Вагиф, Молла Панах

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Молла Панах Вагиф
азерб. ملاپناه واقف

Памятник Вагифу на фронтоне лоджии здания Музея азербайджанской литературы имени Низами Гянджеви. Скульптор — Джалал Каръягды, 1940[1]
Место рождения:

Юхары Салахлы, Карабахское беглербегство, Сефевидское государство

Место смерти:

Шуша, Карабахское ханство

Род деятельности:

поэт, везир

Жанр:

лирика (гошма, газель, мухаммас)

Язык произведений:

азербайджанский

Молла Панах Вагиф (азерб. ملاپناه واقف, Molla Pənah Vaqif; около 1717, село Гыраг Салахлы — 1797, Шуша) — азербайджанский[2] поэт и государственный деятель (визирь) Карабахского ханства XVIII века.





Биография

Ранний этап жизни

Молла Панах Вагиф родился в первой половине XVIII века в селении Гыраг Салахлы в семье Мехти-аги и Аг-гыз. Точная дата рождения поэта не установлена. По косвенным данным годом его рождения называется 1717 год; Рзакулибек и А. Берже полагают, что Вагиф родился несколько позже[3]. С юных лет он обучался у некоего Шафи-эфенди, овладел арабским и персидским языками. Помимо этого будущий поэт интересовался астрономией, приобрёл навыки зодчего. Ввиду частых феодальных междоусобиц, которые вспыхивали на границе с Грузией, примерно в 1759 году жители ряда сёл Казаха переселились в Карабахское ханство. В их числе оказалась и семья Вагифа. Вначале он проживал в селении Тертербасар, где занимался преподаванием, вслед за этим он открывает школу в Шуше, где продолжает учить детей[4].

Примерно в 1769-1770 гг. Молла Панах оказался при дворе карабахского хана. По рассказу Рзакулибека, проживая в Шуше, Вагиф подружился со многими влиятельными людьми, в числе которых оказался Мирза Вели Бахарлы. Последний был доверенным лицом карабахского Ибрагим Халил-хана. Мирза Вели Бахарлы удивился, когда Мола Панах Вагиф заранее сообщил ему о предстоящем лунном затмении и землетрясении, о чём он поведал хану. Тот встретился с Вагифом и, оценив его познания, решил привлечь к управлению ханством. Вначале Вагифа назначили церемониймейстером, а позже он стал главным везирем, пробыв на этой должности до конца своих дней[5].

Находясь на посту везиря, Вагиф принимал участие в строительстве многих объектов в Шуше. Карадаги пишет, что «покойны Молла Панах» был руководителем всех работ, связанных как с личными постройками хана и его детей, так и с возведением городской стены и ограды. По сообщению А. Берже: «Вагиф был особенно известен как опытный инженер. Ханский дворец в Шуше, жилые здания и крепостные стены были построены им»[6]. Популярность Молла Панаха была настолько велика, что по сей день бытует поговорка: «Не всякий грамотей может стать Молла Панахом»[7].

На посту везиря Вагиф проявил незаурядные способности дипломата. При его участии был заключён оборонительный союз между Карабахом, Грузией, Талышским и Эриванским ханствами против Ирана. Он же был инициатором переговоров с Россией, имевших целью заручиться её поддержкой[2].

Поход Ага Мухаммед-шаха. Гибель

Летом 1795 года 85-тысячная персидская армия, которой командовал правитель Ирана Ага-Мухаммед-хан Каджар, выступила из Ардебиля и двинулась в Карабах, чтобы усмирить непокорное Карабахское ханство. В конце июля 1795 года персидские войска подошли к крепости Шуша. Огромной персидской армии противостояло 15-тысячное карабахское войско. Защитники Шуши отказались сдаться и храбро обороняли крепость. Осада Шуши затянулась и, как сообщает историк Мирза Адигезаль-бек, Ага-Мухаммед шах, решив запугать Ибрагим-Халил хана, выбрал двустишие из касиды поэта Сеид-Мухаммеда Ширази и несколько видоизменил его в соответствии с ситуацией:

Безумец! Град камней летит с небес.
А ты в стеклянных стенах ждешь чудес.

