж? – в другой раз спросил он.
– Готов, ваше сиятельство. Что прикажете насчет Верещагина? Он ждет у крыльца, – отвечал адъютант.
– А! – вскрикнул Растопчин, как пораженный каким то неожиданным воспоминанием.
И, быстро отворив дверь, он вышел решительными шагами на балкон. Говор вдруг умолк, шапки и картузы снялись, и все глаза поднялись к вышедшему графу.
– Здравствуйте, ребята! – сказал граф быстро и громко. – Спасибо, что пришли. Я сейчас выйду к вам, но прежде всего нам надо управиться с злодеем. Нам надо наказать злодея, от которого погибла Москва. Подождите меня! – И граф так же быстро вернулся в покои, крепко хлопнув дверью.
По толпе пробежал одобрительный ропот удовольствия. «Он, значит, злодеев управит усех! А ты говоришь француз… он тебе всю дистанцию развяжет!» – говорили люди, как будто упрекая друг друга в своем маловерии.
Через несколько минут из парадных дверей поспешно вышел офицер, приказал что то, и драгуны вытянулись. Толпа от балкона жадно подвинулась к крыльцу. Выйдя гневно быстрыми шагами на крыльцо, Растопчин поспешно оглянулся вокруг себя, как бы отыскивая кого то.
– Где он? – сказал граф, и в ту же минуту, как он сказал это, он увидал из за угла дома выходившего между, двух драгун молодого человека с длинной тонкой шеей, с до половины выбритой и заросшей головой. Молодой человек этот был одет в когда то щегольской, крытый синим сукном, потертый лисий тулупчик и в грязные посконные арестантские шаровары, засунутые в нечищеные, стоптанные тонкие сапоги. На тонких, слабых ногах тяжело висели кандалы, затруднявшие нерешительную походку молодого человека.
– А ! – сказал Растопчин, поспешно отворачивая свой взгляд от молодого человека в лисьем тулупчике и указывая на нижнюю ступеньку крыльца. – Поставьте его сюда! – Молодой человек, брянча кандалами, тяжело переступил на указываемую ступеньку, придержав пальцем нажимавший воротник тулупчика, повернул два раза длинной шеей и, вздохнув, покорным жестом сложил перед животом тонкие, нерабочие руки.
Несколько секунд, пока молодой человек устанавливался на ступеньке, продолжалось молчание. Только в задних рядах сдавливающихся к одному месту людей слышались кряхтенье, стоны, толчки и топот переставляемых ног.
Растопчин, ожидая того, чтобы он остановился на указанном месте, хмурясь потирал рукою лицо.
– Ребята! – сказал Растопчин металлически звонким голосом, – этот человек, Верещагин – тот самый мерзавец, от которого погибла Москва.
Молодой человек в лисьем тулупчике стоял в покорной позе, сложив кисти рук вместе перед животом и немного согнувшись. Исхудалое, с безнадежным выражением, изуродованное бритою головой молодое лицо его было опущено вниз. При первых словах графа он медленно поднял голову и поглядел снизу на графа, как бы желая что то сказать ему или хоть встретить его взгляд. Но Растопчин не смотрел на него. На длинной тонкой шее молодого человека, как веревка, напружилась и посинела жила за ухом, и вдруг покраснело лицо.
Все глаза были устремлены на него. Он посмотрел на толпу, и, как бы обнадеженный тем выражением, которое он прочел на лицах людей, он печально и робко улыбнулся и, опять опустив голову, поправился ногами на ступеньке.
– Он изменил своему царю и отечеству, он передался Бонапарту, он один из всех русских осрамил имя русского, и от него погибает Москва, – говорил Растопчин ровным, резким голосом; но вдруг быстро взглянул вниз на Верещагина, продолжавшего стоять в той же покорной позе. Как будто взгляд этот взорвал его, он, подняв руку, закричал почти, обращаясь к народу: – Своим судом расправляйтесь с ним! отдаю его вам!
Народ молчал и только все теснее и теснее нажимал друг на друга. Держать друг друга, дышать в этой зараженной духоте, не иметь силы пошевелиться и ждать чего то неизвестного, непонятного и страшного становилось невыносимо. Люди, стоявшие в передних рядах, видевшие и слышавшие все то, что происходило перед ними, все с испуганно широко раскрытыми глазами и разинутыми ртами, напрягая все свои силы, удерживали на своих спинах напор задних.
– Бей его!.. Пускай погибнет изменник и не срамит имя русского! – закричал Растопчин. – Руби! Я приказываю! – Услыхав не слова, но гневные звуки голоса Растопчина, толпа застонала и надвинулась, но опять остановилась.
– Граф!.. – проговорил среди опять наступившей минутной тишины робкий и вместе театральный голос Верещагина. – Граф, один бог над нами… – сказал Верещагин, подняв голову, и опять налилась кровью толстая жила на его тонкой шее, и краска быстро выступила и сбежала с его лица. Он не договорил того, что хотел сказать.
– Руби его! Я приказываю!.. – прокричал Растопчин, вдруг побледнев так же, как Верещагин.
– Сабли вон! – крикнул офицер драгунам, сам вынимая саблю.
