Бронте, Энн

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Энн Бронте
Anne Brontë

Портрет работы Шарлотты Бронте. 1834
Псевдонимы:

Эктон Белл

Место рождения:

Торнтон, Великобритания

Место смерти:

Скарборо, Великобритания

Род деятельности:

поэт, романист

Годы творчества:

1836—1849

Жанр:

критический реализм

Язык произведений:

английский

Слушать введение в статью · (инф.)
Этот звуковой файл был создан на основе введения в статью [ru.wikipedia.org/w/index.php?title=%D0%91%D1%80%D0%BE%D0%BD%D1%82%D0%B5,_%D0%AD%D0%BD%D0%BD&oldid=58516724 версии] за 17 ноября 2013 года и не отражает правки после этой даты.
см. также другие аудиостатьи

Энн (А́нна) Бро́нте (англ. Anne Brontë; 17 января 1820, Торнтон, Уэст-Йоркшир, Великобритания — 28 мая 1849, Скарборо, Северный Йоркшир, там же) — английская писательница и поэтесса, младшая из трёх сестёр Бронте. Автор романов «Агнес Грей» и «Незнакомка из Уайлдфелл-Холла», а также ряда стихотворений[1][2].

Энн Бронте была младшей дочерью бедного священника ирландского происхождения Патрика Бронте и его жены Марии Бренуэлл[en]. Мать умерла, когда Энн не исполнилось и двух лет. Бо́льшую часть своей жизни Энн провела в деревне Хоэрт (Уэст-Йоркшир). Проучившись два года в школе Роу Хэд, она начала работать гувернанткой и стала единственной из сестёр Бронте, добившейся успеха в этом деле: несмотря на неудачу при первом трудоустройстве в семье Ингэм, в дальнейшем девушка в течение пяти лет обучала и воспитывала детей семейства Робинсон. По завершении этого периода младшая Бронте, как и её сёстры, начинает литературную карьеру. В 1846 году вышел совместный сборник стихотворений Шарлотты, Эмили и Энн, в следующем году — роман Энн «Агнес Грей», основанный на её опыте работы гувернанткой. Успех пришёл к писательнице со вторым романом — «Незнакомка из Уайлдфелл-Холла». Книга, опубликованная в 1848 году, критиковала положение женщины в семье, бросая вызов моральным устоям викторианской Англии. «Незнакомка из Уайлдфелл-Холла» считается одним из первых феминистских романов. Менее чем через год после издания книги 29-летняя Энн Бронте умерла от туберкулёза.

По сравнению с известностью старших сестёр — Шарлотты, автора четырёх романов (включая «Джейн Эйр»), и Эмили, написавшей «Грозовой перевал», — литературная слава Энн Бронте невелика. Основной причиной этого принято считать то, что после смерти младшей сестры Шарлотта запретила к дальнейшей публикации «Незнакомку из Уайлдфелл-Холла» — произведение, вызвавшее широкий резонанс в обществе. Обе книги Энн, которым присущи реализм и ирония, коренным образом отличаются от романтических произведений её сестёр — но так же, как романы Шарлотты и Эмили, стали классикой английской литературы.





Ранние годы

Отец Энн, Патрик Бронте (1777—1861), родился в коттедже из двух комнат в Эмдейле, неподалёку от деревни Лохбрикленд[en] в графстве Даун (Ирландия)[3][4]. Он был старшим из десяти детей бедных ирландских фермеров Хью Бранти и Элеонор Мак-Клори[4]. Ирландская фамилия Мак-Эй О’Прэнти (ирл. Mac Aedh Ó Proinntigh) была англифицирована как Пранти (англ. Prunty) или Бранти (англ. Brunty)[3]. Не желая мириться с бедностью, Патрик научился читать и писать, а с 1798 года начал обучать этому других. В 1802 году, в возрасте 26 лет, он получил место на кафедре теологии кембриджского колледжа Святого Иоанна[en] и сменил написание своей фамилии на более благозвучное — Бронте (англ. Brontë). В 1807 году Патрик Бронте был рукоположен в священники англиканской церкви[5]. Через несколько лет он опубликовал свои первые стихотворения, в том числе «Размышления зимним вечером» (англ. Winter Evening Thoughts, 1810, в местной газете)[6], а также сборник «Деревенские стихи» (англ. Cottage Poems, 1811)[7]. В 1811 году Бронте стал приходским священником церкви Святого Петра в Хартсхеде[en] (Уэст-Йоркшир)[8], а в следующем году был назначен экзаменатором знаний Библии в школе «Вудхаус Грув» методистской академии. Здесь, в возрасте тридцати пяти лет, он встретил свою будущую жену — племянницу директора школы Марию Бренуэлл.

Мария Бренуэлл (1783—1821) родилась в семье Томаса Бренуэлла, успешного бакалейщика и торговца чаем из Пензанса, и Энн Крейн, дочери ювелира[9]. Восьмая из одиннадцати детей, она росла в достатке и благополучии, а после того, как с разницей в год умерли её родители, уехала помогать своей тёте в школе «Вудхаус Гроув». Когда Патрик Бронте встретил Марию, ей шёл тридцатый год. Это была маленькая аккуратная леди, начитанная, интеллектуальная[10] и приверженная методизму, что сразу же привлекло к ней внимание молодого человека[11].

Социальное неравенство не помешало Марии и Патрику создать семью, 29 декабря 1812 года они вступили в брак[12]. Мария (1814—1825), их первый ребёнок, родилась после переезда молодой семьи в Хартсхед. В 1815 году, вскоре после рождения второй дочери, Элизабет (1815—1825)[13], Патрик был назначен викарием при часовне в деревне Торнтон, неподалёку от Брадфорда. В Торнтоне появились на свет другие дети: Шарлотта (1816—1855), Патрик Бренуэлл (1817—1848), Эмили Джейн (1818—1848) и Энн (1820—1849)[14].

Детство

Энн, младшая из шести детей Бронте, родилась 17 января 1820 года в доме 74 на Маркет-стрит в Торнтоне[15], где её отец имел приход, и была крещена 25 марта того же года. Вскоре после этого Патрик Бронте получил постоянный приход в Хоэрте, и в апреле 1820 года семья переехала на новое место жительства. Пасторат, состоящий из пяти комнат, стал домом для каждого из них до конца жизни.

Энн едва исполнился год, когда здоровье её матери значительно ухудшилось. Мария Бренуэлл умерла 15 сентября 1821 года от рака матки[en][16][17]. Не желая, чтобы дети росли без женского внимания, Патрик Бронте пытался найти новую супругу, но безуспешно[18]. В Хоэрте поселилась Элизабет Бренуэлл (1776—1842), которая изначально приехала сюда ухаживать за умирающей сестрой, а впоследствии, руководствуясь чувством долга, навсегда посвятила себя воспитанию её детей. Элизабет была строгой женщиной, ожидавшей от своих племянников уважения, а не любви[19]. Между ней и старшими детьми не было почти никакой привязанности, но младшая, согласно традиции, была её любимицей. Энн спала с ней в одной комнате, и они стали очень близки. Возможно, это оказало влияние на характер и религиозные взгляды девочки[20].

Согласно биографии Шарлотты, написанной её подругой Элизабет Гаскелл, Патрик Бронте вспоминал, что интеллект младшей дочери развился очень рано: однажды он спросил, чего бы она хотела больше всего, и та ответила: «Прожитых лет и жизненного опыта». На тот момент Энн было четыре года[21].

Весной 1824 года Патрик отправил старших дочерей (Марию, Элизабет, Шарлотту и Эмили) в школу в Крофтон-Холле (Крофтон, Уэст-Йоркшир[en]), а позднее в школу Clergy Daughters (Кован-Бридж, Ланкашир)[22]. После того как Мария и Элизабет умерли от туберкулёза (6 мая и 15 июня соответственно), Шарлотта и Эмили были немедленно возвращены домой[21]. Внезапная смерть старших детей так расстроила мистера Бронте, что он больше не желал куда-либо отпускать оставшихся. В последующие пять лет обучение сестёр и брата проходило дома, в основном под руководством отца и тёти[23]. У детей не возникало желания общаться со своими сверстниками — они предпочитали компанию друг друга. Площадкой для детских игр стали вересковые пустоши около Хоэрта[24].

Начальное образование

Домашнее обучение Энн включало в себя музыку и рисование. Бренуэлл, Эмили и Энн получали уроки игры на фортепиано на дому от органиста из церкви в Китли. Все дети развили хорошие навыки рисования благодаря урокам Джона Брэдли, который также проживал в Китли[25]. Элизабет Бренуэлл пыталась обучить девочек ведению домашнего хозяйства, но они уделяли гораздо большее внимание литературе[26]. Обширная библиотека отца служила для них источником знаний. Они читали Библию, а также Гомера, Вергилия, Мильтона, Байрона, Скотта, Шекспира и других авторов, статьи из журналов Blackwood’s Magazine, Fraser’s Magazine и Edinburgh Review; а также изучали историю, географию и биографии[27].

Ранние произведения

Чтение помогало развиваться детскому воображению, которое нашло выход в творчестве, когда в июне 1826 года отец подарил Бренуэллу набор игрушечных солдатиков. Всех их вместе дети называли «Двенадцать», а каждому в отдельности они придумали своё имя и характер[комм. 1]. Далее последовало создание воображаемого мира, африканского королевства Ангрия, описания которого снабжались нарисованными картами и пейзажами. Дети писали повести о его обитателях, в частности, о жителях столицы — «Стеклянного Города», который позже стал называться Верреополис, а ещё позднее был переименован в Вердополис[29].

Фантазийные миры и королевства постепенно приобретали черты реальности: в них присутствовали монархи, национальные герои, преступники, иммигранты, были армии, школы, гостиницы и издательства. Государства имели свои газеты, журналы и хроники, которые дети записывали в очень маленьких тетрадках таким мелким почерком, что прочесть написанное можно было лишь с помощью увеличительного стекла[27].

В 1831 году Эмили и Энн отделились от Шарлотты и Бренуэлла, чтобы создать собственный мир — Гондал.

Подобные увлечения детей Бронте помогли вырасти их литературным талантам, проявившим себя позднее.

Внешность и характер

Энн была очень близка с Эмили, особенно после того, как в январе 1831 года Шарлотта уехала в школу Роу Хэд, возглавляемую мисс Маргарет Вулер[30]. Когда Эллен Насси[en], школьная подруга Шарлотты, посетила Хоэрт в 1833 году, она отметила, что Эмили и Энн были «как близнецы», «неразлучные подруги». Она описывает Энн:

Милая, нежная Энн была внешне не похожа ни на кого из её семьи. Она была любимицей своей тёти. Её волосы светло-каштанового цвета ниспадали на шею изящными кудрями. Глаза её были фиалково-синими, брови — тонко очерченными, а цвет кожи ясным и бледным. В ту пору она ещё не закончила своего обучения и уделяла особое внимание шитью под присмотром тёти[31][32].

Дальнейшее образование

Обучением Энн занималась также старшая сестра, приехавшая из Роу Хэд. Шарлотта вернулась туда в качестве учителя 29 июля 1835 года. Её сопровождала Эмили, как ученица, чьё образование финансировалось преподавательской деятельностью старшей сестры. Но спустя несколько месяцев тоска Эмили по дому отразилась на её здоровье, и ближе к октябрю она вернулась в Хоэрт, а на её место взяли Энн.

В пятнадцать лет Энн впервые уехала из дома в школу Роу Хэд, где завела нескольких друзей. Она прилежно занималась, желая получить образование, которое в дальнейшем помогло бы ей зарабатывать на жизнь. Энн проучилась два года, возвращаясь домой только на Рождество и летние каникулы. В декабре 1836 года пребывание в школе было отмечено медалью за примерное поведение[33][34].

Не похоже, что Энн и Шарлотта были близки во время их нахождения в Роу Хэд. В письмах Шарлотта почти не упоминает о младшей сестре, однако беспокоится о её здоровье. К декабрю 1837 года у Энн развился острый гастрит. Помимо этого, она переживала религиозный кризис[35]. Моравский священник несколько раз навещал её, предполагая, что её недомогание отчасти вызвано стрессом от конфликта с местным англиканским духовенством. Позднее Шарлотта попросила отца забрать Энн домой, пока та полностью не поправится[35].

Работа гувернанткой

Блейк-Холл

Будучи дочерью бедного священника, Энн была вынуждена изыскивать средства к существованию. Её отец не имел частного дохода, а пасторат после его смерти должен был отойти обратно церкви. И спустя год после окончания школы, в возрасте 19 лет, девушка приступила к поискам работы. Учительская деятельность или работа гувернанткой были одними из немногих профессий, доступных в то время для образованной, но бедной женщины. В апреле 1839 года Энн получила должность гувернантки в семье Ингэм, жившей в Блейк-Холле, неподалёку от Мирфилда[en][36].

Дети, чьим образованием она занималась, оказались избалованными и непослушными, они издевались над своей гувернанткой[37]. Ей стоило больших усилий контролировать поведение воспитанников и обучать их. Она не могла применить к ним никакого наказания, а когда жаловалась родителям на их непослушание, то получала выговор за отсутствие должного прилежания к труду. Семья Ингэм осталась недовольна работой Энн и вскоре уволила её[38]. На Рождество 1839 года юная леди вернулась домой, к Шарлотте и Эмили, которые также оставили работу гувернантками, и Бренуэллу. Время, проведённое в Блейк-Холле, оказалось печальным опытом, который Энн детально воссоздала в своём автобиографическом романе «Агнес Грей»[39]. Само же поместье Блейк-Холл послужило прототипом Грассдейл-Мэнора — места жительства Артура Хантингдона из романа «Незнакомка из Уайлдфелл-Холла»[40].

