Вандербильт, Корнелиус

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Корнелиус Вандербильт
англ. Cornelius Vanderbilt

Корнелиус Вандербильт (англ. Vanderbilt, первоначально ван дер Бильт (англ. van der Bilt); 27 мая 1794, Порт-Ричмонд, ныне Статен-Айленд, Нью-Йорк — 4 января 1877, Нью-Йорк) — один из богатейших и успешнейших предпринимателей США XIX столетия, основатель плутократического рода Вандербильтов.





Биография

Корнелиус Вандербильт родился 27 мая 1794 года на родовой ферме на Статен-Айленде. Он был 4-м ребёнком в семье Корнелиуса и Фебы Вандербильт (урождённой Хенд). Предки отца происходили из местечка Де Бильт в Утрехте, Нидерланды. Отец будущего миллионера был бедным фермером, и зарабатывал также как лодочник в Нью-Йоркском порту. Корнелиус Вандербильт-младший уже в 11 лет оставил школу и на собственном опыте начал изучение проливов и течений в районе Нью-Йорка. За месяц до 16-летия он объявил матери, что собирается уйти из дома и стать моряком. Мать понимала, что сыну просто нужно собственное судно, и потому сделала сыну деловое предложение: он вспашет и засеет на их ферме каменистый участок в 8 акров, после чего получит от неё взаймы 100 долларов на покупку судна. Так в 16 лет он стал владельцем небольшой баржи под названием «Быстроходная». Он перевозил пассажиров со Статен-Айленда на Манхэттен, беря с них по 18 центов. К концу года он отдал матери долг и внёс в семейный бюджет свыше тысячи долларов. Вскоре в его владении находилась уже целая флотилия из мелких судов.

Во время англо-американской войны 1812 года, он, несмотря на блокаду англичанами нью-йоркской гавани, перевозил по морю припасы для шести американских гарнизонов, расположенных на её берегах. 19 декабря 1813 г. он женился на своей соседке и кузине Софии Джонсон (1795—1868), дочери его тёти Элизабет Джонсон. Они переехали в пансионат на Брод-стрит на Манхэттене. У них с женой родилось 13 детей, один из которых умер во младенчестве. Вдобавок к своему предприятию по перевозке, Вандербильт купил шхуну «Шарлотта», принадлежавшую его сводному брату и занялся торговлей продуктами питания и другими товарами. Когда Вандербильту исполнилось 22 года, он был владельцем уже нескольких судов и ему удалось скопить 9000 долларов.К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 1632 дня]

В 1818 году Корнелиус Вандербильт, назначив управляющего для своей транспортной линии, становится управляющим пароходной линией у Томмаса Гиббонса, плантатора из Джорджии. В то время Гиббонс сражался с монополией на пароходные перевозки в водах Нью-Йорка, выданной Нью-Йоркским муниципалитетом влиятельному предпринимателю Роберту Ливингстону и создателю одного из первых пароходов Роберту Фултону. Хотя оба они к тому времени были мертвы, монополия принадлежала потомкам Ливингстона, которые предоставили лицензию на перевозки между Нью-Йорком и Нью-Джерси бывшему сенатору и губернатору Аарону Огдену. Гиббонс преследовал также и личные мотивы, желая разорить Огдена. Для того чтобы осуществить свой замысел он срезал цены и подал иск в Верховный суд США, надеясь опрокинуть монополию.

Работая на Гиббонса, Вандербильт научился управлять большим и сложным бизнесом. Он переехал в Нью-Брансуик в штате Нью-Джерси — пароходную станцию на линии Гиббонса, между Нью-Йорком и Филадельфией, где его жена, София, держала очень прибыльную гостиницу. Вандербильт также быстро учился юриспруденции, представляя Гиббонса на встречах с юристами. Он нанял Дэниэла Уэбстера, известного в то время юриста, для защиты своего собственного иска против монополии Ливингстонов, которое рассматривалось сразу после дела Гиббонса. Его дело так и не было рассмотрено, так как по делу Гиббонса суд вынес решение, что власти определенного штата не имеют права препятствовать торговле между штатами (в данном случае выдавать монопольные права). Это судебное решение сыграло важную роль в становлении законодательства в США.