Другая еще сильнейшая волна взмыла по народу, и, добежав до передних рядов, волна эта сдвинула переднии, шатая, поднесла к самым ступеням крыльца. Высокий малый, с окаменелым выражением лица и с остановившейся поднятой рукой, стоял рядом с Верещагиным.
– Руби! – прошептал почти офицер драгунам, и один из солдат вдруг с исказившимся злобой лицом ударил Верещагина тупым палашом по голове.
«А!» – коротко и удивленно вскрикнул Верещагин, испуганно оглядываясь и как будто не понимая, зачем это было с ним сделано. Такой же стон удивления и ужаса пробежал по толпе.
«О господи!» – послышалось чье то печальное восклицание.
Но вслед за восклицанием удивления, вырвавшимся У Верещагина, он жалобно вскрикнул от боли, и этот крик погубил его. Та натянутая до высшей степени преграда человеческого чувства, которая держала еще толпу, прорвалось мгновенно. Преступление было начато, необходимо было довершить его. Жалобный стон упрека был заглушен грозным и гневным ревом толпы. Как последний седьмой вал, разбивающий корабли, взмыла из задних рядов эта последняя неудержимая волна, донеслась до передних, сбила их и поглотила все. Ударивший драгун хотел повторить свой удар. Верещагин с криком ужаса, заслонясь руками, бросился к народу. Высокий малый, на которого он наткнулся, вцепился руками в тонкую шею Верещагина и с диким криком, с ним вместе, упал под ноги навалившегося ревущего народа.
Одни били и рвали Верещагина, другие высокого малого. И крики задавленных людей и тех, которые старались спасти высокого малого, только возбуждали ярость толпы. Долго драгуны не могли освободить окровавленного, до полусмерти избитого фабричного. И долго, несмотря на всю горячечную поспешность, с которою толпа старалась довершить раз начатое дело, те люди, которые били, душили и рвали Верещагина, не могли убить его; но толпа давила их со всех сторон, с ними в середине, как одна масса, колыхалась из стороны в сторону и не давала им возможности ни добить, ни бросить его.
«Топором то бей, что ли?.. задавили… Изменщик, Христа продал!.. жив… живущ… по делам вору мука. Запором то!.. Али жив?»
Только когда уже перестала бороться жертва и вскрики ее заменились равномерным протяжным хрипеньем, толпа стала торопливо перемещаться около лежащего, окровавленного трупа. Каждый подходил, взглядывал на то, что было сделано, и с ужасом, упреком и удивлением теснился назад.
«О господи, народ то что зверь, где же живому быть!» – слышалось в толпе. – И малый то молодой… должно, из купцов, то то народ!.. сказывают, не тот… как же не тот… О господи… Другого избили, говорят, чуть жив… Эх, народ… Кто греха не боится… – говорили теперь те же люди, с болезненно жалостным выражением глядя на мертвое тело с посиневшим, измазанным кровью и пылью лицом и с разрубленной длинной тонкой шеей.
Полицейский старательный чиновник, найдя неприличным присутствие трупа на дворе его сиятельства, приказал драгунам вытащить тело на улицу. Два драгуна взялись за изуродованные ноги и поволокли тело. Окровавленная, измазанная в пыли, мертвая бритая голова на длинной шее, подворачиваясь, волочилась по земле. Народ жался прочь от трупа.
В то время как Верещагин упал и толпа с диким ревом стеснилась и заколыхалась над ним, Растопчин вдруг побледнел, и вместо того чтобы идти к заднему крыльцу, у которого ждали его лошади, он, сам не зная куда и зачем, опустив голову, быстрыми шагами пошел по коридору, ведущему в комнаты нижнего этажа. Лицо графа было бледно, и он не мог остановить трясущуюся, как в лихорадке, нижнюю челюсть.
– Ваше сиятельство, сюда… куда изволите?.. сюда пожалуйте, – проговорил сзади его дрожащий, испуганный голос. Граф Растопчин не в силах был ничего отвечать и, послушно повернувшись, пошел туда, куда ему указывали. У заднего крыльца стояла коляска. Далекий гул ревущей толпы слышался и здесь. Граф Растопчин торопливо сел в коляску и велел ехать в свой загородный дом в Сокольниках. Выехав на Мясницкую и не слыша больше криков толпы, граф стал раскаиваться. Он с неудовольствием вспомнил теперь волнение и испуг, которые он выказал перед своими подчиненными. «La populace est terrible, elle est hideuse, – думал он по французски. – Ils sont сошше les loups qu'on ne peut apaiser qu'avec de la chair. [Народная толпа страшна, она отвратительна. Они как волки: их ничем не удовлетворишь, кроме мяса.] „Граф! один бог над нами!“ – вдруг вспомнились ему слова Верещагина, и неприятное чувство холода пробежало по спине графа Растопчина. Но чувство это было мгновенно, и граф Растопчин презрительно улыбнулся сам над собою. „J'avais d'autres devoirs, – подумал он. – Il fallait apaiser le peuple. Bien d'autres victimes ont peri et perissent pour le bien publique“, [У меня были другие обязанности. Следовало удовлетворить народ. Много других жертв погибло и гибнет для общественного блага.] – и он стал думать о тех общих обязанностях, которые он имел в отношении своего семейства, своей (порученной ему) столице и о самом себе, – не как о Федоре Васильевиче Растопчине (он полагал, что Федор Васильевич Растопчин жертвует собою для bien publique [общественного блага]), но о себе как о главнокомандующем, о представителе власти и уполномоченном царя. „Ежели бы я был только Федор Васильевич, ma ligne de conduite aurait ete tout autrement tracee, [путь мой был бы совсем иначе начертан,] но я должен был сохранить и жизнь и достоинство главнокомандующего“.