Уильям Уэйтмен

По возвращении домой Энн повстречала Уильяма Уэйтмена (англ. William Weightman; 1814—1842). Молодой человек начал работать в приходе с августа 1839 года[41]. Ему было 25 лет, и он получил двухлетний лиценциат по теологии в Даремском университете. Уэйтмен был тепло принят в приходе. В это время Энн писала стихи, из которых можно предположить, что она была в него влюблена[42]. Однако по этому поводу мнения исследователей не совпадают[43]. Единственной, кто высказал свои возможные подозрения о чувствах Энн, была Шарлотта. Однажды она сказала Эллен Насси, что её сестра и Уильям Уэйтмен «смотрятся вместе как картинка»[44][45].

В Хоэрте Уильям, обладающий привлекательной внешностью и умением располагать к себе людей, вызвал неподдельный интерес. Его доброжелательность по отношению к сёстрам Бронте произвела на них впечатление. Характер Уильяма Уэйтмена схож с тем, которым Энн наделила Эдварда Уэстона, персонажа «Агнес Грей»[46]. Это младший священник, к которому испытывает симпатию Агнес; он побудил главную героиню романа вновь увлечься поэзией.

Возможно, чувства Энн к Уэйтмену не были взаимными, и он обращал на неё не больше внимания, чем на старших сестёр Бронте или Эллен Насси. Неизвестно, считала ли Энн, что молодой человек заинтересовался ею. В любом случае, её стихи описывают внешне незаметные, но сильные эмоции, скрытые ото всех и не предполагающие ответа. Возможно и то, что привязанность к Уэйтмену, изначально слабая, со временем переросла в более глубокое чувство.

Позднее Энн могла общаться с Уильямом во время своих отпусков, проводимых дома, особенно летом 1842 года, когда других сестёр не было в Хоэрте. Уильям Уэйтмен умер от холеры в том же году[47]. Энн выразила свою скорбь в стихотворении «I will not mourn thee, lovely one», назвав Уэйтмена «наш любимый»[41].

Торп-Грин

Во второй раз Энн устроилась работать гувернанткой в семью преподобного Эдмунда Робинсона и его жены Лидии, которые жили в поместье Торп-Грин, располагавшемся неподалёку от Йорка. Это было в 1840 году[48]. Торп-Грин послужил прототипом поместья Хортон-Лодж, описанного в романе «Агнес Грей». У Энн было четверо учеников: пятнадцатилетняя Лидия, тринадцатилетняя Элизабет, двенадцатилетняя Мэри и восьмилетний Эдмунд[49]. Вначале она столкнулась с трудностями, уже испытанными ею в Блейк-Холле. Записи в дневнике Энн говорят о том, что она скучала по дому и своим родным, желая оставить работу, которая ей не нравилась. Её спокойное и доброжелательное обращение с детьми не помогало в их обучении. Но несмотря на внешнее смирение, Энн была настроена решительно и, опираясь на опыт, полученный в Блейк-Холле, в конце концов смогла дисциплинировать своих подопечных[50]. Её работодатели были очень довольны, а сёстры Элизабет и Мэри Робинсон стали её подругами на всю оставшуюся жизнь.

В последующие пять лет Энн проводила со своими домашними не более полутора месяцев в году, приезжая в Хоэрт в июне и на Рождество; всё остальное время занимала работа у Робинсонов. Энн была обязана сопровождать семью в ежегодных поездках в Скарборо. В летние месяцы 1840—1844 годов Энн проводила на курорте до пяти недель[51]. Она очень любила это место, ставшее прообразом приморского городка в последних главах «Агнес Грей» и деревни Линден-Кар в «Незнакомке из Уайлдфелл-Холла».

Несмотря на то, что Энн уже имела работу у Робинсонов, она вместе с Шарлоттой и Эмили подумывала об открытии собственной частной школы. В качестве одного из вероятных мест её размещения сёстры рассматривали пасторат. Но этим планам не суждено было осуществиться, и Энн вернулась в Торп-Грин. Она вновь оказалась дома в начале ноября 1842 года, на похоронах тёти. Шарлотта и Эмили были в это время в Брюсселе[52]. Элизабет Бренуэлл оставила каждой из своих племянниц по 350 фунтов[53].

В январе 1843 года Энн вернулась к Робинсонам и попросила их взять на работу своего брата, Бренуэлла. Его приняли обучать Эдмунда, который стал уже слишком взрослым для занятий с гувернанткой. Бренуэлл, в отличие от Энн, не жил в одном доме с Робинсонами.

Внешнее спокойствие Энн было результатом внутренней борьбы, уравновешивавшей сильные эмоции и разум, чувство ответственности и решительные намерения[54]. Каждая из трёх сестёр Бронте работала гувернанткой или учительницей, имея проблемы со своими подопечными и поддержкой работодателей, все они тосковали по дому, но только Энн оказалась достаточно упорной, чтобы добиться успеха в своей работе[55].

Возвращение домой

В последующие три года Энн и Бренуэлл продолжали учительствовать в Торп-Грине. За это время Бренуэлл завёл роман с миссис Робинсон, женой своего работодателя. Летом 1845 года Энн оставила работу гувернантки, вернувшись домой вместе с братом[56]. Она не указывала причин своего ухода, но принято считать, что поводом для этого послужила её осведомлённость об отношениях между Бренуэллом и миссис Робинсон. Брат Энн был уволен, когда мистер Робинсон узнал о его отношениях со своей супругой. Несмотря на поведение брата, Энн сохранила близкие отношения с Элизабет и Мэри Робинсон — они продолжали оживлённую переписку. Сёстры Робинсон приезжали навестить Энн в декабре 1848 года[57].

Энн уже не была связана работой, и она увлекла Эмили в путешествие по тем местам, которые узнала и полюбила за пять лет. Первоначально сёстры намеревались посетить Скарборо, но вместо этого они отправились в Йорк, где Энн показала Эмили Йоркский собор[58].

Публикации

Сборник стихотворений

Летом 1845 года все четверо детей Бронте оказались дома с отцом. Ни у кого из них не было перспектив дальнейшей трудовой деятельности. Тогда же Шарлотта обнаружила стихотворения Эмили, о существовании которых ранее знала только Энн, соавтор сестры по «Хроникам Гондала». Старшая Бронте предложила опубликовать их. Когда Энн показала Шарлотте и свои стихи, та, приняв обычный покровительственный тон, отозвалась о них как о «тоже не лишённых своеобразного милого пафоса»[59].

В конце концов сёстры, всё же достигнув взаимопонимания, решили издать сборник стихотворений на деньги, оставленные им тётей. О своих намерениях они не стали говорить никому: ни Бренуэллу, ни отцу, ни своим друзьям. Эмили и Энн предложили к публикации по 21 стихотворению, Шарлотта — 19[60].

Не желая, чтобы половая принадлежность авторов оказала влияние на мнение о сборнике, каждая из сестёр взяла себе «мужской» псевдоним, начальные буквы которого были такими же, как в её собственных имени и фамилии[61][62]. «Стихотворения Каррера, Эллиса и Эктона Беллов» (Шарлотты, Эмили и Энн Бронте) поступили в продажу в мае 1846 года. Стоимость издания составила примерно ¾ ежегодного жалованья Энн в Торп-Грине. 7 мая первые три копии сборника были доставлены сёстрам[63]. Книга получила три одобрительных отзыва критиков, но продавалась плохо — в год публикации было куплено всего два экземпляра[64].

Несмотря на это, Энн позднее издала и другие свои стихотворения: «Три ориентира» («The Three Guides»; Fraser’s Magazine, август 1848) и «Не верь, коль говорят…»[комм. 2] («Believe not those who say…»; Leeds Intelligencer и Fraser’s Magazine, декабрь 1848)[66][67].

«Агнес Грей»

Ещё до опубликования сборника стихотворений сёстры начали работу над новым проектом. Каждая из них готовила к публикации собственный роман: «Учитель» (Шарлотта), «Грозовой перевал» (Эмили), «Агнес Грей» (Энн). В июле 1846 года три готовых рукописи были отправлены лондонским издателям.

После нескольких отказов «Грозовой перевал» Эмили и «Агнес Грей» Энн были приняты к публикации Томасом Коутли Ньюби (Лондон), тогда как «Учитель» был отвергнут всеми издателями, которым его посылали[68]. Невзирая на неудачу, Шарлотта вскоре закончила свой второй роман, «Джейн Эйр», — и он был немедленно принят лондонским издательским домом Smith, Elder & Co и опубликован раньше, нежели произведения Эмили и Энн, которые «задержались в печати». Второй роман Шарлотты был отлично принят читателями сразу же после публикации. Тем временем Эмили и Энн были вынуждены выплатить 50 фунтов в качестве издержек на печать. В конце концов Ньюби, убеждённый успехом «Джейн Эйр», опубликовал «Грозовой перевал» и «Агнес Грей»[69]. Произведения пользовались большим успехом, но гораздо более драматичный «Грозовой перевал» полностью затмил «Агнес Грей»[70].

«Незнакомка из Уайлдфелл-Холла»

«Незнакомка из Уайлдфелл-Холла». Титульные страницы первого английского (слева) и американского изданий[комм. 3]

Второй роман Энн, «Незнакомка из Уайлдфелл-Холла», был опубликован в последнюю неделю июня 1848 года. Книга имела феноменальный успех — её первый тираж был полностью распродан всего за шесть недель[72].

У британских издателей сложилось мнение, что под псевдонимами «Каррер Белл», «Эктон Белл» и «Эллис Белл» скрывается один и тот же человек. Предлагая американским издателям три рукописи: «Джейн Эйр», «Грозовой перевал» и «Незнакомку из Уайлдфелл-Холла», именно последнюю они называли лучшей из трёх книг автора Белла[73].

В США роман пользовался ещё большей популярностью, чем в Великобритании[74][75], американские критики отнеслись к обоим произведениям писательницы гораздо благосклоннее, нежели британские, — в журнале Literature World об «Эктоне Белле» отзывались как о литературном гении, чьи романы не уступают книгам Чарльза Диккенса:

Какими бы неприятными эти произведения ["Агнес Грей" и «Незнакомка из Уайлдфелл-Холла»] ни находили незрелые умы, не способные отсеять мякину пошлости от ценного зерна гения, тяготящего их, очень многие будут радостно приветствовать их появление, наслаждаясь свежестью и мощью, дерзким и красноречивым развитием внешне скрытых страстей человеческого сердца, которое много интереснее прослеживать, нежели бродить беспокойными тропами и тёмными аллеями, которыми блуждающий огонёк гения Диккенса так долго водил умы общественности[76].

«Незнакомка», возможно, является самым шокирующим из произведений сестёр Бронте. Реалистичные описания проявлений алкоголизма и распущенности не могли оставить равнодушными читателей викторианской эпохи[77]. Хелен Грэхем, незнакомка (в оригинале англ. The Tenant — арендатор) из Уайлдфелл-Холла, привлекает внимание Гилберта Маркхема, и тот постепенно раскрывает её загадочное прошлое: как она начала заниматься живописью, зарабатывая таким способом на жизнь, и почему убежала от своего распущенного мужа, Артура Хантингдона.

В настоящее время сложно оценить, насколько дерзкий вызов бросила «Незнакомка» социальным устоям и закону. В 1913 году Мэй Синклер сказала, что волна от грохота двери, которую захлопнула Хелен Хантингдон перед лицом своего мужа, прокатилась по всей Англии[78]. Героиня Энн в конечном счёте покидает супруга, чтобы спасти их общего сына от дурного влияния отца. Она пишет картины, чтобы прокормить себя и ребёнка, живёт под вымышленным именем и старается держаться подальше от общества, опасаясь разоблачения. Совершив подобное, она нарушает не только обычаи общества, но и государственный закон. Вплоть до конца XIX века замужняя женщина не имела никаких юридических прав: не могла владеть частной собственностью, подавать на развод и контролировать воспитание своих детей. Если жена пыталась жить отдельно от мужа, то он имел полное право потребовать её возвращения. Если она забирала своих детей, это считалось похищением. Наконец, самостоятельное зарабатывание денег юридически расценивалось как кража, поскольку все средства замужней женщины по закону принадлежали её супругу[79].

Среди критиков распространено мнение, что одним из основных поводов для изображения в романе распущенности, проявлений алкогольной зависимости и употребления опиума был печальный опыт морального падения брата Энн — Бренуэлла[80]. Тема последствий алкоголизма для викторианской Англии была непроста — о ней предпочитали умалчивать[81]. Современные критики также признают «Незнакомку из Уайлдфелл-Холла» одним из первых феминистских романов[82].

Болезнь и смерть

Поездка в Лондон

В июле 1848 года, желая развеять слух о том, что три «брата Белла» были одним человеком, Шарлотта и Энн отправились в Лондон, к издателю Джорджу Смиту, в обществе которого провели несколько дней. Много лет спустя после смерти Энн он изложил свои впечатления о ней в журнале «Корнхилл». По его словам, она была «нежная, тихая, смиренная, отнюдь не красотка, но приятной наружности. Её манеры странным образом выражали просьбу о защите и поддержке, и подобное вызывало симпатию»[83].