Пароходы

После смерти Томаса Гиббонса в 1826, Вандербильт работал на его сына, Уильяма до 1829. Хотя он всегда вел дела собственной линии, теперь он работал исключительно на себя. Шаг за шагом он открывал линии между Нью-Йорком и окружающими регионами. Сперва он взял на себя линию Гиббонса в Нью-Джерси, потом переключился на запад затоки Лонг-Айленд.

В 1831, он взял на себя транспортную линию в Пикскил, Нью-Йорк принадлежавшую его брату, Джейкобу. В том году он столкнулся с конкуренцией Дэниеля Дрю, который заставил Вандербильта выкупить его дело. Впечатленный этим, Вандербильт и Дрю стали тайными партнёрами на следующие 30 лет, так как оба решили что конкурентная борьба между ними бесполезна.

8 Ноября, 1833 Вандербильт чуть не погиб в железнодорожной аварии на пути из Кэмдена в Амбой. Также пассажиром поезда был экс-президент США Джон Куинси Адамс.

В 1834, Вандербильт боролся с пароходной монополией между Нью-Йорком и Олбани. Используя название «The People’s Line» для своей кампании он пытался ассоциировать его с пришедшими к власти демократами во главе с Эндрю Джексоном. К концу года монополия выплатила крупную сумму как выкуп и он переключил свои операции на пролив Лонг-Айленд.

В 30-х годах XIX века США переживали первую волну индустриальной революции. В огромных количествах открывались первые текстильные фабрики в Новой Англии. Многие первые железные дороги в США строились между Бостоном и затокой Лонг-Айленд с целью соединить с пароходными линиями, ведущими в Нью-Йорк. К концу десятилетия, Вандербильт преобладал в пароходном бизнесе в затоке. И начал перехватывать управление близлежащими железными дорогами. В 1840 он решил захватить железную дорогу «Стонингтон» соединявшую Нью-Йорк с Бостоном. Снижая цены на конкурирующих дорогах, Вандербильт вызвал тревогу на бирже, которая привела к падению цен на акции «Стонингтон», и в 1847 стал президентом этой железной дороги, первой из многих, над которыми он позже получит контроль.

На протяжении следующих лет Вандербильт завладел многими объектами недвижимости в Нью-Йорке и Статен-Айленде и захватил Статен-Айленд Ферри в 1838. Именно в 1830-х он получил прозвище «Командор» — высшее воинское звание во Флоте США. Прозвище для видного деятеля пароходного бизнеса прицепилось к Вандербильту до конца 1840-х.

Межконтинентальные перевозки

Когда в 1849 началась «Золотая лихорадка» в Калифорнии, Вандербильт переключился с регионального пароходства на межконтинентальные перевозки. Многие мигранты, направлявшиеся в Калифорнию, и почти всё золото, направленное на восточное побережье США, отправлялось пароходом в Панаму, где следовало преодолеть перевал. (Позже была основана Панамская железная дорога для создания более комфортных условий). Вандербильт предложил идею создания канала через Никарагуа, так как эта страна была ближе к США.

Вандербильт предложил идею создания канала, проходящего через Никарагуа и реку Сан-Хуан. Но ему не удалось привлечь достаточно средств для строительства канала, и он проложил пароходный маршрут в Никарагуа и основал компанию по перевозке пассажиров. Маршрут пролегал на пароходе по озеру и реке железнодорожным путём, длинной 12 миль между портом Сан-Хуан-дель-Сур в Тихом океане и Вирджин-бэй на озере Никарагуа.