Слегка покачиваясь на мягких рессорах экипажа и не слыша более страшных звуков толпы, Растопчин физически успокоился, и, как это всегда бывает, одновременно с физическим успокоением ум подделал для него и причины нравственного успокоения. Мысль, успокоившая Растопчина, была не новая. С тех пор как существует мир и люди убивают друг друга, никогда ни один человек не совершил преступления над себе подобным, не успокоивая себя этой самой мыслью. Мысль эта есть le bien publique [общественное благо], предполагаемое благо других людей.
Для человека, не одержимого страстью, благо это никогда не известно; но человек, совершающий преступление, всегда верно знает, в чем состоит это благо. И Растопчин теперь знал это.
Он не только в рассуждениях своих не упрекал себя в сделанном им поступке, но находил причины самодовольства в том, что он так удачно умел воспользоваться этим a propos [удобным случаем] – наказать преступника и вместе с тем успокоить толпу.
«Верещагин был судим и приговорен к смертной казни, – думал Растопчин (хотя Верещагин сенатом был только приговорен к каторжной работе). – Он был предатель и изменник; я не мог оставить его безнаказанным, и потом je faisais d'une pierre deux coups [одним камнем делал два удара]; я для успокоения отдавал жертву народу и казнил злодея».
Приехав в свой загородный дом и занявшись домашними распоряжениями, граф совершенно успокоился.
Через полчаса граф ехал на быстрых лошадях через Сокольничье поле, уже не вспоминая о том, что было, и думая и соображая только о том, что будет. Он ехал теперь к Яузскому мосту, где, ему сказали, был Кутузов. Граф Растопчин готовил в своем воображении те гневные в колкие упреки, которые он выскажет Кутузову за его обман. Он даст почувствовать этой старой придворной лисице, что ответственность за все несчастия, имеющие произойти от оставления столицы, от погибели России (как думал Растопчин), ляжет на одну его выжившую из ума старую голову. Обдумывая вперед то, что он скажет ему, Растопчин гневно поворачивался в коляске и сердито оглядывался по сторонам.
Сокольничье поле было пустынно. Только в конце его, у богадельни и желтого дома, виднелась кучки людей в белых одеждах и несколько одиноких, таких же людей, которые шли по полю, что то крича и размахивая руками.
Один вз них бежал наперерез коляске графа Растопчина. И сам граф Растопчин, и его кучер, и драгуны, все смотрели с смутным чувством ужаса и любопытства на этих выпущенных сумасшедших и в особенности на того, который подбегал к вим.
Шатаясь на своих длинных худых ногах, в развевающемся халате, сумасшедший этот стремительно бежал, не спуская глаз с Растопчина, крича ему что то хриплым голосом и делая знаки, чтобы он остановился. Обросшее неровными клочками бороды, сумрачное и торжественное лицо сумасшедшего было худо и желто. Черные агатовые зрачки его бегали низко и тревожно по шафранно желтым белкам.
– Стой! Остановись! Я говорю! – вскрикивал он пронзительно и опять что то, задыхаясь, кричал с внушительными интонациями в жестами.
Он поравнялся с коляской и бежал с ней рядом.
– Трижды убили меня, трижды воскресал из мертвых. Они побили каменьями, распяли меня… Я воскресну… воскресну… воскресну. Растерзали мое тело. Царствие божие разрушится… Трижды разрушу и трижды воздвигну его, – кричал он, все возвышая и возвышая голос. Граф Растопчин вдруг побледнел так, как он побледнел тогда, когда толпа бросилась на Верещагина. Он отвернулся.
– Пош… пошел скорее! – крикнул он на кучера дрожащим голосом.
Коляска помчалась во все ноги лошадей; но долго еще позади себя граф Растопчин слышал отдаляющийся безумный, отчаянный крик, а перед глазами видел одно удивленно испуганное, окровавленное лицо изменника в меховом тулупчике.
Как ни свежо было это воспоминание, Растопчин чувствовал теперь, что оно глубоко, до крови, врезалось в его сердце. Он ясно чувствовал теперь, что кровавый след этого воспоминания никогда не заживет, но что, напротив, чем дальше, тем злее, мучительнее будет жить до конца жизни это страшное воспоминание в его сердце. Он слышал, ему казалось теперь, звуки своих слов:
«Руби его, вы головой ответите мне!» – «Зачем я сказал эти слова! Как то нечаянно сказал… Я мог не сказать их (думал он): тогда ничего бы не было». Он видел испуганное и потом вдруг ожесточившееся лицо ударившего драгуна и взгляд молчаливого, робкого упрека, который бросил на него этот мальчик в лисьем тулупе… «Но я не для себя сделал это. Я должен был поступить так. La plebe, le traitre… le bien publique», [Чернь, злодей… общественное благо.] – думал он.