В своём предисловии ко второму изданию «Незнакомки из Уайлдфелл-Холла», которое вышло в августе 1848 года, Энн разъяснила цели, с которыми она написала роман. Это был ответ на обвинения критиков (в числе которых была и её сестра Шарлотта), считавших изображение Артура Хантингдона чересчур натуралистичным и шокирующим:

Когда мы имеем дело с порочными и безнравственными персонажами, я считаю, что лучше изображать их такими, какими они являются на самом деле, нежели такими, какими нам бы хотелось их видеть. Следуя правилу показывать нечто плохое в наименее отвратительном свете, писатель, несомненно, имеет наилучшие намерения; но является ли этот путь самым честным и верным? Что лучше: выявить все западни и ловушки на пути молодого и безрассудного путешественника или прикрыть их ветками и цветами? О читатель! Если бы было поменьше всех этих красивых сокрытий фактов, поменьше шёпота: «Мир! Мир!» — когда мира нет[84], то тогда меньше бы греха и страданий выпадало на долю молодых людей обоих полов, которые вынуждены получать знание жизни из собственного горького опыта[85].

Помимо этого, Энн резко осудила тех критиков, чьё мнение о литературном произведении и суждения о том, что следует или не следует писать, зависели от половой принадлежности автора. Её слова разрушают стереотипный образ Энн, «кроткой и нежной»:

Я полагаю, что хорошая книга является таковой, вне зависимости от пола её автора. Все романы существуют или должны быть написаны для чтения и мужчинами, и женщинами; и я никак не могу уяснить, почему мужчина может позволить себе написать нечто такое, что будет позорным для женщины, а женщине нельзя писать о том, что будет правильным и подобающим для мужчины[86].

Растущая популярность романов «братьев Беллов» возродила интерес к «Стихотворениям Каррера, Эллиса и Эктона Беллов», впервые опубликованным издательским домом «Эйлотт и Джонс» (Aylott and Jones). Оставшийся тираж был выкуплен издательством «Смит, Элдер и Ко» (Smith, Elder & Company) и выпущен в новой обложке в ноябре 1848 года. Продавался сборник по-прежнему плохо[87].

Семейные трагедии

Только на пороге тридцатилетия сестёр Бронте успешная литературная карьера стала для них реальностью. Однако семью ожидал период несчастий: уже через десять месяцев с момента публикации «Незнакомки из Уайлдфелл-Холла» троих из детей Патрика Бронте, включая саму Энн, не будет в живых[86].

Здоровье Бренуэлла ухудшалось в течение последних двух лет, но регулярное употребление спиртного пациентом не давало обратить на это должного внимания. Он умер утром 24 сентября 1848 года, в возрасте тридцати одного года[88]. Эта внезапная потеря стала потрясением для всей семьи. Среди причин смерти указывались хронический бронхит и общая атрофия, но в наши дни, исходя из симптомов недомогания, принято считать, что он болел ещё и туберкулёзом[89].

Зимой 1848 года вся семья страдала от простуд и кашля. Больше всего опасений вызывало состояние здоровья Эмили. Она стремительно угасала в течение последующих двух месяцев, отказываясь от любой медицинской помощи вплоть до утра 19 декабря, когда, чувствуя сильную слабость, проговорила: «Если вы пошлёте за доктором, то я поговорю с ним»[90]. Но было слишком поздно — и в два часа дня, после короткой отчаянной попытки уцепиться за жизнь, Эмили умерла; ей было тридцать лет[90].

Энн тяжело перенесла смерть сестры, и горе подорвало её здоровье[91]. После Рождества она заболела гриппом. Симптомы болезни всё усиливались, и в январе отец вызвал для неё врача из Лидса, который диагностировал прогрессирующий туберкулёз, сказав, что шансы на выздоровление крайне малы. Энн восприняла новость с присущими ей решимостью и самообладанием[92]. Тем не менее, в письме к Эллен Насси она выразила своё сожаление о несбывшихся надеждах:

Я не боюсь смерти. Если бы я считала её неизбежной, я думаю, я легко бы с ней смирилась... Но я хочу, чтобы Господь пощадил меня не только ради папы и Шарлотты, но ещё потому, что я хочу сделать что-то хорошее в этом мире, прежде чем покину его. У меня есть много планов на будущее, они, конечно, скромные и несущественные, но я не хочу чтобы они пошли прахом, а моя жизнь оказалась почти бесцельной. Но да будет Воля Божья[93].

В отличие от Эмили, Энн принимала все необходимые лекарства и следовала советам врачей[94]. В том же месяце она написала своё последнее стихотворение «A dreadful darkness closes in…», в котором рассматривает своё осознание смертельной болезни[95]. Состояние здоровья Энн колебалось в течение нескольких последующих месяцев, постепенно ухудшаясь.

Смерть

В феврале 1849 года самочувствие Энн немного улучшилось[96], и она приняла решение вновь посетить Скарборо — в надежде, что смена обстановки и свежий морской воздух помогут ей справиться с болезнью[97]. 24 мая 1849 года Энн, попрощавшись с отцом и прислугой в Хоэрте, отправилась вместе с Шарлоттой и её подругой Эллен Насси в Скарборо. По дороге они на сутки остановились в Йорке, где Шарлотта и Эллен, катая Энн в инвалидном кресле, совершили несколько покупок и по её просьбе посетили Йоркский собор.

Несмотря на лечение и заботу близких, силы Энн быстро истощались; ко времени прибытия в Скарборо было ясно, что ей осталось жить считанные дни. В воскресенье 27 мая больная спросила у сестры, не лучше ли ей, Энн, вернуться в Хоэрт и умереть в родных стенах. Врач, посетивший Энн в тот же день, сообщил ей, что она находится при смерти. Младшая Бронте спокойно восприняла его слова. Она выразила любовь и благодарность Шарлотте и Эллен и, чувствуя горе сестры, прошептала ей: «Мужайся»[98]. Энн умерла, оставаясь в сознании, в понедельник 28 мая 1849 года в два часа пополудни.

В последующие дни Шарлотта приняла решение «оставить цветок там же, где он упал»[99]. Энн была похоронена не в Хоэрте, как вся её семья, а в Скарборо. Погребение состоялось в среду, 30 мая, поэтому Патрик Бронте не смог приехать — при всём желании он не успел бы преодолеть расстояние в 70 миль (110 км), отделяющее Хоэрт от Скарборо. Бывший директор школы Роу Хэд, Маргарет Вулер, будучи в то время в Скарборо, присутствовала на траурной церемонии вместе с Шарлоттой и Эллен Насси[100]. Могила писательницы находится на кладбище при церкви Святой Марии — там, где открывается вид на бухту. На надгробии написано: «Здесь покоятся останки Энн Бронте, дочери преподобного Патрика Бронте, имеющего приход в Хоэрте, Йоркшир. Она умерла 28 мая 1849 года, в возрасте 28 лет». В действительности Энн было 29 лет[101].

Литературная репутация

Спустя год после смерти Энн, когда её романы потребовали дальнейшего переиздания, Шарлотта запретила к повторной публикации «Незнакомку из Уайлдфелл-Холла»[102]. В 1850 году она писала:

«Уайлдфелл-Холл» едва ли представляется мне желанным для сохранения. Выбор темы в романе был ошибкой; она была так мало схожа с характером, вкусами и идеями нежного, застенчивого и неопытного автора[103].

Поступок Шарлотты стал главной причиной того, что Энн осталась в тени славы своих сестёр. Роман Энн, с его описаниями сцен физического и психологического насилия, указывающий на необходимость разрешения разводов, был слишком смелым для викторианской эпохи.

Впоследствии романы Шарлотты и «Грозовой перевал» Эмили продолжали издаваться, закрепив за старшими сёстрами писательскую славу, в то время как Энн была забыта. Долгое время считалось, что в сравнении со своими сёстрами — Шарлоттой, наиболее продуктивной как писательница, и Эмили, признанным гением — младшая Бронте была совершенно незначительным автором. Причина этого кроется ещё и в том, что Энн резко отличалась от своих сестёр — и как личность, и как писатель. Сдержанная, рассудительная, реалистическая манера автора «Агнес Грей» гораздо ближе к «Доводам рассудка» Джейн Остин, чем к «Джейн Эйр» Шарлотты. Педантичный реализм и социальная критика «Незнакомки из Уайлдфелл-Холла» не имеют ничего общего с романтизированной жестокостью «Грозового перевала» Эмили. Религиозные взгляды универсалистки Энн, отражённые в её романах и напрямую высказанные в её стихотворениях, не разделялись её старшими сёстрами. Проницательная проза Энн Бронте имеет иронический оттенок, свидетельствующий об авторской бескомпромиссности в выявлении и описании общественных проблем[104].

Новаторство

Шарлотта Бронте традиционно считается первым в истории литературы автором, представившим в качестве главной героини романа бедную некрасивую гувернантку. Тем не менее, ещё за девять месяцев до того, как Шарлотта приступила к работе над «Джейн Эйр», Энн в своей книге «Агнес Грей» описала жизнь внешне неприметной девушки, вынужденной устроиться на должность домашней учительницы[105]. Элизабет Лэнгленд называет Энн в числе первых писательниц, ведущих повествование от лица женщины[106]. Она же указывает на беспрецедентность самого́ выбора героинь обоих романов младшей Бронте. Агнес Грей — обычная, ничем не примечательная девушка, не обладающая ни красотой, ни достатком; ей нечем привлечь внимание читателей или мужчин — персонажей романа. Но Энн делает Агнес Грей повествователем — и вот обыкновенная девушка начинает возбуждать интерес и любопытство[107][108].

В произведениях Энн события, частично или полностью, излагаются из женских уст. В романе «Агнес Грей» главная героиня использует доверительное обращение — «Читатель». Возможно, всё это стало примером для старшей сестры: очевидно, история гувернантки, рассказанная в «Агнес Грей», оказала значительное влияние на последующее творчество Шарлотты, в особенности на её романы «Джейн Эйр» и «Городок». До «Джейн Эйр» старшая Бронте никогда — даже в своих ранних произведениях — не описывала события от лица женщины[109].

Ранняя критика

Книга «Агнес Грей» после выхода из печати почти не привлекла внимания критиков, тогда как публикация «Незнакомки из Уайлдфелл-Холла» вызвала в литературных кругах настоящий скандал. Несмотря на то, что многие признавали за романом неоспоримые литературные достоинства, такие как «мощь» и «эффектность», почти все отзывы о книге сводились к тому, что это — неподходящий выбор для женской читательской аудитории. Утверждалось, что роман изобилует отвратительными сценами распущенности, не несущими никакого предостережения или наставления, но лишь «портящими» произведение[110].

В предисловии к сокращённому изданию «Незнакомки из Уайлдфелл-Холла», выпущенному в 1900 году[74], писательница Мэри Уорд[en], известная своими антифеминистскими убеждениями[111], критиковала автора за «узость взглядов» и «отсутствие воображения»[73], заявляя, что Энн Бронте все помнят не как автора этого романа, а всего лишь как младшую сестру Шарлотты и Эмили[73].

Несмотря на то, что к началу XX века об Энн Бронте сформировалось мнение как о писательнице совершенно незначительной в сравнении со своими сёстрами, у неё по-прежнему находились поклонники в литературной среде. Так, ирландский писатель Джордж Мур утверждал, что Энн Бронте «обладала всеми качествами, которые были у Джейн Остин, а также многими другими» и что «поживи она хотя бы на десять лет дольше, она бы заняла в литературном мире место рядом с ней, возможно, даже выше»[112][113]. Он же считал «Агнес Грей» «самой совершенной прозой в английской литературе», полагая её повествовательную манеру «простой и прекрасной, как муслиновое платье»[114][115]. Хотя Мур отдавал предпочтение дебютному роману Энн, «Незнакомка из Уайлдфелл-Холла», по его мнению, обладала редчайшим литературным качеством «неистовства»[116][117][118].

Современная критика

В 1959 году вышли из печати сразу две биографии Энн Бронте, в которых были предприняты попытки переоценить масштаб её творчества. Несмотря на это, «Незнакомка из Уайлдфелл-Холла» не добилась признания большинства критиков даже после своей первой экранизации в 1968 году[119]. В своём эссе о романе «Грозовой перевал» Дерек Трэверси вскользь упоминает о втором романе Энн как о «книге, которой нечего предоставить кроме того, что гораздо более высоко ценимо в романах её сестёр»[120]. Лишь к концу XX века критики начали постепенно признавать самостоятельную литературную значимость младшей Бронте. Так, Элизабет Лэнгленд в своей биографии Энн Бронте писала:

Стоит поразмыслить, что́ было бы, если бы «Незнакомка из Уайлдфелл-Холла» публиковалась бы и далее, как «Агнес Грей», чтобы критики имели возможность вновь ознакомиться с более значительным романом Энн и измерить существенный рост в художественном плане между двумя этими произведениями. Сама Шарлотта никогда не достигла широты воображения Энн. Более того, Энн было всего двадцать восемь лет, когда она закончила «Незнакомку из Уайлдфелл-Холла»; в том же возрасте Шарлотта написала только «Учителя»[121].