В 1852 разногласия с Джозефом Уайтом, партнером Вандербильта по бизнесу, привели к конфликту, в результате которого Вандербильт заставил руководство компании выкупить его корабли по огромной цене. В начале 1853 он вместе с семьёй отправился в тур по Европе на яхте «Северная звезда». Пока он отсутствовал, Уайт сговорился с Чарльзом Морганом, бывшим союзником Вандербильта, с целью заморозить выплату денег от компании.

Когда Вандербильт возвратился, в ответ он проложил пароходную линию в Калифорнию и стал снижать цены, пока Морган и Уайт не выкупили её. После он решил заняться перевозками через Атлантику, конкурируя с «Collins Line», которую возглавлял Эдвард Коллинс. В конце концов, стараниями Вандербильта, Коллинс обанкротился. В 50-х годах он также получил контроль над многими судоходствами и «Allaire Iron Works», главным производителем судовых паровых двигателей в Нью-Йорке.

В ноябре 1855 Вандербильт решил вернуть утраченный контроль над основанной им компанией в Никарагуа. В том же году авантюрист Уильям Уокер захватил власть в Никарагуа. Эдмунд Рандольф, близкий друг Уокера, принудил Корнелиуса Гаррисона — агента компании Вандербильта в Сан-Франциско — выступить против своего хозяина. Рандольф убедил Уокера объявить существование компании незаконным и передать ему все активы компании и права на перевозки. Позже Рандольф продал их Гаррисону. Гаррисон вовлек в операцию Чарльза Моргана в Нью-Йорке. Все эти действия были неизвестны ни широкой публике, ни Вандербильту, как раз вставшему у руководства компанией. После известия об этом он попытался убедить правительства США и Великобритании помочь ему вернуть компании её права и собственность, но получил отказ.

Тогда он пошёл на переговоры с правительствами Коста-Рики и других стран, которые объявили Уокеру войну. Вандербильт отправил человека в Коста-Рику, организовавшего рейд, целью которого было захватить пароходы, стоявшие на реке Сан-Хуан, отрезав Уокера от подкрепления со стороны США. Уокер был вынужден сдаться и был депортирован из страны офицером Военно-морского флота США. Но новое правительство Никарагуа отказало Вандербильту возобновить перевозки, так что он создал пароходную линию в Панаму, в итоге став монополистом в перевозке грузов и пассажиров из Калифорнии.

Гражданская война

Когда в 1861 году началась Гражданская война, Вандербильт попытался предоставить его самый большой корабль, «Вандербильт», флоту США. Секретарь флота Гидеон Уэлс отказался, считая эту операцию слишком дорогой, надеясь, что война окажется короткой. У Вандербильта не было другого выбора, кроме как сдать корабль в аренду Военному Департаменту по цене, установленной брокерами. Когда броненосец конфедератов «Вирджиния» (известный на севере также как «Мерримак») прорвал блокаду северян в Хэмптон Роадс, штат Вирджиния, военный секретарь Эдвин Стэнтон и президент Авраам Линкольн позвали Вандербильта на помощь. В этот раз он успешно предоставил корабль, вооружив его тараном и отборными офицерами. Это помогло сдерживать «Вирджинию», после чего Вандербильт превратил его в крейсер для охоты на пиратский корабль «Алабама», капитаном которого был Рафаэль Семмерс. Вандербильт также оборудовал крупную экспедицию в Нью-Орлеан. Но он потерял своего младшего и любимого сына и наследника Джорджа Вашингтона Вандербильта, который, окончив Военную Академию США, тяжело заболел и умер, так и не увидев битвы.