У Яузского моста все еще теснилось войско. Было жарко. Кутузов, нахмуренный, унылый, сидел на лавке около моста и плетью играл по песку, когда с шумом подскакала к нему коляска. Человек в генеральском мундире, в шляпе с плюмажем, с бегающими не то гневными, не то испуганными глазами подошел к Кутузову и стал по французски говорить ему что то. Это был граф Растопчин. Он говорил Кутузову, что явился сюда, потому что Москвы и столицы нет больше и есть одна армия.
– Было бы другое, ежели бы ваша светлость не сказали мне, что вы не сдадите Москвы, не давши еще сражения: всего этого не было бы! – сказал он.
Кутузов глядел на Растопчина и, как будто не понимая значения обращенных к нему слов, старательно усиливался прочесть что то особенное, написанное в эту минуту на лице говорившего с ним человека. Растопчин, смутившись, замолчал. Кутузов слегка покачал головой и, не спуская испытующего взгляда с лица Растопчина, тихо проговорил:
– Да, я не отдам Москвы, не дав сражения.
Думал ли Кутузов совершенно о другом, говоря эти слова, или нарочно, зная их бессмысленность, сказал их, но граф Растопчин ничего не ответил и поспешно отошел от Кутузова. И странное дело! Главнокомандующий Москвы, гордый граф Растопчин, взяв в руки нагайку, подошел к мосту и стал с криком разгонять столпившиеся повозки.


В четвертом часу пополудни войска Мюрата вступали в Москву. Впереди ехал отряд виртембергских гусар, позади верхом, с большой свитой, ехал сам неаполитанский король.
Около середины Арбата, близ Николы Явленного, Мюрат остановился, ожидая известия от передового отряда о том, в каком положении находилась городская крепость «le Kremlin».
Вокруг Мюрата собралась небольшая кучка людей из остававшихся в Москве жителей. Все с робким недоумением смотрели на странного, изукрашенного перьями и золотом длинноволосого начальника.
– Что ж, это сам, что ли, царь ихний? Ничево! – слышались тихие голоса.
Переводчик подъехал к кучке народа.
– Шапку то сними… шапку то, – заговорили в толпе, обращаясь друг к другу. Переводчик обратился к одному старому дворнику и спросил, далеко ли до Кремля? Дворник, прислушиваясь с недоумением к чуждому ему польскому акценту и не признавая звуков говора переводчика за русскую речь, не понимал, что ему говорили, и прятался за других.
Мюрат подвинулся к переводчику в велел спросить, где русские войска. Один из русских людей понял, чего у него спрашивали, и несколько голосов вдруг стали отвечать переводчику. Французский офицер из передового отряда подъехал к Мюрату и доложил, что ворота в крепость заделаны и что, вероятно, там засада.
– Хорошо, – сказал Мюрат и, обратившись к одному из господ своей свиты, приказал выдвинуть четыре легких орудия и обстрелять ворота.
Артиллерия на рысях выехала из за колонны, шедшей за Мюратом, и поехала по Арбату. Спустившись до конца Вздвиженки, артиллерия остановилась и выстроилась на площади. Несколько французских офицеров распоряжались пушками, расстанавливая их, и смотрели в Кремль в зрительную трубу.
В Кремле раздавался благовест к вечерне, и этот звон смущал французов. Они предполагали, что это был призыв к оружию. Несколько человек пехотных солдат побежали к Кутафьевским воротам. В воротах лежали бревна и тесовые щиты. Два ружейные выстрела раздались из под ворот, как только офицер с командой стал подбегать к ним. Генерал, стоявший у пушек, крикнул офицеру командные слова, и офицер с солдатами побежал назад.
Послышалось еще три выстрела из ворот.
Один выстрел задел в ногу французского солдата, и странный крик немногих голосов послышался из за щитов. На лицах французского генерала, офицеров и солдат одновременно, как по команде, прежнее выражение веселости и спокойствия заменилось упорным, сосредоточенным выражением готовности на борьбу и страдания. Для них всех, начиная от маршала и до последнего солдата, это место не было Вздвиженка, Моховая, Кутафья и Троицкие ворота, а это была новая местность нового поля, вероятно, кровопролитного сражения. И все приготовились к этому сражению. Крики из ворот затихли. Орудия были выдвинуты. Артиллеристы сдули нагоревшие пальники. Офицер скомандовал «feu!» [пали!], и два свистящие звука жестянок раздались один за другим. Картечные пули затрещали по камню ворот, бревнам и щитам; и два облака дыма заколебались на площади.
Несколько мгновений после того, как затихли перекаты выстрелов по каменному Кремлю, странный звук послышался над головами французов. Огромная стая галок поднялась над стенами и, каркая и шумя тысячами крыл, закружилась в воздухе. Вместе с этим звуком раздался человеческий одинокий крик в воротах, и из за дыма появилась фигура человека без шапки, в кафтане. Держа ружье, он целился во французов. Feu! – повторил артиллерийский офицер, и в одно и то же время раздались один ружейный и два орудийных выстрела. Дым опять закрыл ворота.