Здесь обыгрывается название осажденного города: Шуша по-азербайджански обозначает «стекло». Листок с этим двустишием был прикреплён к стреле, которую воины шаха запустили в крепость. Когда это письмо дошло до Ибрагим-Халил хана, он вызвал Вагифа, который тут же на обороте письма Ага-Мухаммед шаха написал:

Меня стеклом создатель окружил,
Но в крепкий камень он стекло вложил.

Получив письмо с этим стихом, Ага-Мухаммед шах пришёл в сильную ярость и возобновил пушечный обстрел Шуши. Однако после 33 дней безуспешной осады крепости войска шаха были вынуждены снять её и направились в Грузию.

Весной 1796 года русские войска под командованием графа Валериана Зубова пришли в Карабах. Ибрагим-Халил хан послал к Зубову посольство с богатыми дарами во главе с сыном Абульфат ханом, в которое входил и Вагиф, и изъявил покорность российской императрице. Ибрагим-Халил хану и Вагифу от имени Екатерины II преподнесли ценные подарки. Вагифу подарили посох, украшенный драгоценными камнями.

После смерти императрицы Екатерины II император Павел I отозвал русские войска с Кавказа. Воспользовавшись этим, Ага-Мухаммед шах начал новый поход на Кавказ, чтобы привести к покорности местных правителей. Так как в Карабахе был неурожай и свирепствовал голод, у Ибрагим-Халил хана не было возможности организовать сопротивление, и он в сопровождении небольшого отряда бежал из города. Город был без боя занят войсками персидского шаха. Вагиф был брошен в темницу, и на рассвете его ожидала казнь. По совпадению, в тот же вечер за какую-то провинность Ага-Мухаммед шах обещал казнить и трёх своих слуг. Однако Ага-Мухаммед шах не дожил до утра. Слуги, которым он пригрозил казнью, проникли ночью в спальню шаха и убили его. Убийство шаха спасло жизнь Вагифа, но ненадолго. После того как иранские войска покинули Шушу, власть в ханстве оказалась в руках племянника Ибрагим Халил-хана Мамедбека Джаваншира. Последний не желал возвращения своего дяди на престол и постарался, в первую очередь, убрать близких к хану людей. «Вагиф был из числа немногих, не согласившихся изменить старому хану...». После прихода к власти Мамедбек в 1797 году казнил Вагифа вместе с его сыном Алиагой[8], по преданию, приказав сбросить их со скалы в пропасть[9]. Дом поэта был разорён, рукописи уничтожены[9]. Долгое время могила поэта была местом поклонения, о чём писал ещё в начале XX века Фиридун-бек Кочарлинский[8]. В январе 1982 года на могиле поэта был открыт мавзолей (арх. А. Саламзаде и Э. Кануков, скульптор А. Мустафаев)[10]. В ходе карабахской войны мавзолей был разрушен и пребывает по сей день в разрушенном состоянии.

Семья

По имеющимся скудным сведениям у Вагифа были две дочери и сын Алиага, писавший стихи под псевдонимом Алим. Дочери были выданы замуж за сыновей другого азербайджанского поэта Молла Вели Видади[11].

Творчество

Газель Вагифа
(перевод Владимира Державина)[12]

Своей весенней красотой цветок любой затмила ты.
Прекрасным станом ствол живой тубы святой затмила ты.

Красавица вселенной всей — пыль под сандалией твоей.
Над Искандаровой главой серп золотой затмила ты.

Благоуханье кос твоих дороже мира для меня.
Небесный мир передо мной и мир земной затмила ты.

Я — раб дуги твоих бровей, мне больше нет пути в михраб, —
Каабы свет, свет божества, день огневой затмила ты!

И если страждет, как Меджнун, Вагиф и гибнет, как Фархад,
Лейли — сияющей душой, Ширин — красой затмила ты.

Произведения поэта были собраны впоследствии по отдельным записям или из уст певцов. Первый сборник стихов Вагифа был издан в 1856 году М. Ю. Нерсесовым в Темир-Хан-Шуре (ныне Буйнакск). Крупнейший азербайджанский литературовед Ф. Кочарлинский в дореволюционный период назвал его «национальным поэтом»[13]. Первое наиболее полное их собрание было издано в 1945 году (русский перевод 1949 г.).