Барбара и Гарет Ллойд Эванс в своей книге «Общедоступный путеводитель по [семье] Бронте» (англ. Everyman’s Companion to the Brontës) утверждали:

«Незнакомка из Уайлдфелл-Холла» Энн Бронте заставляет большинство писательниц нашего времени устыдиться, однако она до сих пор не получила должного признания как роман, который по структуре, стилю, ясности тематики соответствует лучшим произведениям её сестёр. Кроме того, «Незнакомка из Уайлдфелл-Холла» провозглашает и утверждает женскую независимость не менее смело, чем любой из романов Шарлотты. Она отличается от творений сегодняшних крикливых «прозелиток» здравомыслием, проницательностью и отсутствием слезливости по отношению к женщинам[122].

В настоящее время, когда интерес к женскому литературному творчеству возрастает, оценки жизни и произведений Энн Бронте активно пересматриваются. Процесс переосмысления значения работ писательницы приводит к признанию того факта, что она — не только младшая сестра Шарлотты и Эмили Бронте, но вполне самодостаточная и значимая литературная фигура[123].

Память

  • В деревне Хоэрт, ставшей второй родиной для сестёр Бронте, установлен памятник — скульптурное изваяние фигур трёх писательниц[124].
  • В честь сестёр Бронте назван кратер на Меркурии[125].

Экранизации

Напишите отзыв о статье "Бронте, Энн"

Примечания

Комментарии
  1. Эти же двенадцать деревянных солдатиков появляются в романе для детей «Двенадцать и гении[en]», написанном в 1962 году английской писательницей Полин Кларк[en][28].
  2. Своё заглавие, «Узкий путь» («The Narrow Way»), стихотворение получило только в 1850 году, когда было опубликовано в одном издании с «Грозовым перевалом» и «Агнес Грей». Придумано оно было Шарлоттой Бронте, которая после смерти своих сестёр редактировала их произведения[65].
  3. На титульном листе первого американского издания романа «Незнакомка из Уайлдфелл-Холла» Эктон Белл (Энн Бронте) был представлен как автор «Грозового перевала», поскольку американских издателей ввёл в заблуждение Томас Коутли Ньюби, утверждавший, что «три брата Белла» на самом деле — одно лицо[71].
Использованная литература и источники
  1. Бронте Шарлотта // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона : в 86 т. (82 т. и 4 доп.). — СПб., 1890—1907.
  2. Бронте // Большая советская энциклопедия : [в 30 т.] / гл. ред. А. М. Прохоров. — 3-е изд. — М. : Советская энциклопедия, 1969—1978.</span>
  3. 1 2 Fraser, 1988, p. 4.
  4. 1 2 Barker, 1996, p. 2.
  5. Barker, 1996, p. 14.
  6. Barker, 1996, p. 41.
  7. Barker, 1996, p. 43.
  8. Barker, 1996, p. 36.
  9. Fraser, 1988, pp. 12—13.
  10. Fraser, 1988, p. 15.
  11. Barker, 1996, p. 48.
  12. Fraser, 1988, p. 16.
  13. Fraser, 1988, p. 2.
  14. Barker, 1996, p. 61.
  15. Barker, 1996, p. 86.
  16. Barker, 1996, p. 102.
  17. Fraser, 1988, p. 28.
  18. Fraser, 1988, p. 30.
  19. Fraser, 1988, p. 29.
  20. Gérin, 1976, p. 35.
  21. 1 2 Fraser, 1988, p. 31.
  22. Fraser, 1988, p. 35.
  23. Fraser, 1988, pp. 44—45.
  24. Alexander & Smith, 2004, p. 88.
  25. Barker, 1996, p. 150.
  26. Fraser, 1988, p. 45.
  27. 1 2 Fraser, 1988, pp. 45—48.
  28. Glen, 2003, pp. 225—226.
  29. Barker, 1996, pp. 154—155.
  30. Fraser, 1988, p. 52—53.
  31. Chitham, 1991, p. 39.
  32. Barker, 1996, p. 195.
  33. Barker, 1996, p. 237—238.
  34. Fraser, 1988, p. 84.
  35. 1 2 Fraser, 1988, p. 113.
  36. Barker, 1996, p. 307.
  37. Barker, 1996, p. 308.
  38. Barker, 1996, p. 318.
  39. Thomson, Patricia. Review: Agnes Grey // The Review of English Studies. — 1990. — Vol. 41, № 163 (Aug.). — P. 441—442.
  40. Dinsdale, Ann. The Tenant of Wildfell Hall’s Geografical Settings // The Tenant of Wildfell Hall. — Worth Press Limited, 2008. — ISBN 978-1-903025-57-4.
  41. 1 2 Alexander & Smith, 2004, p. 531.
  42. Barker, 1996, pp. 341, 407.
  43. Barker, 1996, p. 344.
  44. Barker, 1996, p. 366.
  45. Chitham, 1991, p. 38.
  46. Gérin, 1976, p. 138.
  47. Barker, 1996, p. 403.
  48. Barker, 1996, p. 329.
  49. Barker, 1996, p. 330.
  50. Gérin, 1976, p. 135.
  51. Barker, 1996, pp. 358—359.
  52. Barker, 1996, p. 404.
  53. Barker, 1996, p. 409.
  54. Gérin, 1976, p. 134.
  55. Alexander & Smith, 2004, p. 40.
  56. Barker, 1996, p. 450.
  57. Barker, 1996, p. 574.
  58. Barker, 1996, p. 451.
  59. [womenshistory.about.com/od/writers19th/a/brontes_by_char.htm About Emily Bronte and Anne Bronte, by Charlotte Bronte] (англ.). Проверено 15 сентября 2012. [www.webcitation.org/6BWnFfK5H Архивировано из первоисточника 19 октября 2012].
  60. Alexander & Smith, 2004, pp. 71, 371.
  61. Barker, 1996, p. 480.
  62. Alexander & Smith, 2004, p. 407.
  63. Barker, 1996, p. 491.
  64. Alexander & Smith, 2004, p. 85.
  65. Chitham, 1979, p. 194.
  66. Alexander & Smith, 2004, p. 30.
  67. Alexander & Smith, 2004, p. 71.
  68. Barker, 1996, p. 525.
  69. Barker, 1996, p. 539.
  70. Barker, 1996, p. 540.
  71. Gérin, 1976, pp. 290, 347.
  72. Barker, 1996, p. 557.
  73. 1 2 3 Brontë, Anne. Introduction // The Tenant of Wildfell Hall. — John Murray, 1920.
  74. 1 2 Hargreaves G. D. Incomplete Texts of “The Tenant of Wildfell Hall” // Bronte Society Transactions: The Journal of Bronte Studies. — 1972. — Vol. 16 (Part 82). — P. 113—117.
  75. Hargreaves G. D. Further Omissions in “The Tenant of Wildfell Hall” // Bronte Society Transactions: The Journal of Bronte Studies. — 1977. — Vol. 17 (Part 87). — P. 115—121.
  76. Langland, 1989, p. 151.
  77. Gérin, 1976, p. 261.
  78. Martin, 1989, p. 80.
  79. Langland, 1989, p. 119.
  80. Introduction and Notes for The Tenant of Wildfell Hall // The Tenant of Wildfell Hall. — Oxford University Press, 2008. — ISBN 978-0-19-920755-8.
  81. Михальская Н. Третья сестра Бронте // Бронте, Энн. Агнес Грей: Роман. — СПб.: Азбука-классика, 2008. — С. 8—14. — 256 с. — ISBN 978-5-91181-733-6.
  82. Introduction and Notes for The Tenant of Wildfell Hall // The Tenant of Wildfell Hall. — Penguin Books, 1996. — ISBN 978-0-140-43474-3.
  83. Barker, 1996, p. 559.
  84. Иер. 6:14
  85. Barker, 1996, p. 532.
  86. 1 2 Barker, 1996, p. 564.
  87. Bauman, Susan R. (2004). «In the Market for Fame: The Victorian Publication History of the Brontë Poems». Victorian Review 30: 44—71.
  88. Barker, 1996, p. 568.
  89. Alexander & Smith, 2004, p. 79.
  90. 1 2 Barker, 1996, p. 576.
  91. Gaskell E. C. [books.google.com/books?id=1ShQQbj0BG4C&printsec=frontcover&dq=Gaskell+Life+Bronte&hl=en&ei=UlxVTbbtCsH6lweXypndBw&sa=X&oi=book_result&ct=result&resnum=4&ved=0CD0Q6AEwAw#v=onepage&q=Keeper&f=false The Life of Charlotte Bronte: author of ‘Jane Eyre,’ ‘Shirley,’ ‘Villette,’ ‘The Professor,’ etc.]. — Elder Smith, 1896.
  92. Harrison & Stanford, 1970, p. 151.
  93. Barker, 1996, p. 592.
  94. Alexander & Smith, 2004, p. 72.
  95. Alexander & Smith, 2004, p. 170.
  96. Barker, 1996, p. 588.
  97. Barker, 1996, p. 587.
  98. Barker, 1996, p. 594.
  99. Chitham, 1991, p. 186.
  100. Barker, 1996, p. 595.
  101. Gérin, 1976, p. 321.
  102. Fraser, 1988, p. 387.
  103. Barker, 1996, p. 654.
  104. Harrison & Stanford, 1970, pp. 227—229.
  105. Barker, 1996, p. 503.
  106. Langland, 1989, p. 158.
  107. Langland, 1989, p. 58.
  108. Barker, 1996, p. 502.
  109. Langland, 1989, p. 31.
  110. [faculty.plattsburgh.edu/peter.friesen/default.asp?go=250 Brontë Sources, Texts, and Criticism] (англ.). Проверено 19 сентября 2012. [www.webcitation.org/6BWnHcUgs Архивировано из первоисточника 19 октября 2012].
  111. [www.uua.org/uuhs/duub/articles/maryaugustaward.html Ward at the Dictionary of Unitarian & Universalist Biography] (англ.). Проверено 19 сентября 2012. [www.webcitation.org/6BWnI4vQ0 Архивировано из первоисточника 19 октября 2012].
  112. Moore, 1930, p. 215.
  113. Langland, 1989, p. 147.
  114. Moore, 1930, p. 219.
  115. Harrison & Stanford, 1970, p. 225.
  116. Moore, 1930, p. 217.
  117. Langland, 1989, p. 156.
  118. Harrison & Stanford, 1970, p. 224.
  119. 1 2 [www.imdb.com/title/tt0424487/ The Tenant of Wildfell Hall (1968)] (англ.). Проверено 15 сентября 2012. [www.webcitation.org/6BWnIgTbB Архивировано из первоисточника 19 октября 2012].
  120. Traversi, Derek. The Bronte sisters and Wuthering Heights // From Dickens to Hardy / Boris Ford (ed.) et al. — Penguin Books, 1969. — P. 256—273. — 517 p. — ISBN 014020413X.
  121. Langland, 1989, pp. 152—153.
  122. Evans, Barbara Lloyd; Evans, Gareth Lloyd. Everyman’s Companion to the Brontës. — Dent, 1982. — P. 323. — 400 p. — ISBN 9780460120289.
  123. Harrison & Stanford, 1970, pp. 243—245.
  124. Lemon, Charles. A centenary history of the Brontë Society, 1893–1993 // Brontë Society transactions. — 1993. — Vol. 20. — P. 51.
  125. [history.nasa.gov/SP-423/gazeteer.htm Atlas of Mercury] (англ.). NASA. Проверено 15 сентября 2012. [www.webcitation.org/6BWnJrulK Архивировано из первоисточника 19 октября 2012].
  126. [www.imdb.com/title/tt0115387/ The Tenant of Wildfell Hall (1996)] (англ.). Проверено 15 сентября 2012. [www.webcitation.org/6BWnJGdza Архивировано из первоисточника 19 октября 2012].
  127. </ol>

Литература

  • Alexander, Christine; Smith, Margaret. The Oxford Companion to the Brontës. — Oxford University Press, 2004. — 640 p. — ISBN 0-19-866218-1.
  • Allott, Miriam. The Brontës: The Critical Heritage. — Routledge & Kegan Paul Books, 1974. — 475 p. — ISBN 0-71-007701-7.
  • Barker, Juliet. The Brontës. — St. Martin’s Pr., 1996. — 1003 p. — ISBN 0-312-14555-1.
  • Chitham, Edward. A Brontë Family Chronology. — Palgrave Macmillan, 2004. — 288 p. — ISBN 1-40-390112-0.
  • Chitham, Edward. A Life of Anne Brontë. — Oxford: Blackwell Publishers, 1991. — 224 p. — ISBN 0-631-18944-0.
  • Chitham, Edward. The Poems of Anne Brontë. — Palgrave Macmillan, 1979. — 232 p. — ISBN 0-333-24343-9.
  • Eagleton, Terry. Myths of Power: A Marxist Study of the Brontes. — Macmillan, 1975. — 148 p. — ISBN 0-06-491866-1.
  • Fraser, Rebeca. The Brontës: Charlotte Brontë and her family. — Crown Publishers, 1988. — 543 p. — ISBN 0-51-756438-6.
  • Gérin, Winifred. Anne Brontë. — Allen Lane, 1976. — 388 p. — ISBN 0-71-390977-3 [первая публикация — 1959].
  • Glen, Heather. The Cambridge Companion to the Brontës. — Cambridge University Press, 2003. — 272 p. — ISBN 0-52-177971-5.
  • Harrison, Ada; Stanford, Derek. Anne Brontë – Her Life and Work. — Archon Books, 1970. — 252 p. — ISBN 0-20-800987-6 [первая публикация — 1959].
  • Langland, Elizabeth. Anne Brontë: The Other One. — Macmillan, 1989. — 184 p. — ISBN 0-33-342300-3.
  • Martin, Christopher. The Brontës (Life and Works). — Rourke Enterprises, 1989. — 112 p. — ISBN 0-86-592299-3.
  • Miller, Lucasta. The Brontë Myth. — Anchor, 2005. — 368 p. — ISBN 1-40-007835-0.
  • Moore, George. Conversations in Ebury Street. — W. Heinemann Ltd., 1930. — 270 p.
  • Scott, P. J. M. Anne Brontë: A New Critical Assessment. — Rl Innactive Titles, 1983. — 144 p. — ISBN 0-38-920345-9.
  • The Brontës: Their Lives, Friendships and Correspondences / T. J. Wise, J. A. Symington (eds.). — Blackwell, 1932. — 392 p. — ISBN 0-63-112431-4 [1980, репринт].