За щитами больше ничего не шевелилось, и пехотные французские солдаты с офицерами пошли к воротам. В воротах лежало три раненых и четыре убитых человека. Два человека в кафтанах убегали низом, вдоль стен, к Знаменке.
– Enlevez moi ca, [Уберите это,] – сказал офицер, указывая на бревна и трупы; и французы, добив раненых, перебросили трупы вниз за ограду. Кто были эти люди, никто не знал. «Enlevez moi ca», – сказано только про них, и их выбросили и прибрали потом, чтобы они не воняли. Один Тьер посвятил их памяти несколько красноречивых строк: «Ces miserables avaient envahi la citadelle sacree, s'etaient empares des fusils de l'arsenal, et tiraient (ces miserables) sur les Francais. On en sabra quelques'uns et on purgea le Kremlin de leur presence. [Эти несчастные наполнили священную крепость, овладели ружьями арсенала и стреляли во французов. Некоторых из них порубили саблями, и очистили Кремль от их присутствия.]
Мюрату было доложено, что путь расчищен. Французы вошли в ворота и стали размещаться лагерем на Сенатской площади. Солдаты выкидывали стулья из окон сената на площадь и раскладывали огни.
Другие отряды проходили через Кремль и размещались по Маросейке, Лубянке, Покровке. Третьи размещались по Вздвиженке, Знаменке, Никольской, Тверской. Везде, не находя хозяев, французы размещались не как в городе на квартирах, а как в лагере, который расположен в городе.
Хотя и оборванные, голодные, измученные и уменьшенные до 1/3 части своей прежней численности, французские солдаты вступили в Москву еще в стройном порядке. Это было измученное, истощенное, но еще боевое и грозное войско. Но это было войско только до той минуты, пока солдаты этого войска не разошлись по квартирам. Как только люди полков стали расходиться по пустым и богатым домам, так навсегда уничтожалось войско и образовались не жители и не солдаты, а что то среднее, называемое мародерами. Когда, через пять недель, те же самые люди вышли из Москвы, они уже не составляли более войска. Это была толпа мародеров, из которых каждый вез или нес с собой кучу вещей, которые ему казались ценны и нужны. Цель каждого из этих людей при выходе из Москвы не состояла, как прежде, в том, чтобы завоевать, а только в том, чтобы удержать приобретенное. Подобно той обезьяне, которая, запустив руку в узкое горло кувшина и захватив горсть орехов, не разжимает кулака, чтобы не потерять схваченного, и этим губит себя, французы, при выходе из Москвы, очевидно, должны были погибнуть вследствие того, что они тащили с собой награбленное, но бросить это награбленное им было так же невозможно, как невозможно обезьяне разжать горсть с орехами. Через десять минут после вступления каждого французского полка в какой нибудь квартал Москвы, не оставалось ни одного солдата и офицера. В окнах домов видны были люди в шинелях и штиблетах, смеясь прохаживающиеся по комнатам; в погребах, в подвалах такие же люди хозяйничали с провизией; на дворах такие же люди отпирали или отбивали ворота сараев и конюшен; в кухнях раскладывали огни, с засученными руками пекли, месили и варили, пугали, смешили и ласкали женщин и детей. И этих людей везде, и по лавкам и по домам, было много; но войска уже не было.
В тот же день приказ за приказом отдавались французскими начальниками о том, чтобы запретить войскам расходиться по городу, строго запретить насилия жителей и мародерство, о том, чтобы нынче же вечером сделать общую перекличку; но, несмотря ни на какие меры. люди, прежде составлявшие войско, расплывались по богатому, обильному удобствами и запасами, пустому городу. Как голодное стадо идет в куче по голому полю, но тотчас же неудержимо разбредается, как только нападает на богатые пастбища, так же неудержимо разбредалось и войско по богатому городу.
Жителей в Москве не было, и солдаты, как вода в песок, всачивались в нее и неудержимой звездой расплывались во все стороны от Кремля, в который они вошли прежде всего. Солдаты кавалеристы, входя в оставленный со всем добром купеческий дом и находя стойла не только для своих лошадей, но и лишние, все таки шли рядом занимать другой дом, который им казался лучше. Многие занимали несколько домов, надписывая мелом, кем он занят, и спорили и даже дрались с другими командами. Не успев поместиться еще, солдаты бежали на улицу осматривать город и, по слуху о том, что все брошено, стремились туда, где можно было забрать даром ценные вещи. Начальники ходили останавливать солдат и сами вовлекались невольно в те же действия. В Каретном ряду оставались лавки с экипажами, и генералы толпились там, выбирая себе коляски и кареты. Остававшиеся жители приглашали к себе начальников, надеясь тем обеспечиться от грабежа. Богатств было пропасть, и конца им не видно было; везде, кругом того места, которое заняли французы, были еще неизведанные, незанятые места, в которых, как казалось французам, было еще больше богатств. И Москва все дальше и дальше всасывала их в себя. Точно, как вследствие того, что нальется вода на сухую землю, исчезает вода и сухая земля; точно так же вследствие того, что голодное войско вошло в обильный, пустой город, уничтожилось войско, и уничтожился обильный город; и сделалась грязь, сделались пожары и мародерство.