Произведения Вагифа в рукописях не сохранились. Впоследствии они были собраны по отдельным записям или из уст певцов. Первый сборник стихов Вагифа был издан в 1856 году М. Ю. Нерсесовым в Темир-Хан-Шуре (ныне — Буйнакск). Собиранием стихов Вагифа усиленно занимался и Мирза Фатали Ахундов. Первое наиболее полное их собрание было издано в 1945 году (русский перевод 1949)[2].

Поэтическое творчество Вагифа, открывшее новую страницу в азербайджанской поэзии, было близко к народу. Лирика поэта жизнерадостна; Вагиф трезво судит о реальной жизни, а её невзгоды стремится преодолеть силой разума, находя философский смысл даже в скорбях. Высшую награду человеку Вагиф видел в земной, почти языческой любви. В отличие от поэтов-романтиков, воспевавших возвышенно-жертвенную любовь к идеальной красавице, Вагиф поэтизирует наслаждение, создаёт образы вполне реальных красавиц, весёлых проказниц («Фиалка», «Двух красавиц я славлю», «Грудь упругая прекрасна»)[2].

В поздние годы в стихах Вагифа чувствуется мотив превратности судьбы (бессилие человека перед лицом рока, провидения), обычный для средневековой восточной лирики («Видади, ты на чёрствые эти сердца погляди»). Горечью пропитана философская лирика («Кто совершенен, того постигают напасти судьбы»), проникнутая также ироническим отношением к миру обмана и зла («Я правду искал, но правды снова и снова нет»)[2].

Вместе с Видади, старшим современником и другом, Вагиф утвердил в азербайджанской поэзии ашугскую форму гошма, которая наиболее близка к народному поэтическому творчеству. Своими же газелями, мухаммасами, написанными в строго классической форме, Вагиф отдал дань и поэтической школе Физули. Стихи и сегодня Вагифа поются ашугами и певцами. Существует азербайджанская поговорка, которая гласит: «Не всякий, кто учится, сделается Молла-Панахом». Жизнь Вагифа нашла художественное воплощение в драматической поэме Самеда Вургуна «Вагиф»[2].

Напишите отзыв о статье "Вагиф, Молла Панах"

Примечания

  1. Карягды, Джалал Магеррам оглы // Художники народов СССР : биобиблиографический словарь. — Искусство, 1995. — С. 282.
  2. 1 2 3 4 5 6 Вагиф, Молла Панах // Большая советская энциклопедия : [в 30 т.] / гл. ред. А. М. Прохоров. — 3-е изд. — М. : Советская энциклопедия, 1969—1978.</span>
  3. Дадашзаде, 1968, с. 12-13.
  4. Дадашзаде, 1968, с. 13.
  5. Дадашзаде, 1968, с. 14-15.
  6. Дадашзаде, 1968, с. 18-19.
  7. Дадашзаде, 1968, с. 15.
  8. 1 2 Дадашзаде, 1968, с. 38-39.
  9. 1 2 Караев, 1984, с. 13.
  10. Советский Нагорный Карабах: торжество ленинской национальной политики. — Баку: Азербайджанское гос. изд-во, 1983. — С. 115.
  11. Дадашзаде, 1968, с. 15, 17.
  12. [www.tyurk.ru/file3_32.shtm Библиотека классической тюркской поэзии «Симург»]
  13. Сумбатзаде А. С. Азербайджанская историография XIX-XX веков. — Баку: Элм, 1987. — С. 21.
  14. </ol>

Ссылки

  • Вагиф Молла Панах — статья из Большой советской энциклопедии.
  • [aznews.h10.ru/enciklopedy/panax_vagif.htm Молла Панах Вагиф]
  • [www.vostlit.info/Texts/rus14/Karabag_name/text2.htm Мирза Адигезаль-бек. Карабаг-Наме.]

Литература

  • Дадашзаде А. Певец жизни (Раздумья о Вагифе). — Баку: Изд-во АН Азербайджанской ССР, 1968.
  • Караев Я. Вагиф. Очерк творчества. — Баку: Язычы, 1984.