Ссылки

В Викицитатнике есть страница по теме
Энн Бронте
В Викитеке есть тексты по теме
Бронте, Энн
  • [www.annebronte.ru Русскоязычный сайт, посвященный жизни и творчеству Энн Бронте]. Проверено 14 сентября 2013. [www.webcitation.org/6JcvfASRX Архивировано из первоисточника 14 сентября 2013].
  • [www.brontesisters.ru/sisters/chronology Хронология жизни Энн Бронте]. Сёстры Бронте. Проверено 7 ноября 2012. [www.webcitation.org/6CJicMKAw Архивировано из первоисточника 20 ноября 2012].
  • [www.mick-armitage.staff.shef.ac.uk/anne/bronte.html Anne Brontë – The Scarborough Connection] (англ.). — Сайт, посвящённый жизни и творчеству Энн Бронте. Проверено 7 ноября 2012. [www.webcitation.org/6CJid2mIZ Архивировано из первоисточника 20 ноября 2012].
  • [www.annebrontescarborough.co.uk/ Ann Bronte Remembered in Scarborough] (англ.). — Сайт, посвящённый пребыванию Энн Бронте в Скарборо. Проверено 7 ноября 2012. [www.webcitation.org/6CJidqVLL Архивировано из первоисточника 20 ноября 2012].
  • [annebronte.com/ Anne Bronte] (англ.). — Сайт, посвящённый творчеству Энн Бронте. Представлены тексты двух её романов и некоторые стихотворения. Проверено 7 ноября 2012.


Отрывок, характеризующий Бронте, Энн

– Смотрите! Анна Михайловна наша в токе какой!
– Карагины, Жюли и Борис с ними. Сейчас видно жениха с невестой. – Друбецкой сделал предложение!
– Как же, нынче узнал, – сказал Шиншин, входивший в ложу Ростовых.
Наташа посмотрела по тому направлению, по которому смотрел отец, и увидала, Жюли, которая с жемчугами на толстой красной шее (Наташа знала, обсыпанной пудрой) сидела с счастливым видом, рядом с матерью.
Позади их с улыбкой, наклоненная ухом ко рту Жюли, виднелась гладко причесанная, красивая голова Бориса. Он исподлобья смотрел на Ростовых и улыбаясь говорил что то своей невесте.
«Они говорят про нас, про меня с ним!» подумала Наташа. «И он верно успокоивает ревность ко мне своей невесты: напрасно беспокоятся! Ежели бы они знали, как мне ни до кого из них нет дела».
Сзади сидела в зеленой токе, с преданным воле Божией и счастливым, праздничным лицом, Анна Михайловна. В ложе их стояла та атмосфера – жениха с невестой, которую так знала и любила Наташа. Она отвернулась и вдруг всё, что было унизительного в ее утреннем посещении, вспомнилось ей.
«Какое право он имеет не хотеть принять меня в свое родство? Ах лучше не думать об этом, не думать до его приезда!» сказала она себе и стала оглядывать знакомые и незнакомые лица в партере. Впереди партера, в самой середине, облокотившись спиной к рампе, стоял Долохов с огромной, кверху зачесанной копной курчавых волос, в персидском костюме. Он стоял на самом виду театра, зная, что он обращает на себя внимание всей залы, так же свободно, как будто он стоял в своей комнате. Около него столпившись стояла самая блестящая молодежь Москвы, и он видимо первенствовал между ними.
Граф Илья Андреич, смеясь, подтолкнул краснеющую Соню, указывая ей на прежнего обожателя.
– Узнала? – спросил он. – И откуда он взялся, – обратился граф к Шиншину, – ведь он пропадал куда то?
– Пропадал, – отвечал Шиншин. – На Кавказе был, а там бежал, и, говорят, у какого то владетельного князя был министром в Персии, убил там брата шахова: ну с ума все и сходят московские барыни! Dolochoff le Persan, [Персианин Долохов,] да и кончено. У нас теперь нет слова без Долохова: им клянутся, на него зовут как на стерлядь, – говорил Шиншин. – Долохов, да Курагин Анатоль – всех у нас барынь с ума свели.
В соседний бенуар вошла высокая, красивая дама с огромной косой и очень оголенными, белыми, полными плечами и шеей, на которой была двойная нитка больших жемчугов, и долго усаживалась, шумя своим толстым шелковым платьем.
Наташа невольно вглядывалась в эту шею, плечи, жемчуги, прическу и любовалась красотой плеч и жемчугов. В то время как Наташа уже второй раз вглядывалась в нее, дама оглянулась и, встретившись глазами с графом Ильей Андреичем, кивнула ему головой и улыбнулась. Это была графиня Безухова, жена Пьера. Илья Андреич, знавший всех на свете, перегнувшись, заговорил с ней.
– Давно пожаловали, графиня? – заговорил он. – Приду, приду, ручку поцелую. А я вот приехал по делам и девочек своих с собой привез. Бесподобно, говорят, Семенова играет, – говорил Илья Андреич. – Граф Петр Кириллович нас никогда не забывал. Он здесь?
– Да, он хотел зайти, – сказала Элен и внимательно посмотрела на Наташу.
Граф Илья Андреич опять сел на свое место.
– Ведь хороша? – шопотом сказал он Наташе.
– Чудо! – сказала Наташа, – вот влюбиться можно! В это время зазвучали последние аккорды увертюры и застучала палочка капельмейстера. В партере прошли на места запоздавшие мужчины и поднялась занавесь.
Как только поднялась занавесь, в ложах и партере всё замолкло, и все мужчины, старые и молодые, в мундирах и фраках, все женщины в драгоценных каменьях на голом теле, с жадным любопытством устремили всё внимание на сцену. Наташа тоже стала смотреть.


На сцене были ровные доски по средине, с боков стояли крашеные картины, изображавшие деревья, позади было протянуто полотно на досках. В середине сцены сидели девицы в красных корсажах и белых юбках. Одна, очень толстая, в шелковом белом платье, сидела особо на низкой скамеечке, к которой был приклеен сзади зеленый картон. Все они пели что то. Когда они кончили свою песню, девица в белом подошла к будочке суфлера, и к ней подошел мужчина в шелковых, в обтяжку, панталонах на толстых ногах, с пером и кинжалом и стал петь и разводить руками.
Мужчина в обтянутых панталонах пропел один, потом пропела она. Потом оба замолкли, заиграла музыка, и мужчина стал перебирать пальцами руку девицы в белом платье, очевидно выжидая опять такта, чтобы начать свою партию вместе с нею. Они пропели вдвоем, и все в театре стали хлопать и кричать, а мужчина и женщина на сцене, которые изображали влюбленных, стали, улыбаясь и разводя руками, кланяться.
После деревни и в том серьезном настроении, в котором находилась Наташа, всё это было дико и удивительно ей. Она не могла следить за ходом оперы, не могла даже слышать музыку: она видела только крашеные картоны и странно наряженных мужчин и женщин, при ярком свете странно двигавшихся, говоривших и певших; она знала, что всё это должно было представлять, но всё это было так вычурно фальшиво и ненатурально, что ей становилось то совестно за актеров, то смешно на них. Она оглядывалась вокруг себя, на лица зрителей, отыскивая в них то же чувство насмешки и недоумения, которое было в ней; но все лица были внимательны к тому, что происходило на сцене и выражали притворное, как казалось Наташе, восхищение. «Должно быть это так надобно!» думала Наташа. Она попеременно оглядывалась то на эти ряды припомаженных голов в партере, то на оголенных женщин в ложах, в особенности на свою соседку Элен, которая, совершенно раздетая, с тихой и спокойной улыбкой, не спуская глаз, смотрела на сцену, ощущая яркий свет, разлитый по всей зале и теплый, толпою согретый воздух. Наташа мало по малу начинала приходить в давно не испытанное ею состояние опьянения. Она не помнила, что она и где она и что перед ней делается. Она смотрела и думала, и самые странные мысли неожиданно, без связи, мелькали в ее голове. То ей приходила мысль вскочить на рампу и пропеть ту арию, которую пела актриса, то ей хотелось зацепить веером недалеко от нее сидевшего старичка, то перегнуться к Элен и защекотать ее.
В одну из минут, когда на сцене всё затихло, ожидая начала арии, скрипнула входная дверь партера, на той стороне где была ложа Ростовых, и зазвучали шаги запоздавшего мужчины. «Вот он Курагин!» прошептал Шиншин. Графиня Безухова улыбаясь обернулась к входящему. Наташа посмотрела по направлению глаз графини Безуховой и увидала необыкновенно красивого адъютанта, с самоуверенным и вместе учтивым видом подходящего к их ложе. Это был Анатоль Курагин, которого она давно видела и заметила на петербургском бале. Он был теперь в адъютантском мундире с одной эполетой и эксельбантом. Он шел сдержанной, молодецкой походкой, которая была бы смешна, ежели бы он не был так хорош собой и ежели бы на прекрасном лице не было бы такого выражения добродушного довольства и веселия. Несмотря на то, что действие шло, он, не торопясь, слегка побрякивая шпорами и саблей, плавно и высоко неся свою надушенную красивую голову, шел по ковру коридора. Взглянув на Наташу, он подошел к сестре, положил руку в облитой перчатке на край ее ложи, тряхнул ей головой и наклонясь спросил что то, указывая на Наташу.
– Mais charmante! [Очень мила!] – сказал он, очевидно про Наташу, как не столько слышала она, сколько поняла по движению его губ. Потом он прошел в первый ряд и сел подле Долохова, дружески и небрежно толкнув локтем того Долохова, с которым так заискивающе обращались другие. Он, весело подмигнув, улыбнулся ему и уперся ногой в рампу.
– Как похожи брат с сестрой! – сказал граф. – И как хороши оба!
Шиншин вполголоса начал рассказывать графу какую то историю интриги Курагина в Москве, к которой Наташа прислушалась именно потому, что он сказал про нее charmante.
Первый акт кончился, в партере все встали, перепутались и стали ходить и выходить.
Борис пришел в ложу Ростовых, очень просто принял поздравления и, приподняв брови, с рассеянной улыбкой, передал Наташе и Соне просьбу его невесты, чтобы они были на ее свадьбе, и вышел. Наташа с веселой и кокетливой улыбкой разговаривала с ним и поздравляла с женитьбой того самого Бориса, в которого она была влюблена прежде. В том состоянии опьянения, в котором она находилась, всё казалось просто и естественно.
Голая Элен сидела подле нее и одинаково всем улыбалась; и точно так же улыбнулась Наташа Борису.
Ложа Элен наполнилась и окружилась со стороны партера самыми знатными и умными мужчинами, которые, казалось, наперерыв желали показать всем, что они знакомы с ней.
Курагин весь этот антракт стоял с Долоховым впереди у рампы, глядя на ложу Ростовых. Наташа знала, что он говорил про нее, и это доставляло ей удовольствие. Она даже повернулась так, чтобы ему виден был ее профиль, по ее понятиям, в самом выгодном положении. Перед началом второго акта в партере показалась фигура Пьера, которого еще с приезда не видали Ростовы. Лицо его было грустно, и он еще потолстел, с тех пор как его последний раз видела Наташа. Он, никого не замечая, прошел в первые ряды. Анатоль подошел к нему и стал что то говорить ему, глядя и указывая на ложу Ростовых. Пьер, увидав Наташу, оживился и поспешно, по рядам, пошел к их ложе. Подойдя к ним, он облокотился и улыбаясь долго говорил с Наташей. Во время своего разговора с Пьером, Наташа услыхала в ложе графини Безуховой мужской голос и почему то узнала, что это был Курагин. Она оглянулась и встретилась с ним глазами. Он почти улыбаясь смотрел ей прямо в глаза таким восхищенным, ласковым взглядом, что казалось странно быть от него так близко, так смотреть на него, быть так уверенной, что нравишься ему, и не быть с ним знакомой.
Во втором акте были картины, изображающие монументы и была дыра в полотне, изображающая луну, и абажуры на рампе подняли, и стали играть в басу трубы и контрабасы, и справа и слева вышло много людей в черных мантиях. Люди стали махать руками, и в руках у них было что то вроде кинжалов; потом прибежали еще какие то люди и стали тащить прочь ту девицу, которая была прежде в белом, а теперь в голубом платье. Они не утащили ее сразу, а долго с ней пели, а потом уже ее утащили, и за кулисами ударили три раза во что то металлическое, и все стали на колена и запели молитву. Несколько раз все эти действия прерывались восторженными криками зрителей.
Во время этого акта Наташа всякий раз, как взглядывала в партер, видела Анатоля Курагина, перекинувшего руку через спинку кресла и смотревшего на нее. Ей приятно было видеть, что он так пленен ею, и не приходило в голову, чтобы в этом было что нибудь дурное.
Когда второй акт кончился, графиня Безухова встала, повернулась к ложе Ростовых (грудь ее совершенно была обнажена), пальчиком в перчатке поманила к себе старого графа, и не обращая внимания на вошедших к ней в ложу, начала любезно улыбаясь говорить с ним.
– Да познакомьте же меня с вашими прелестными дочерьми, – сказала она, – весь город про них кричит, а я их не знаю.
Наташа встала и присела великолепной графине. Наташе так приятна была похвала этой блестящей красавицы, что она покраснела от удовольствия.
– Я теперь тоже хочу сделаться москвичкой, – говорила Элен. – И как вам не совестно зарыть такие перлы в деревне!
Графиня Безухая, по справедливости, имела репутацию обворожительной женщины. Она могла говорить то, чего не думала, и в особенности льстить, совершенно просто и натурально.
– Нет, милый граф, вы мне позвольте заняться вашими дочерьми. Я хоть теперь здесь не надолго. И вы тоже. Я постараюсь повеселить ваших. Я еще в Петербурге много слышала о вас, и хотела вас узнать, – сказала она Наташе с своей однообразно красивой улыбкой. – Я слышала о вас и от моего пажа – Друбецкого. Вы слышали, он женится? И от друга моего мужа – Болконского, князя Андрея Болконского, – сказала она с особенным ударением, намекая этим на то, что она знала отношения его к Наташе. – Она попросила, чтобы лучше познакомиться, позволить одной из барышень посидеть остальную часть спектакля в ее ложе, и Наташа перешла к ней.
В третьем акте был на сцене представлен дворец, в котором горело много свечей и повешены были картины, изображавшие рыцарей с бородками. В середине стояли, вероятно, царь и царица. Царь замахал правою рукою, и, видимо робея, дурно пропел что то, и сел на малиновый трон. Девица, бывшая сначала в белом, потом в голубом, теперь была одета в одной рубашке с распущенными волосами и стояла около трона. Она о чем то горестно пела, обращаясь к царице; но царь строго махнул рукой, и с боков вышли мужчины с голыми ногами и женщины с голыми ногами, и стали танцовать все вместе. Потом скрипки заиграли очень тонко и весело, одна из девиц с голыми толстыми ногами и худыми руками, отделившись от других, отошла за кулисы, поправила корсаж, вышла на середину и стала прыгать и скоро бить одной ногой о другую. Все в партере захлопали руками и закричали браво. Потом один мужчина стал в угол. В оркестре заиграли громче в цимбалы и трубы, и один этот мужчина с голыми ногами стал прыгать очень высоко и семенить ногами. (Мужчина этот был Duport, получавший 60 тысяч в год за это искусство.) Все в партере, в ложах и райке стали хлопать и кричать изо всех сил, и мужчина остановился и стал улыбаться и кланяться на все стороны. Потом танцовали еще другие, с голыми ногами, мужчины и женщины, потом опять один из царей закричал что то под музыку, и все стали петь. Но вдруг сделалась буря, в оркестре послышались хроматические гаммы и аккорды уменьшенной септимы, и все побежали и потащили опять одного из присутствующих за кулисы, и занавесь опустилась. Опять между зрителями поднялся страшный шум и треск, и все с восторженными лицами стали кричать: Дюпора! Дюпора! Дюпора! Наташа уже не находила этого странным. Она с удовольствием, радостно улыбаясь, смотрела вокруг себя.
– N'est ce pas qu'il est admirable – Duport? [Неправда ли, Дюпор восхитителен?] – сказала Элен, обращаясь к ней.
– Oh, oui, [О, да,] – отвечала Наташа.