Французы приписывали пожар Москвы au patriotisme feroce de Rastopchine [дикому патриотизму Растопчина]; русские – изуверству французов. В сущности же, причин пожара Москвы в том смысле, чтобы отнести пожар этот на ответственность одного или несколько лиц, таких причин не было и не могло быть. Москва сгорела вследствие того, что она была поставлена в такие условия, при которых всякий деревянный город должен сгореть, независимо от того, имеются ли или не имеются в городе сто тридцать плохих пожарных труб. Москва должна была сгореть вследствие того, что из нее выехали жители, и так же неизбежно, как должна загореться куча стружек, на которую в продолжение нескольких дней будут сыпаться искры огня. Деревянный город, в котором при жителях владельцах домов и при полиции бывают летом почти каждый день пожары, не может не сгореть, когда в нем нет жителей, а живут войска, курящие трубки, раскладывающие костры на Сенатской площади из сенатских стульев и варящие себе есть два раза в день. Стоит в мирное время войскам расположиться на квартирах по деревням в известной местности, и количество пожаров в этой местности тотчас увеличивается. В какой же степени должна увеличиться вероятность пожаров в пустом деревянном городе, в котором расположится чужое войско? Le patriotisme feroce de Rastopchine и изуверство французов тут ни в чем не виноваты. Москва загорелась от трубок, от кухонь, от костров, от неряшливости неприятельских солдат, жителей – не хозяев домов. Ежели и были поджоги (что весьма сомнительно, потому что поджигать никому не было никакой причины, а, во всяком случае, хлопотливо и опасно), то поджоги нельзя принять за причину, так как без поджогов было бы то же самое.
Как ни лестно было французам обвинять зверство Растопчина и русским обвинять злодея Бонапарта или потом влагать героический факел в руки своего народа, нельзя не видеть, что такой непосредственной причины пожара не могло быть, потому что Москва должна была сгореть, как должна сгореть каждая деревня, фабрика, всякий дом, из которого выйдут хозяева и в который пустят хозяйничать и варить себе кашу чужих людей. Москва сожжена жителями, это правда; но не теми жителями, которые оставались в ней, а теми, которые выехали из нее. Москва, занятая неприятелем, не осталась цела, как Берлин, Вена и другие города, только вследствие того, что жители ее не подносили хлеба соли и ключей французам, а выехали из нее.


Расходившееся звездой по Москве всачивание французов в день 2 го сентября достигло квартала, в котором жил теперь Пьер, только к вечеру.
Пьер находился после двух последних, уединенно и необычайно проведенных дней в состоянии, близком к сумасшествию. Всем существом его овладела одна неотвязная мысль. Он сам не знал, как и когда, но мысль эта овладела им теперь так, что он ничего не помнил из прошедшего, ничего не понимал из настоящего; и все, что он видел и слышал, происходило перед ним как во сне.
Пьер ушел из своего дома только для того, чтобы избавиться от сложной путаницы требований жизни, охватившей его, и которую он, в тогдашнем состоянии, но в силах был распутать. Он поехал на квартиру Иосифа Алексеевича под предлогом разбора книг и бумаг покойного только потому, что он искал успокоения от жизненной тревоги, – а с воспоминанием об Иосифе Алексеевиче связывался в его душе мир вечных, спокойных и торжественных мыслей, совершенно противоположных тревожной путанице, в которую он чувствовал себя втягиваемым. Он искал тихого убежища и действительно нашел его в кабинете Иосифа Алексеевича. Когда он, в мертвой тишине кабинета, сел, облокотившись на руки, над запыленным письменным столом покойника, в его воображении спокойно и значительно, одно за другим, стали представляться воспоминания последних дней, в особенности Бородинского сражения и того неопределимого для него ощущения своей ничтожности и лживости в сравнении с правдой, простотой и силой того разряда людей, которые отпечатались у него в душе под названием они. Когда Герасим разбудил его от его задумчивости, Пьеру пришла мысль о том, что он примет участие в предполагаемой – как он знал – народной защите Москвы. И с этой целью он тотчас же попросил Герасима достать ему кафтан и пистолет и объявил ему свое намерение, скрывая свое имя, остаться в доме Иосифа Алексеевича. Потом, в продолжение первого уединенно и праздно проведенного дня (Пьер несколько раз пытался и не мог остановить своего внимания на масонских рукописях), ему несколько раз смутно представлялось и прежде приходившая мысль о кабалистическом значении своего имени в связи с именем Бонапарта; но мысль эта о том, что ему, l'Russe Besuhof, предназначено положить предел власти зверя, приходила ему еще только как одно из мечтаний, которые беспричинно и бесследно пробегают в воображении.
Когда, купив кафтан (с целью только участвовать в народной защите Москвы), Пьер встретил Ростовых и Наташа сказала ему: «Вы остаетесь? Ах, как это хорошо!» – в голове его мелькнула мысль, что действительно хорошо бы было, даже ежели бы и взяли Москву, ему остаться в ней и исполнить то, что ему предопределено.