Отрывок, характеризующий Вагиф, Молла Панах

Как и всегда при отъездах, многое было забыто и не так уложено, и довольно долго два гайдука стояли с обеих сторон отворенной дверцы и ступенек кареты, готовясь подсадить графиню, в то время как бегали девушки с подушками, узелками из дому в кареты, и коляску, и бричку, и обратно.
– Век свой все перезабудут! – говорила графиня. – Ведь ты знаешь, что я не могу так сидеть. – И Дуняша, стиснув зубы и не отвечая, с выражением упрека на лице, бросилась в карету переделывать сиденье.
– Ах, народ этот! – говорил граф, покачивая головой.
Старый кучер Ефим, с которым одним только решалась ездить графиня, сидя высоко на своих козлах, даже не оглядывался на то, что делалось позади его. Он тридцатилетним опытом знал, что не скоро еще ему скажут «с богом!» и что когда скажут, то еще два раза остановят его и пошлют за забытыми вещами, и уже после этого еще раз остановят, и графиня сама высунется к нему в окно и попросит его Христом богом ехать осторожнее на спусках. Он знал это и потому терпеливее своих лошадей (в особенности левого рыжего – Сокола, который бил ногой и, пережевывая, перебирал удила) ожидал того, что будет. Наконец все уселись; ступеньки собрались и закинулись в карету, дверка захлопнулась, послали за шкатулкой, графиня высунулась и сказала, что должно. Тогда Ефим медленно снял шляпу с своей головы и стал креститься. Форейтор и все люди сделали то же.
– С богом! – сказал Ефим, надев шляпу. – Вытягивай! – Форейтор тронул. Правый дышловой влег в хомут, хрустнули высокие рессоры, и качнулся кузов. Лакей на ходу вскочил на козлы. Встряхнуло карету при выезде со двора на тряскую мостовую, так же встряхнуло другие экипажи, и поезд тронулся вверх по улице. В каретах, коляске и бричке все крестились на церковь, которая была напротив. Остававшиеся в Москве люди шли по обоим бокам экипажей, провожая их.
Наташа редко испытывала столь радостное чувство, как то, которое она испытывала теперь, сидя в карете подле графини и глядя на медленно подвигавшиеся мимо нее стены оставляемой, встревоженной Москвы. Она изредка высовывалась в окно кареты и глядела назад и вперед на длинный поезд раненых, предшествующий им. Почти впереди всех виднелся ей закрытый верх коляски князя Андрея. Она не знала, кто был в ней, и всякий раз, соображая область своего обоза, отыскивала глазами эту коляску. Она знала, что она была впереди всех.
В Кудрине, из Никитской, от Пресни, от Подновинского съехалось несколько таких же поездов, как был поезд Ростовых, и по Садовой уже в два ряда ехали экипажи и подводы.
Объезжая Сухареву башню, Наташа, любопытно и быстро осматривавшая народ, едущий и идущий, вдруг радостно и удивленно вскрикнула:
– Батюшки! Мама, Соня, посмотрите, это он!
– Кто? Кто?
– Смотрите, ей богу, Безухов! – говорила Наташа, высовываясь в окно кареты и глядя на высокого толстого человека в кучерском кафтане, очевидно, наряженного барина по походке и осанке, который рядом с желтым безбородым старичком в фризовой шинели подошел под арку Сухаревой башни.
– Ей богу, Безухов, в кафтане, с каким то старым мальчиком! Ей богу, – говорила Наташа, – смотрите, смотрите!
– Да нет, это не он. Можно ли, такие глупости.
– Мама, – кричала Наташа, – я вам голову дам на отсечение, что это он! Я вас уверяю. Постой, постой! – кричала она кучеру; но кучер не мог остановиться, потому что из Мещанской выехали еще подводы и экипажи, и на Ростовых кричали, чтоб они трогались и не задерживали других.
Действительно, хотя уже гораздо дальше, чем прежде, все Ростовы увидали Пьера или человека, необыкновенно похожего на Пьера, в кучерском кафтане, шедшего по улице с нагнутой головой и серьезным лицом, подле маленького безбородого старичка, имевшего вид лакея. Старичок этот заметил высунувшееся на него лицо из кареты и, почтительно дотронувшись до локтя Пьера, что то сказал ему, указывая на карету. Пьер долго не мог понять того, что он говорил; так он, видимо, погружен был в свои мысли. Наконец, когда он понял его, посмотрел по указанию и, узнав Наташу, в ту же секунду отдаваясь первому впечатлению, быстро направился к карете. Но, пройдя шагов десять, он, видимо, вспомнив что то, остановился.
Высунувшееся из кареты лицо Наташи сияло насмешливою ласкою.
– Петр Кирилыч, идите же! Ведь мы узнали! Это удивительно! – кричала она, протягивая ему руку. – Как это вы? Зачем вы так?
Пьер взял протянутую руку и на ходу (так как карета. продолжала двигаться) неловко поцеловал ее.
– Что с вами, граф? – спросила удивленным и соболезнующим голосом графиня.
– Что? Что? Зачем? Не спрашивайте у меня, – сказал Пьер и оглянулся на Наташу, сияющий, радостный взгляд которой (он чувствовал это, не глядя на нее) обдавал его своей прелестью.
– Что же вы, или в Москве остаетесь? – Пьер помолчал.
– В Москве? – сказал он вопросительно. – Да, в Москве. Прощайте.
– Ах, желала бы я быть мужчиной, я бы непременно осталась с вами. Ах, как это хорошо! – сказала Наташа. – Мама, позвольте, я останусь. – Пьер рассеянно посмотрел на Наташу и что то хотел сказать, но графиня перебила его:
– Вы были на сражении, мы слышали?
– Да, я был, – отвечал Пьер. – Завтра будет опять сражение… – начал было он, но Наташа перебила его:
– Да что же с вами, граф? Вы на себя не похожи…
– Ах, не спрашивайте, не спрашивайте меня, я ничего сам не знаю. Завтра… Да нет! Прощайте, прощайте, – проговорил он, – ужасное время! – И, отстав от кареты, он отошел на тротуар.
Наташа долго еще высовывалась из окна, сияя на него ласковой и немного насмешливой, радостной улыбкой.