В антракте в ложе Элен пахнуло холодом, отворилась дверь и, нагибаясь и стараясь не зацепить кого нибудь, вошел Анатоль.
– Позвольте мне вам представить брата, – беспокойно перебегая глазами с Наташи на Анатоля, сказала Элен. Наташа через голое плечо оборотила к красавцу свою хорошенькую головку и улыбнулась. Анатоль, который вблизи был так же хорош, как и издали, подсел к ней и сказал, что давно желал иметь это удовольствие, еще с Нарышкинского бала, на котором он имел удовольствие, которое не забыл, видеть ее. Курагин с женщинами был гораздо умнее и проще, чем в мужском обществе. Он говорил смело и просто, и Наташу странно и приятно поразило то, что не только не было ничего такого страшного в этом человеке, про которого так много рассказывали, но что напротив у него была самая наивная, веселая и добродушная улыбка.
Курагин спросил про впечатление спектакля и рассказал ей про то, как в прошлый спектакль Семенова играя, упала.
– А знаете, графиня, – сказал он, вдруг обращаясь к ней, как к старой давнишней знакомой, – у нас устраивается карусель в костюмах; вам бы надо участвовать в нем: будет очень весело. Все сбираются у Карагиных. Пожалуйста приезжайте, право, а? – проговорил он.
Говоря это, он не спускал улыбающихся глаз с лица, с шеи, с оголенных рук Наташи. Наташа несомненно знала, что он восхищается ею. Ей было это приятно, но почему то ей тесно и тяжело становилось от его присутствия. Когда она не смотрела на него, она чувствовала, что он смотрел на ее плечи, и она невольно перехватывала его взгляд, чтоб он уж лучше смотрел на ее глаза. Но, глядя ему в глаза, она со страхом чувствовала, что между им и ей совсем нет той преграды стыдливости, которую она всегда чувствовала между собой и другими мужчинами. Она, сама не зная как, через пять минут чувствовала себя страшно близкой к этому человеку. Когда она отворачивалась, она боялась, как бы он сзади не взял ее за голую руку, не поцеловал бы ее в шею. Они говорили о самых простых вещах и она чувствовала, что они близки, как она никогда не была с мужчиной. Наташа оглядывалась на Элен и на отца, как будто спрашивая их, что такое это значило; но Элен была занята разговором с каким то генералом и не ответила на ее взгляд, а взгляд отца ничего не сказал ей, как только то, что он всегда говорил: «весело, ну я и рад».
В одну из минут неловкого молчания, во время которых Анатоль своими выпуклыми глазами спокойно и упорно смотрел на нее, Наташа, чтобы прервать это молчание, спросила его, как ему нравится Москва. Наташа спросила и покраснела. Ей постоянно казалось, что что то неприличное она делает, говоря с ним. Анатоль улыбнулся, как бы ободряя ее.
– Сначала мне мало нравилась, потому что, что делает город приятным, ce sont les jolies femmes, [хорошенькие женщины,] не правда ли? Ну а теперь очень нравится, – сказал он, значительно глядя на нее. – Поедете на карусель, графиня? Поезжайте, – сказал он, и, протянув руку к ее букету и понижая голос, сказал: – Vous serez la plus jolie. Venez, chere comtesse, et comme gage donnez moi cette fleur. [Вы будете самая хорошенькая. Поезжайте, милая графиня, и в залог дайте мне этот цветок.]
Наташа не поняла того, что он сказал, так же как он сам, но она чувствовала, что в непонятных словах его был неприличный умысел. Она не знала, что сказать и отвернулась, как будто не слыхала того, что он сказал. Но только что она отвернулась, она подумала, что он тут сзади так близко от нее.
«Что он теперь? Он сконфужен? Рассержен? Надо поправить это?» спрашивала она сама себя. Она не могла удержаться, чтобы не оглянуться. Она прямо в глаза взглянула ему, и его близость и уверенность, и добродушная ласковость улыбки победили ее. Она улыбнулась точно так же, как и он, глядя прямо в глаза ему. И опять она с ужасом чувствовала, что между ним и ею нет никакой преграды.
Опять поднялась занавесь. Анатоль вышел из ложи, спокойный и веселый. Наташа вернулась к отцу в ложу, совершенно уже подчиненная тому миру, в котором она находилась. Всё, что происходило перед ней, уже казалось ей вполне естественным; но за то все прежние мысли ее о женихе, о княжне Марье, о деревенской жизни ни разу не пришли ей в голову, как будто всё то было давно, давно прошедшее.
В четвертом акте был какой то чорт, который пел, махая рукою до тех пор, пока не выдвинули под ним доски, и он не опустился туда. Наташа только это и видела из четвертого акта: что то волновало и мучило ее, и причиной этого волнения был Курагин, за которым она невольно следила глазами. Когда они выходили из театра, Анатоль подошел к ним, вызвал их карету и подсаживал их. Подсаживая Наташу, он пожал ей руку выше локтя. Наташа, взволнованная и красная, оглянулась на него. Он, блестя своими глазами и нежно улыбаясь, смотрел на нее.

Только приехав домой, Наташа могла ясно обдумать всё то, что с ней было, и вдруг вспомнив князя Андрея, она ужаснулась, и при всех за чаем, за который все сели после театра, громко ахнула и раскрасневшись выбежала из комнаты. – «Боже мой! Я погибла! сказала она себе. Как я могла допустить до этого?» думала она. Долго она сидела закрыв раскрасневшееся лицо руками, стараясь дать себе ясный отчет в том, что было с нею, и не могла ни понять того, что с ней было, ни того, что она чувствовала. Всё казалось ей темно, неясно и страшно. Там, в этой огромной, освещенной зале, где по мокрым доскам прыгал под музыку с голыми ногами Duport в курточке с блестками, и девицы, и старики, и голая с спокойной и гордой улыбкой Элен в восторге кричали браво, – там под тенью этой Элен, там это было всё ясно и просто; но теперь одной, самой с собой, это было непонятно. – «Что это такое? Что такое этот страх, который я испытывала к нему? Что такое эти угрызения совести, которые я испытываю теперь»? думала она.
Одной старой графине Наташа в состоянии была бы ночью в постели рассказать всё, что она думала. Соня, она знала, с своим строгим и цельным взглядом, или ничего бы не поняла, или ужаснулась бы ее признанию. Наташа одна сама с собой старалась разрешить то, что ее мучило.
«Погибла ли я для любви князя Андрея или нет? спрашивала она себя и с успокоительной усмешкой отвечала себе: Что я за дура, что я спрашиваю это? Что ж со мной было? Ничего. Я ничего не сделала, ничем не вызвала этого. Никто не узнает, и я его не увижу больше никогда, говорила она себе. Стало быть ясно, что ничего не случилось, что не в чем раскаиваться, что князь Андрей может любить меня и такою . Но какою такою ? Ах Боже, Боже мой! зачем его нет тут»! Наташа успокоивалась на мгновенье, но потом опять какой то инстинкт говорил ей, что хотя всё это и правда и хотя ничего не было – инстинкт говорил ей, что вся прежняя чистота любви ее к князю Андрею погибла. И она опять в своем воображении повторяла весь свой разговор с Курагиным и представляла себе лицо, жесты и нежную улыбку этого красивого и смелого человека, в то время как он пожал ее руку.


Анатоль Курагин жил в Москве, потому что отец отослал его из Петербурга, где он проживал больше двадцати тысяч в год деньгами и столько же долгами, которые кредиторы требовали с отца.
Отец объявил сыну, что он в последний раз платит половину его долгов; но только с тем, чтобы он ехал в Москву в должность адъютанта главнокомандующего, которую он ему выхлопотал, и постарался бы там наконец сделать хорошую партию. Он указал ему на княжну Марью и Жюли Карагину.
Анатоль согласился и поехал в Москву, где остановился у Пьера. Пьер принял Анатоля сначала неохотно, но потом привык к нему, иногда ездил с ним на его кутежи и, под предлогом займа, давал ему деньги.
Анатоль, как справедливо говорил про него Шиншин, с тех пор как приехал в Москву, сводил с ума всех московских барынь в особенности тем, что он пренебрегал ими и очевидно предпочитал им цыганок и французских актрис, с главою которых – mademoiselle Georges, как говорили, он был в близких сношениях. Он не пропускал ни одного кутежа у Данилова и других весельчаков Москвы, напролет пил целые ночи, перепивая всех, и бывал на всех вечерах и балах высшего света. Рассказывали про несколько интриг его с московскими дамами, и на балах он ухаживал за некоторыми. Но с девицами, в особенности с богатыми невестами, которые были большей частью все дурны, он не сближался, тем более, что Анатоль, чего никто не знал, кроме самых близких друзей его, был два года тому назад женат. Два года тому назад, во время стоянки его полка в Польше, один польский небогатый помещик заставил Анатоля жениться на своей дочери.
Анатоль весьма скоро бросил свою жену и за деньги, которые он условился высылать тестю, выговорил себе право слыть за холостого человека.
Анатоль был всегда доволен своим положением, собою и другими. Он был инстинктивно всем существом своим убежден в том, что ему нельзя было жить иначе, чем как он жил, и что он никогда в жизни не сделал ничего дурного. Он не был в состоянии обдумать ни того, как его поступки могут отозваться на других, ни того, что может выйти из такого или такого его поступка. Он был убежден, что как утка сотворена так, что она всегда должна жить в воде, так и он сотворен Богом так, что должен жить в тридцать тысяч дохода и занимать всегда высшее положение в обществе. Он так твердо верил в это, что, глядя на него, и другие были убеждены в этом и не отказывали ему ни в высшем положении в свете, ни в деньгах, которые он, очевидно, без отдачи занимал у встречного и поперечного.
Он не был игрок, по крайней мере никогда не желал выигрыша. Он не был тщеславен. Ему было совершенно всё равно, что бы об нем ни думали. Еще менее он мог быть повинен в честолюбии. Он несколько раз дразнил отца, портя свою карьеру, и смеялся над всеми почестями. Он был не скуп и не отказывал никому, кто просил у него. Одно, что он любил, это было веселье и женщины, и так как по его понятиям в этих вкусах не было ничего неблагородного, а обдумать то, что выходило для других людей из удовлетворения его вкусов, он не мог, то в душе своей он считал себя безукоризненным человеком, искренно презирал подлецов и дурных людей и с спокойной совестью высоко носил голову.
У кутил, у этих мужских магдалин, есть тайное чувство сознания невинности, такое же, как и у магдалин женщин, основанное на той же надежде прощения. «Ей всё простится, потому что она много любила, и ему всё простится, потому что он много веселился».
Долохов, в этом году появившийся опять в Москве после своего изгнания и персидских похождений, и ведший роскошную игорную и кутежную жизнь, сблизился с старым петербургским товарищем Курагиным и пользовался им для своих целей.
Анатоль искренно любил Долохова за его ум и удальство. Долохов, которому были нужны имя, знатность, связи Анатоля Курагина для приманки в свое игорное общество богатых молодых людей, не давая ему этого чувствовать, пользовался и забавлялся Курагиным. Кроме расчета, по которому ему был нужен Анатоль, самый процесс управления чужою волей был наслаждением, привычкой и потребностью для Долохова.
Наташа произвела сильное впечатление на Курагина. Он за ужином после театра с приемами знатока разобрал перед Долоховым достоинство ее рук, плеч, ног и волос, и объявил свое решение приволокнуться за нею. Что могло выйти из этого ухаживанья – Анатоль не мог обдумать и знать, как он никогда не знал того, что выйдет из каждого его поступка.
– Хороша, брат, да не про нас, – сказал ему Долохов.
– Я скажу сестре, чтобы она позвала ее обедать, – сказал Анатоль. – А?
– Ты подожди лучше, когда замуж выйдет…
– Ты знаешь, – сказал Анатоль, – j'adore les petites filles: [обожаю девочек:] – сейчас потеряется.
– Ты уж попался раз на petite fille [девочке], – сказал Долохов, знавший про женитьбу Анатоля. – Смотри!
– Ну уж два раза нельзя! А? – сказал Анатоль, добродушно смеясь.