На другой день он, с одною мыслию не жалеть себя и не отставать ни в чем от них, ходил с народом за Трехгорную заставу. Но когда он вернулся домой, убедившись, что Москву защищать не будут, он вдруг почувствовал, что то, что ему прежде представлялось только возможностью, теперь сделалось необходимостью и неизбежностью. Он должен был, скрывая свое имя, остаться в Москве, встретить Наполеона и убить его с тем, чтобы или погибнуть, или прекратить несчастье всей Европы, происходившее, по мнению Пьера, от одного Наполеона.
Пьер знал все подробности покушении немецкого студента на жизнь Бонапарта в Вене в 1809 м году и знал то, что студент этот был расстрелян. И та опасность, которой он подвергал свою жизнь при исполнении своего намерения, еще сильнее возбуждала его.
Два одинаково сильные чувства неотразимо привлекали Пьера к его намерению. Первое было чувство потребности жертвы и страдания при сознании общего несчастия, то чувство, вследствие которого он 25 го поехал в Можайск и заехал в самый пыл сражения, теперь убежал из своего дома и, вместо привычной роскоши и удобств жизни, спал, не раздеваясь, на жестком диване и ел одну пищу с Герасимом; другое – было то неопределенное, исключительно русское чувство презрения ко всему условному, искусственному, человеческому, ко всему тому, что считается большинством людей высшим благом мира. В первый раз Пьер испытал это странное и обаятельное чувство в Слободском дворце, когда он вдруг почувствовал, что и богатство, и власть, и жизнь, все, что с таким старанием устроивают и берегут люди, – все это ежели и стоит чего нибудь, то только по тому наслаждению, с которым все это можно бросить.
Это было то чувство, вследствие которого охотник рекрут пропивает последнюю копейку, запивший человек перебивает зеркала и стекла без всякой видимой причины и зная, что это будет стоить ему его последних денег; то чувство, вследствие которого человек, совершая (в пошлом смысле) безумные дела, как бы пробует свою личную власть и силу, заявляя присутствие высшего, стоящего вне человеческих условий, суда над жизнью.
С самого того дня, как Пьер в первый раз испытал это чувство в Слободском дворце, он непрестанно находился под его влиянием, но теперь только нашел ему полное удовлетворение. Кроме того, в настоящую минуту Пьера поддерживало в его намерении и лишало возможности отречься от него то, что уже было им сделано на этом пути. И его бегство из дома, и его кафтан, и пистолет, и его заявление Ростовым, что он остается в Москве, – все потеряло бы не только смысл, но все это было бы презренно и смешно (к чему Пьер был чувствителен), ежели бы он после всего этого, так же как и другие, уехал из Москвы.
Физическое состояние Пьера, как и всегда это бывает, совпадало с нравственным. Непривычная грубая пища, водка, которую он пил эти дни, отсутствие вина и сигар, грязное, неперемененное белье, наполовину бессонные две ночи, проведенные на коротком диване без постели, – все это поддерживало Пьера в состоянии раздражения, близком к помешательству.

Был уже второй час после полудня. Французы уже вступили в Москву. Пьер знал это, но, вместо того чтобы действовать, он думал только о своем предприятии, перебирая все его малейшие будущие подробности. Пьер в своих мечтаниях не представлял себе живо ни самого процесса нанесения удара, ни смерти Наполеона, но с необыкновенною яркостью и с грустным наслаждением представлял себе свою погибель и свое геройское мужество.
«Да, один за всех, я должен совершить или погибнуть! – думал он. – Да, я подойду… и потом вдруг… Пистолетом или кинжалом? – думал Пьер. – Впрочем, все равно. Не я, а рука провидения казнит тебя, скажу я (думал Пьер слова, которые он произнесет, убивая Наполеона). Ну что ж, берите, казните меня», – говорил дальше сам себе Пьер, с грустным, но твердым выражением на лице, опуская голову.
В то время как Пьер, стоя посередине комнаты, рассуждал с собой таким образом, дверь кабинета отворилась, и на пороге показалась совершенно изменившаяся фигура всегда прежде робкого Макара Алексеевича. Халат его был распахнут. Лицо было красно и безобразно. Он, очевидно, был пьян. Увидав Пьера, он смутился в первую минуту, но, заметив смущение и на лице Пьера, тотчас ободрился и шатающимися тонкими ногами вышел на середину комнаты.
– Они оробели, – сказал он хриплым, доверчивым голосом. – Я говорю: не сдамся, я говорю… так ли, господин? – Он задумался и вдруг, увидав пистолет на столе, неожиданно быстро схватил его и выбежал в коридор.
Герасим и дворник, шедшие следом за Макар Алексеичем, остановили его в сенях и стали отнимать пистолет. Пьер, выйдя в коридор, с жалостью и отвращением смотрел на этого полусумасшедшего старика. Макар Алексеич, морщась от усилий, удерживал пистолет и кричал хриплый голосом, видимо, себе воображая что то торжественное.
– К оружию! На абордаж! Врешь, не отнимешь! – кричал он.