Пьер, со времени исчезновения своего из дома, ужа второй день жил на пустой квартире покойного Баздеева. Вот как это случилось.
Проснувшись на другой день после своего возвращения в Москву и свидания с графом Растопчиным, Пьер долго не мог понять того, где он находился и чего от него хотели. Когда ему, между именами прочих лиц, дожидавшихся его в приемной, доложили, что его дожидается еще француз, привезший письмо от графини Елены Васильевны, на него нашло вдруг то чувство спутанности и безнадежности, которому он способен был поддаваться. Ему вдруг представилось, что все теперь кончено, все смешалось, все разрушилось, что нет ни правого, ни виноватого, что впереди ничего не будет и что выхода из этого положения нет никакого. Он, неестественно улыбаясь и что то бормоча, то садился на диван в беспомощной позе, то вставал, подходил к двери и заглядывал в щелку в приемную, то, махая руками, возвращался назад я брался за книгу. Дворецкий в другой раз пришел доложить Пьеру, что француз, привезший от графини письмо, очень желает видеть его хоть на минутку и что приходили от вдовы И. А. Баздеева просить принять книги, так как сама г жа Баздеева уехала в деревню.
– Ах, да, сейчас, подожди… Или нет… да нет, поди скажи, что сейчас приду, – сказал Пьер дворецкому.
Но как только вышел дворецкий, Пьер взял шляпу, лежавшую на столе, и вышел в заднюю дверь из кабинета. В коридоре никого не было. Пьер прошел во всю длину коридора до лестницы и, морщась и растирая лоб обеими руками, спустился до первой площадки. Швейцар стоял у парадной двери. С площадки, на которую спустился Пьер, другая лестница вела к заднему ходу. Пьер пошел по ней и вышел во двор. Никто не видал его. Но на улице, как только он вышел в ворота, кучера, стоявшие с экипажами, и дворник увидали барина и сняли перед ним шапки. Почувствовав на себя устремленные взгляды, Пьер поступил как страус, который прячет голову в куст, с тем чтобы его не видали; он опустил голову и, прибавив шагу, пошел по улице.
Из всех дел, предстоявших Пьеру в это утро, дело разборки книг и бумаг Иосифа Алексеевича показалось ему самым нужным.
Он взял первого попавшегося ему извозчика и велел ему ехать на Патриаршие пруды, где был дом вдовы Баздеева.
Беспрестанно оглядываясь на со всех сторон двигавшиеся обозы выезжавших из Москвы и оправляясь своим тучным телом, чтобы не соскользнуть с дребезжащих старых дрожек, Пьер, испытывая радостное чувство, подобное тому, которое испытывает мальчик, убежавший из школы, разговорился с извозчиком.
Извозчик рассказал ему, что нынешний день разбирают в Кремле оружие, и что на завтрашний народ выгоняют весь за Трехгорную заставу, и что там будет большое сражение.
Приехав на Патриаршие пруды, Пьер отыскал дом Баздеева, в котором он давно не бывал. Он подошел к калитке. Герасим, тот самый желтый безбородый старичок, которого Пьер видел пять лет тому назад в Торжке с Иосифом Алексеевичем, вышел на его стук.
– Дома? – спросил Пьер.
– По обстоятельствам нынешним, Софья Даниловна с детьми уехали в торжковскую деревню, ваше сиятельство.
– Я все таки войду, мне надо книги разобрать, – сказал Пьер.