Следующий после театра день Ростовы никуда не ездили и никто не приезжал к ним. Марья Дмитриевна о чем то, скрывая от Наташи, переговаривалась с ее отцом. Наташа догадывалась, что они говорили о старом князе и что то придумывали, и ее беспокоило и оскорбляло это. Она всякую минуту ждала князя Андрея, и два раза в этот день посылала дворника на Вздвиженку узнавать, не приехал ли он. Он не приезжал. Ей было теперь тяжеле, чем первые дни своего приезда. К нетерпению и грусти ее о нем присоединились неприятное воспоминание о свидании с княжной Марьей и с старым князем, и страх и беспокойство, которым она не знала причины. Ей всё казалось, что или он никогда не приедет, или что прежде, чем он приедет, с ней случится что нибудь. Она не могла, как прежде, спокойно и продолжительно, одна сама с собой думать о нем. Как только она начинала думать о нем, к воспоминанию о нем присоединялось воспоминание о старом князе, о княжне Марье и о последнем спектакле, и о Курагине. Ей опять представлялся вопрос, не виновата ли она, не нарушена ли уже ее верность князю Андрею, и опять она заставала себя до малейших подробностей воспоминающею каждое слово, каждый жест, каждый оттенок игры выражения на лице этого человека, умевшего возбудить в ней непонятное для нее и страшное чувство. На взгляд домашних, Наташа казалась оживленнее обыкновенного, но она далеко была не так спокойна и счастлива, как была прежде.
В воскресение утром Марья Дмитриевна пригласила своих гостей к обедни в свой приход Успенья на Могильцах.
– Я этих модных церквей не люблю, – говорила она, видимо гордясь своим свободомыслием. – Везде Бог один. Поп у нас прекрасный, служит прилично, так это благородно, и дьякон тоже. Разве от этого святость какая, что концерты на клиросе поют? Не люблю, одно баловство!
Марья Дмитриевна любила воскресные дни и умела праздновать их. Дом ее бывал весь вымыт и вычищен в субботу; люди и она не работали, все были празднично разряжены, и все бывали у обедни. К господскому обеду прибавлялись кушанья, и людям давалась водка и жареный гусь или поросенок. Но ни на чем во всем доме так не бывал заметен праздник, как на широком, строгом лице Марьи Дмитриевны, в этот день принимавшем неизменяемое выражение торжественности.
Когда напились кофе после обедни, в гостиной с снятыми чехлами, Марье Дмитриевне доложили, что карета готова, и она с строгим видом, одетая в парадную шаль, в которой она делала визиты, поднялась и объявила, что едет к князю Николаю Андреевичу Болконскому, чтобы объясниться с ним насчет Наташи.
После отъезда Марьи Дмитриевны, к Ростовым приехала модистка от мадам Шальме, и Наташа, затворив дверь в соседней с гостиной комнате, очень довольная развлечением, занялась примериваньем новых платьев. В то время как она, надев сметанный на живую нитку еще без рукавов лиф и загибая голову, гляделась в зеркало, как сидит спинка, она услыхала в гостиной оживленные звуки голоса отца и другого, женского голоса, который заставил ее покраснеть. Это был голос Элен. Не успела Наташа снять примериваемый лиф, как дверь отворилась и в комнату вошла графиня Безухая, сияющая добродушной и ласковой улыбкой, в темнолиловом, с высоким воротом, бархатном платье.
– Ah, ma delicieuse! [О, моя прелестная!] – сказала она красневшей Наташе. – Charmante! [Очаровательна!] Нет, это ни на что не похоже, мой милый граф, – сказала она вошедшему за ней Илье Андреичу. – Как жить в Москве и никуда не ездить? Нет, я от вас не отстану! Нынче вечером у меня m lle Georges декламирует и соберутся кое кто; и если вы не привезете своих красавиц, которые лучше m lle Georges, то я вас знать не хочу. Мужа нет, он уехал в Тверь, а то бы я его за вами прислала. Непременно приезжайте, непременно, в девятом часу. – Она кивнула головой знакомой модистке, почтительно присевшей ей, и села на кресло подле зеркала, живописно раскинув складки своего бархатного платья. Она не переставала добродушно и весело болтать, беспрестанно восхищаясь красотой Наташи. Она рассмотрела ее платья и похвалила их, похвалилась и своим новым платьем en gaz metallique, [из газа цвета металла,] которое она получила из Парижа и советовала Наташе сделать такое же.
– Впрочем, вам все идет, моя прелестная, – говорила она.
С лица Наташи не сходила улыбка удовольствия. Она чувствовала себя счастливой и расцветающей под похвалами этой милой графини Безуховой, казавшейся ей прежде такой неприступной и важной дамой, и бывшей теперь такой доброй с нею. Наташе стало весело и она чувствовала себя почти влюбленной в эту такую красивую и такую добродушную женщину. Элен с своей стороны искренно восхищалась Наташей и желала повеселить ее. Анатоль просил ее свести его с Наташей, и для этого она приехала к Ростовым. Мысль свести брата с Наташей забавляла ее.
Несмотря на то, что прежде у нее была досада на Наташу за то, что она в Петербурге отбила у нее Бориса, она теперь и не думала об этом, и всей душой, по своему, желала добра Наташе. Уезжая от Ростовых, она отозвала в сторону свою protegee.
– Вчера брат обедал у меня – мы помирали со смеху – ничего не ест и вздыхает по вас, моя прелесть. Il est fou, mais fou amoureux de vous, ma chere. [Он сходит с ума, но сходит с ума от любви к вам, моя милая.]
Наташа багрово покраснела услыхав эти слова.
– Как краснеет, как краснеет, ma delicieuse! [моя прелесть!] – проговорила Элен. – Непременно приезжайте. Si vous aimez quelqu'un, ma delicieuse, ce n'est pas une raison pour se cloitrer. Si meme vous etes promise, je suis sure que votre рromis aurait desire que vous alliez dans le monde en son absence plutot que de deperir d'ennui. [Из того, что вы любите кого нибудь, моя прелестная, никак не следует жить монашенкой. Даже если вы невеста, я уверена, что ваш жених предпочел бы, чтобы вы в его отсутствии выезжали в свет, чем погибали со скуки.]
«Стало быть она знает, что я невеста, стало быть и oни с мужем, с Пьером, с этим справедливым Пьером, думала Наташа, говорили и смеялись про это. Стало быть это ничего». И опять под влиянием Элен то, что прежде представлялось страшным, показалось простым и естественным. «И она такая grande dame, [важная барыня,] такая милая и так видно всей душой любит меня, думала Наташа. И отчего не веселиться?» думала Наташа, удивленными, широко раскрытыми глазами глядя на Элен.
К обеду вернулась Марья Дмитриевна, молчаливая и серьезная, очевидно понесшая поражение у старого князя. Она была еще слишком взволнована от происшедшего столкновения, чтобы быть в силах спокойно рассказать дело. На вопрос графа она отвечала, что всё хорошо и что она завтра расскажет. Узнав о посещении графини Безуховой и приглашении на вечер, Марья Дмитриевна сказала:
– С Безуховой водиться я не люблю и не посоветую; ну, да уж если обещала, поезжай, рассеешься, – прибавила она, обращаясь к Наташе.


Граф Илья Андреич повез своих девиц к графине Безуховой. На вечере было довольно много народу. Но всё общество было почти незнакомо Наташе. Граф Илья Андреич с неудовольствием заметил, что всё это общество состояло преимущественно из мужчин и дам, известных вольностью обращения. M lle Georges, окруженная молодежью, стояла в углу гостиной. Было несколько французов и между ними Метивье, бывший, со времени приезда Элен, домашним человеком у нее. Граф Илья Андреич решился не садиться за карты, не отходить от дочерей и уехать как только кончится представление Georges.
Анатоль очевидно у двери ожидал входа Ростовых. Он, тотчас же поздоровавшись с графом, подошел к Наташе и пошел за ней. Как только Наташа его увидала, тоже как и в театре, чувство тщеславного удовольствия, что она нравится ему и страха от отсутствия нравственных преград между ею и им, охватило ее. Элен радостно приняла Наташу и громко восхищалась ее красотой и туалетом. Вскоре после их приезда, m lle Georges вышла из комнаты, чтобы одеться. В гостиной стали расстанавливать стулья и усаживаться. Анатоль подвинул Наташе стул и хотел сесть подле, но граф, не спускавший глаз с Наташи, сел подле нее. Анатоль сел сзади.
M lle Georges с оголенными, с ямочками, толстыми руками, в красной шали, надетой на одно плечо, вышла в оставленное для нее пустое пространство между кресел и остановилась в ненатуральной позе. Послышался восторженный шопот. M lle Georges строго и мрачно оглянула публику и начала говорить по французски какие то стихи, где речь шла о ее преступной любви к своему сыну. Она местами возвышала голос, местами шептала, торжественно поднимая голову, местами останавливалась и хрипела, выкатывая глаза.
– Adorable, divin, delicieux! [Восхитительно, божественно, чудесно!] – слышалось со всех сторон. Наташа смотрела на толстую Georges, но ничего не слышала, не видела и не понимала ничего из того, что делалось перед ней; она только чувствовала себя опять вполне безвозвратно в том странном, безумном мире, столь далеком от прежнего, в том мире, в котором нельзя было знать, что хорошо, что дурно, что разумно и что безумно. Позади ее сидел Анатоль, и она, чувствуя его близость, испуганно ждала чего то.
После первого монолога всё общество встало и окружило m lle Georges, выражая ей свой восторг.
– Как она хороша! – сказала Наташа отцу, который вместе с другими встал и сквозь толпу подвигался к актрисе.
– Я не нахожу, глядя на вас, – сказал Анатоль, следуя за Наташей. Он сказал это в такое время, когда она одна могла его слышать. – Вы прелестны… с той минуты, как я увидал вас, я не переставал….
– Пойдем, пойдем, Наташа, – сказал граф, возвращаясь за дочерью. – Как хороша!
Наташа ничего не говоря подошла к отцу и вопросительно удивленными глазами смотрела на него.
После нескольких приемов декламации m lle Georges уехала и графиня Безухая попросила общество в залу.
Граф хотел уехать, но Элен умоляла не испортить ее импровизированный бал. Ростовы остались. Анатоль пригласил Наташу на вальс и во время вальса он, пожимая ее стан и руку, сказал ей, что она ravissante [обворожительна] и что он любит ее. Во время экосеза, который она опять танцовала с Курагиным, когда они остались одни, Анатоль ничего не говорил ей и только смотрел на нее. Наташа была в сомнении, не во сне ли она видела то, что он сказал ей во время вальса. В конце первой фигуры он опять пожал ей руку. Наташа подняла на него испуганные глаза, но такое самоуверенно нежное выражение было в его ласковом взгляде и улыбке, что она не могла глядя на него сказать того, что она имела сказать ему. Она опустила глаза.
– Не говорите мне таких вещей, я обручена и люблю другого, – проговорила она быстро… – Она взглянула на него. Анатоль не смутился и не огорчился тем, что она сказала.
– Не говорите мне про это. Что мне зa дело? – сказал он. – Я говорю, что безумно, безумно влюблен в вас. Разве я виноват, что вы восхитительны? Нам начинать.
Наташа, оживленная и тревожная, широко раскрытыми, испуганными глазами смотрела вокруг себя и казалась веселее чем обыкновенно. Она почти ничего не помнила из того, что было в этот вечер. Танцовали экосез и грос фатер, отец приглашал ее уехать, она просила остаться. Где бы она ни была, с кем бы ни говорила, она чувствовала на себе его взгляд. Потом она помнила, что попросила у отца позволения выйти в уборную оправить платье, что Элен вышла за ней, говорила ей смеясь о любви ее брата и что в маленькой диванной ей опять встретился Анатоль, что Элен куда то исчезла, они остались вдвоем и Анатоль, взяв ее за руку, нежным голосом сказал:
– Я не могу к вам ездить, но неужели я никогда не увижу вас? Я безумно люблю вас. Неужели никогда?… – и он, заслоняя ей дорогу, приближал свое лицо к ее лицу.
Блестящие, большие, мужские глаза его так близки были от ее глаз, что она не видела ничего кроме этих глаз.
– Натали?! – прошептал вопросительно его голос, и кто то больно сжимал ее руки.
– Натали?!
«Я ничего не понимаю, мне нечего говорить», сказал ее взгляд.
Горячие губы прижались к ее губам и в ту же минуту она почувствовала себя опять свободною, и в комнате послышался шум шагов и платья Элен. Наташа оглянулась на Элен, потом, красная и дрожащая, взглянула на него испуганно вопросительно и пошла к двери.
– Un mot, un seul, au nom de Dieu, [Одно слово, только одно, ради Бога,] – говорил Анатоль.
Она остановилась. Ей так нужно было, чтобы он сказал это слово, которое бы объяснило ей то, что случилось и на которое она бы ему ответила.
– Nathalie, un mot, un seul, – всё повторял он, видимо не зная, что сказать и повторял его до тех пор, пока к ним подошла Элен.
Элен вместе с Наташей опять вышла в гостиную. Не оставшись ужинать, Ростовы уехали.
Вернувшись домой, Наташа не спала всю ночь: ее мучил неразрешимый вопрос, кого она любила, Анатоля или князя Андрея. Князя Андрея она любила – она помнила ясно, как сильно она любила его. Но Анатоля она любила тоже, это было несомненно. «Иначе, разве бы всё это могло быть?» думала она. «Ежели я могла после этого, прощаясь с ним, улыбкой ответить на его улыбку, ежели я могла допустить до этого, то значит, что я с первой минуты полюбила его. Значит, он добр, благороден и прекрасен, и нельзя было не полюбить его. Что же мне делать, когда я люблю его и люблю другого?» говорила она себе, не находя ответов на эти страшные вопросы.