– Будет, пожалуйста, будет. Сделайте милость, пожалуйста, оставьте. Ну, пожалуйста, барин… – говорил Герасим, осторожно за локти стараясь поворотить Макар Алексеича к двери.
– Ты кто? Бонапарт!.. – кричал Макар Алексеич.
– Это нехорошо, сударь. Вы пожалуйте в комнаты, вы отдохните. Пожалуйте пистолетик.
– Прочь, раб презренный! Не прикасайся! Видел? – кричал Макар Алексеич, потрясая пистолетом. – На абордаж!
– Берись, – шепнул Герасим дворнику.
Макара Алексеича схватили за руки и потащили к двери.
Сени наполнились безобразными звуками возни и пьяными хрипящими звуками запыхавшегося голоса.
Вдруг новый, пронзительный женский крик раздался от крыльца, и кухарка вбежала в сени.
– Они! Батюшки родимые!.. Ей богу, они. Четверо, конные!.. – кричала она.
Герасим и дворник выпустили из рук Макар Алексеича, и в затихшем коридоре ясно послышался стук нескольких рук во входную дверь.


Пьер, решивший сам с собою, что ему до исполнения своего намерения не надо было открывать ни своего звания, ни знания французского языка, стоял в полураскрытых дверях коридора, намереваясь тотчас же скрыться, как скоро войдут французы. Но французы вошли, и Пьер все не отходил от двери: непреодолимое любопытство удерживало его.
Их было двое. Один – офицер, высокий, бравый и красивый мужчина, другой – очевидно, солдат или денщик, приземистый, худой загорелый человек с ввалившимися щеками и тупым выражением лица. Офицер, опираясь на палку и прихрамывая, шел впереди. Сделав несколько шагов, офицер, как бы решив сам с собою, что квартира эта хороша, остановился, обернулся назад к стоявшим в дверях солдатам и громким начальническим голосом крикнул им, чтобы они вводили лошадей. Окончив это дело, офицер молодецким жестом, высоко подняв локоть руки, расправил усы и дотронулся рукой до шляпы.
– Bonjour la compagnie! [Почтение всей компании!] – весело проговорил он, улыбаясь и оглядываясь вокруг себя. Никто ничего не отвечал.
– Vous etes le bourgeois? [Вы хозяин?] – обратился офицер к Герасиму.
Герасим испуганно вопросительно смотрел на офицера.
– Quartire, quartire, logement, – сказал офицер, сверху вниз, с снисходительной и добродушной улыбкой глядя на маленького человека. – Les Francais sont de bons enfants. Que diable! Voyons! Ne nous fachons pas, mon vieux, [Квартир, квартир… Французы добрые ребята. Черт возьми, не будем ссориться, дедушка.] – прибавил он, трепля по плечу испуганного и молчаливого Герасима.
– A ca! Dites donc, on ne parle donc pas francais dans cette boutique? [Что ж, неужели и тут никто не говорит по французски?] – прибавил он, оглядываясь кругом и встречаясь глазами с Пьером. Пьер отстранился от двери.
Офицер опять обратился к Герасиму. Он требовал, чтобы Герасим показал ему комнаты в доме.
– Барин нету – не понимай… моя ваш… – говорил Герасим, стараясь делать свои слова понятнее тем, что он их говорил навыворот.
Французский офицер, улыбаясь, развел руками перед носом Герасима, давая чувствовать, что и он не понимает его, и, прихрамывая, пошел к двери, у которой стоял Пьер. Пьер хотел отойти, чтобы скрыться от него, но в это самое время он увидал из отворившейся двери кухни высунувшегося Макара Алексеича с пистолетом в руках. С хитростью безумного Макар Алексеич оглядел француза и, приподняв пистолет, прицелился.
– На абордаж!!! – закричал пьяный, нажимая спуск пистолета. Французский офицер обернулся на крик, и в то же мгновенье Пьер бросился на пьяного. В то время как Пьер схватил и приподнял пистолет, Макар Алексеич попал, наконец, пальцем на спуск, и раздался оглушивший и обдавший всех пороховым дымом выстрел. Француз побледнел и бросился назад к двери.
Забывший свое намерение не открывать своего знания французского языка, Пьер, вырвав пистолет и бросив его, подбежал к офицеру и по французски заговорил с ним.
– Vous n'etes pas blesse? [Вы не ранены?] – сказал он.
– Je crois que non, – отвечал офицер, ощупывая себя, – mais je l'ai manque belle cette fois ci, – прибавил он, указывая на отбившуюся штукатурку в стене. – Quel est cet homme? [Кажется, нет… но на этот раз близко было. Кто этот человек?] – строго взглянув на Пьера, сказал офицер.
– Ah, je suis vraiment au desespoir de ce qui vient d'arriver, [Ах, я, право, в отчаянии от того, что случилось,] – быстро говорил Пьер, совершенно забыв свою роль. – C'est un fou, un malheureux qui ne savait pas ce qu'il faisait. [Это несчастный сумасшедший, который не знал, что делал.]
Офицер подошел к Макару Алексеичу и схватил его за ворот.
Макар Алексеич, распустив губы, как бы засыпая, качался, прислонившись к стене.