– Пожалуйте, милости просим, братец покойника, – царство небесное! – Макар Алексеевич остались, да, как изволите знать, они в слабости, – сказал старый слуга.
Макар Алексеевич был, как знал Пьер, полусумасшедший, пивший запоем брат Иосифа Алексеевича.
– Да, да, знаю. Пойдем, пойдем… – сказал Пьер и вошел в дом. Высокий плешивый старый человек в халате, с красным носом, в калошах на босу ногу, стоял в передней; увидав Пьера, он сердито пробормотал что то и ушел в коридор.
– Большого ума были, а теперь, как изволите видеть, ослабели, – сказал Герасим. – В кабинет угодно? – Пьер кивнул головой. – Кабинет как был запечатан, так и остался. Софья Даниловна приказывали, ежели от вас придут, то отпустить книги.
Пьер вошел в тот самый мрачный кабинет, в который он еще при жизни благодетеля входил с таким трепетом. Кабинет этот, теперь запыленный и нетронутый со времени кончины Иосифа Алексеевича, был еще мрачнее.
Герасим открыл один ставень и на цыпочках вышел из комнаты. Пьер обошел кабинет, подошел к шкафу, в котором лежали рукописи, и достал одну из важнейших когда то святынь ордена. Это были подлинные шотландские акты с примечаниями и объяснениями благодетеля. Он сел за письменный запыленный стол и положил перед собой рукописи, раскрывал, закрывал их и, наконец, отодвинув их от себя, облокотившись головой на руки, задумался.
Несколько раз Герасим осторожно заглядывал в кабинет и видел, что Пьер сидел в том же положении. Прошло более двух часов. Герасим позволил себе пошуметь в дверях, чтоб обратить на себя внимание Пьера. Пьер не слышал его.
– Извозчика отпустить прикажете?
– Ах, да, – очнувшись, сказал Пьер, поспешно вставая. – Послушай, – сказал он, взяв Герасима за пуговицу сюртука и сверху вниз блестящими, влажными восторженными глазами глядя на старичка. – Послушай, ты знаешь, что завтра будет сражение?..
– Сказывали, – отвечал Герасим.
– Я прошу тебя никому не говорить, кто я. И сделай, что я скажу…
– Слушаюсь, – сказал Герасим. – Кушать прикажете?
– Нет, но мне другое нужно. Мне нужно крестьянское платье и пистолет, – сказал Пьер, неожиданно покраснев.
– Слушаю с, – подумав, сказал Герасим.
Весь остаток этого дня Пьер провел один в кабинете благодетеля, беспокойно шагая из одного угла в другой, как слышал Герасим, и что то сам с собой разговаривая, и ночевал на приготовленной ему тут же постели.
Герасим с привычкой слуги, видавшего много странных вещей на своем веку, принял переселение Пьера без удивления и, казалось, был доволен тем, что ему было кому услуживать. Он в тот же вечер, не спрашивая даже и самого себя, для чего это было нужно, достал Пьеру кафтан и шапку и обещал на другой день приобрести требуемый пистолет. Макар Алексеевич в этот вечер два раза, шлепая своими калошами, подходил к двери и останавливался, заискивающе глядя на Пьера. Но как только Пьер оборачивался к нему, он стыдливо и сердито запахивал свой халат и поспешно удалялся. В то время как Пьер в кучерском кафтане, приобретенном и выпаренном для него Герасимом, ходил с ним покупать пистолет у Сухаревой башни, он встретил Ростовых.


1 го сентября в ночь отдан приказ Кутузова об отступлении русских войск через Москву на Рязанскую дорогу.