Пришло утро с его заботами и суетой. Все встали, задвигались, заговорили, опять пришли модистки, опять вышла Марья Дмитриевна и позвали к чаю. Наташа широко раскрытыми глазами, как будто она хотела перехватить всякий устремленный на нее взгляд, беспокойно оглядывалась на всех и старалась казаться такою же, какою она была всегда.
После завтрака Марья Дмитриевна (это было лучшее время ее), сев на свое кресло, подозвала к себе Наташу и старого графа.
– Ну с, друзья мои, теперь я всё дело обдумала и вот вам мой совет, – начала она. – Вчера, как вы знаете, была я у князя Николая; ну с и поговорила с ним…. Он кричать вздумал. Да меня не перекричишь! Я всё ему выпела!
– Да что же он? – спросил граф.
– Он то что? сумасброд… слышать не хочет; ну, да что говорить, и так мы бедную девочку измучили, – сказала Марья Дмитриевна. – А совет мой вам, чтобы дела покончить и ехать домой, в Отрадное… и там ждать…
– Ах, нет! – вскрикнула Наташа.
– Нет, ехать, – сказала Марья Дмитриевна. – И там ждать. – Если жених теперь сюда приедет – без ссоры не обойдется, а он тут один на один с стариком всё переговорит и потом к вам приедет.
Илья Андреич одобрил это предложение, тотчас поняв всю разумность его. Ежели старик смягчится, то тем лучше будет приехать к нему в Москву или Лысые Горы, уже после; если нет, то венчаться против его воли можно будет только в Отрадном.
– И истинная правда, – сказал он. – Я и жалею, что к нему ездил и ее возил, – сказал старый граф.
– Нет, чего ж жалеть? Бывши здесь, нельзя было не сделать почтения. Ну, а не хочет, его дело, – сказала Марья Дмитриевна, что то отыскивая в ридикюле. – Да и приданое готово, чего вам еще ждать; а что не готово, я вам перешлю. Хоть и жалко мне вас, а лучше с Богом поезжайте. – Найдя в ридикюле то, что она искала, она передала Наташе. Это было письмо от княжны Марьи. – Тебе пишет. Как мучается, бедняжка! Она боится, чтобы ты не подумала, что она тебя не любит.
– Да она и не любит меня, – сказала Наташа.
– Вздор, не говори, – крикнула Марья Дмитриевна.
– Никому не поверю; я знаю, что не любит, – смело сказала Наташа, взяв письмо, и в лице ее выразилась сухая и злобная решительность, заставившая Марью Дмитриевну пристальнее посмотреть на нее и нахмуриться.
– Ты, матушка, так не отвечай, – сказала она. – Что я говорю, то правда. Напиши ответ.
Наташа не отвечала и пошла в свою комнату читать письмо княжны Марьи.
Княжна Марья писала, что она была в отчаянии от происшедшего между ними недоразумения. Какие бы ни были чувства ее отца, писала княжна Марья, она просила Наташу верить, что она не могла не любить ее как ту, которую выбрал ее брат, для счастия которого она всем готова была пожертвовать.
«Впрочем, писала она, не думайте, чтобы отец мой был дурно расположен к вам. Он больной и старый человек, которого надо извинять; но он добр, великодушен и будет любить ту, которая сделает счастье его сына». Княжна Марья просила далее, чтобы Наташа назначила время, когда она может опять увидеться с ней.
Прочтя письмо, Наташа села к письменному столу, чтобы написать ответ: «Chere princesse», [Дорогая княжна,] быстро, механически написала она и остановилась. «Что ж дальше могла написать она после всего того, что было вчера? Да, да, всё это было, и теперь уж всё другое», думала она, сидя над начатым письмом. «Надо отказать ему? Неужели надо? Это ужасно!»… И чтоб не думать этих страшных мыслей, она пошла к Соне и с ней вместе стала разбирать узоры.
После обеда Наташа ушла в свою комнату, и опять взяла письмо княжны Марьи. – «Неужели всё уже кончено? подумала она. Неужели так скоро всё это случилось и уничтожило всё прежнее»! Она во всей прежней силе вспоминала свою любовь к князю Андрею и вместе с тем чувствовала, что любила Курагина. Она живо представляла себя женою князя Андрея, представляла себе столько раз повторенную ее воображением картину счастия с ним и вместе с тем, разгораясь от волнения, представляла себе все подробности своего вчерашнего свидания с Анатолем.
«Отчего же бы это не могло быть вместе? иногда, в совершенном затмении, думала она. Тогда только я бы была совсем счастлива, а теперь я должна выбрать и ни без одного из обоих я не могу быть счастлива. Одно, думала она, сказать то, что было князю Андрею или скрыть – одинаково невозможно. А с этим ничего не испорчено. Но неужели расстаться навсегда с этим счастьем любви князя Андрея, которым я жила так долго?»
– Барышня, – шопотом с таинственным видом сказала девушка, входя в комнату. – Мне один человек велел передать. Девушка подала письмо. – Только ради Христа, – говорила еще девушка, когда Наташа, не думая, механическим движением сломала печать и читала любовное письмо Анатоля, из которого она, не понимая ни слова, понимала только одно – что это письмо было от него, от того человека, которого она любит. «Да она любит, иначе разве могло бы случиться то, что случилось? Разве могло бы быть в ее руке любовное письмо от него?»
Трясущимися руками Наташа держала это страстное, любовное письмо, сочиненное для Анатоля Долоховым, и, читая его, находила в нем отголоски всего того, что ей казалось, она сама чувствовала.
«Со вчерашнего вечера участь моя решена: быть любимым вами или умереть. Мне нет другого выхода», – начиналось письмо. Потом он писал, что знает про то, что родные ее не отдадут ее ему, Анатолю, что на это есть тайные причины, которые он ей одной может открыть, но что ежели она его любит, то ей стоит сказать это слово да , и никакие силы людские не помешают их блаженству. Любовь победит всё. Он похитит и увезет ее на край света.
«Да, да, я люблю его!» думала Наташа, перечитывая в двадцатый раз письмо и отыскивая какой то особенный глубокий смысл в каждом его слове.
В этот вечер Марья Дмитриевна ехала к Архаровым и предложила барышням ехать с нею. Наташа под предлогом головной боли осталась дома.


Вернувшись поздно вечером, Соня вошла в комнату Наташи и, к удивлению своему, нашла ее не раздетою, спящею на диване. На столе подле нее лежало открытое письмо Анатоля. Соня взяла письмо и стала читать его.
Она читала и взглядывала на спящую Наташу, на лице ее отыскивая объяснения того, что она читала, и не находила его. Лицо было тихое, кроткое и счастливое. Схватившись за грудь, чтобы не задохнуться, Соня, бледная и дрожащая от страха и волнения, села на кресло и залилась слезами.
«Как я не видала ничего? Как могло это зайти так далеко? Неужели она разлюбила князя Андрея? И как могла она допустить до этого Курагина? Он обманщик и злодей, это ясно. Что будет с Nicolas, с милым, благородным Nicolas, когда он узнает про это? Так вот что значило ее взволнованное, решительное и неестественное лицо третьего дня, и вчера, и нынче, думала Соня; но не может быть, чтобы она любила его! Вероятно, не зная от кого, она распечатала это письмо. Вероятно, она оскорблена. Она не может этого сделать!»
Соня утерла слезы и подошла к Наташе, опять вглядываясь в ее лицо.
– Наташа! – сказала она чуть слышно.
Наташа проснулась и увидала Соню.
– А, вернулась?
И с решительностью и нежностью, которая бывает в минуты пробуждения, она обняла подругу, но заметив смущение на лице Сони, лицо Наташи выразило смущение и подозрительность.
– Соня, ты прочла письмо? – сказала она.
– Да, – тихо сказала Соня.
Наташа восторженно улыбнулась.
– Нет, Соня, я не могу больше! – сказала она. – Я не могу больше скрывать от тебя. Ты знаешь, мы любим друг друга!… Соня, голубчик, он пишет… Соня…
Соня, как бы не веря своим ушам, смотрела во все глаза на Наташу.
– А Болконский? – сказала она.
– Ах, Соня, ах коли бы ты могла знать, как я счастлива! – сказала Наташа. – Ты не знаешь, что такое любовь…
– Но, Наташа, неужели то всё кончено?
Наташа большими, открытыми глазами смотрела на Соню, как будто не понимая ее вопроса.
– Что ж, ты отказываешь князю Андрею? – сказала Соня.
– Ах, ты ничего не понимаешь, ты не говори глупости, ты слушай, – с мгновенной досадой сказала Наташа.
– Нет, я не могу этому верить, – повторила Соня. – Я не понимаю. Как же ты год целый любила одного человека и вдруг… Ведь ты только три раза видела его. Наташа, я тебе не верю, ты шалишь. В три дня забыть всё и так…
– Три дня, – сказала Наташа. – Мне кажется, я сто лет люблю его. Мне кажется, что я никого никогда не любила прежде его. Ты этого не можешь понять. Соня, постой, садись тут. – Наташа обняла и поцеловала ее.
– Мне говорили, что это бывает и ты верно слышала, но я теперь только испытала эту любовь. Это не то, что прежде. Как только я увидала его, я почувствовала, что он мой властелин, и я раба его, и что я не могу не любить его. Да, раба! Что он мне велит, то я и сделаю. Ты не понимаешь этого. Что ж мне делать? Что ж мне делать, Соня? – говорила Наташа с счастливым и испуганным лицом.
– Но ты подумай, что ты делаешь, – говорила Соня, – я не могу этого так оставить. Эти тайные письма… Как ты могла его допустить до этого? – говорила она с ужасом и с отвращением, которое она с трудом скрывала.
– Я тебе говорила, – отвечала Наташа, – что у меня нет воли, как ты не понимаешь этого: я его люблю!
– Так я не допущу до этого, я расскажу, – с прорвавшимися слезами вскрикнула Соня.
– Что ты, ради Бога… Ежели ты расскажешь, ты мой враг, – заговорила Наташа. – Ты хочешь моего несчастия, ты хочешь, чтоб нас разлучили…
Увидав этот страх Наташи, Соня заплакала слезами стыда и жалости за свою подругу.
– Но что было между вами? – спросила она. – Что он говорил тебе? Зачем он не ездит в дом?
Наташа не отвечала на ее вопрос.
– Ради Бога, Соня, никому не говори, не мучай меня, – упрашивала Наташа. – Ты помни, что нельзя вмешиваться в такие дела. Я тебе открыла…
– Но зачем эти тайны! Отчего же он не ездит в дом? – спрашивала Соня. – Отчего он прямо не ищет твоей руки? Ведь князь Андрей дал тебе полную свободу, ежели уж так; но я не верю этому. Наташа, ты подумала, какие могут быть тайные причины ?
Наташа удивленными глазами смотрела на Соню. Видно, ей самой в первый раз представлялся этот вопрос и она не знала, что отвечать на него.