Конец жизни

К середине 1850-х Вандербильт стал крупнейшим судовладельцем США. В 1853 году, имея 11 миллионов в банке, Вандербильт построил 80-метровую яхту «Северная звезда» стоимостью полмиллиона долларов. Это была первая такого класса частная яхта — с обитой бархатом мебелью, с десятью салонами и столовой, отделанной мрамором. Со всей семьёй и в компании друзей он совершил круиз вокруг Европы. Когда яхта проходила мимо маленькой фермы на Статен-Айленде, Вандербильт приказал дать военный салют в честь его 86-летней матери. Возвратившись из путешествия, Вандербильт обнаружил, что его агенты, которым он поручил управлять перевозками через Никарагуа, ведут двойную игру и пытаются взять предприятие в свои руки. Взбешенный Вандербильт написал короткое письмо:

Джентльмены, вы попытались меня надуть. Я не буду преследовать вас по суду, потому что это слишком долгое дело. Я вас просто раздавлю. Искренне ваш, К. Вандербильт.

Он создал альтернативный маршрут через Панаму и очень сильно снизил цены. Соперники капитулировали через год. Более того, через год все остальные компании-конкуренты, не выдержав войну цен, согласились выплатить 40 000 долларов за отказ от никарагуанского маршрута.

В 1873 году он открывает железнодорожное сообщение между Нью-Йорком и Чикаго. В том же году Вандербильт жертвует 1 миллион долларов на основание университета в городе Нашвилл (Вандербильт-университет). Сегодня этот университет относится к наиболее престижным высшим учебным заведениям США.

Наряду с Эндрю Карнеги, Джоном Д. Рокфеллером и Джоном П. Морганом, Корнелиус Вандербильт являлся крупнейшим предпринимателем США второй половины XIX века. В результате удачных биржевых спекуляций он ещё более увеличил своё состояние. К концу жизни Корнелиус Вандербильт обладал более чем 100 миллионами долларов, что в покупательском эквиваленте на 2008 год составляет 143 миллиарда долларов. Современники называли Корнелиуса Вандербильта «Железнодорожным королём» (Railroad King) и «командором» (commodore). По политическим убеждениям Корнелиус Вандербильт был республиканцем.

Напишите отзыв о статье "Вандербильт, Корнелиус"

Литература

  • Клеппер М. , Гунтер Р. Сто Великих Богачей. — Вече. — С. 19 - 27. — 429 с. — 7000 экз. — ISBN 5953302703.
  • Udo Hielscher «Der Pionier. Commodore Cornelius Vanderbilt — das Finanzgenie der jungen USA»_ Finanzbuch Verlag, 2006.

Ссылки

Отрывок, характеризующий Вандербильт, Корнелиус

– Тит! Ступай молотить.
– Э, дурак, тьфу! – сердито плюнув, сказал старик. Прошло несколько времени молчаливого движения, и повторилась опять та же шутка.
В пятом часу вечера сражение было проиграно на всех пунктах. Более ста орудий находилось уже во власти французов.
Пржебышевский с своим корпусом положил оружие. Другие колонны, растеряв около половины людей, отступали расстроенными, перемешанными толпами.
Остатки войск Ланжерона и Дохтурова, смешавшись, теснились около прудов на плотинах и берегах у деревни Аугеста.
В 6 м часу только у плотины Аугеста еще слышалась жаркая канонада одних французов, выстроивших многочисленные батареи на спуске Праценских высот и бивших по нашим отступающим войскам.
В арьергарде Дохтуров и другие, собирая батальоны, отстреливались от французской кавалерии, преследовавшей наших. Начинало смеркаться. На узкой плотине Аугеста, на которой столько лет мирно сиживал в колпаке старичок мельник с удочками, в то время как внук его, засучив рукава рубашки, перебирал в лейке серебряную трепещущую рыбу; на этой плотине, по которой столько лет мирно проезжали на своих парных возах, нагруженных пшеницей, в мохнатых шапках и синих куртках моравы и, запыленные мукой, с белыми возами уезжали по той же плотине, – на этой узкой плотине теперь между фурами и пушками, под лошадьми и между колес толпились обезображенные страхом смерти люди, давя друг друга, умирая, шагая через умирающих и убивая друг друга для того только, чтобы, пройдя несколько шагов, быть точно. так же убитыми.
Каждые десять секунд, нагнетая воздух, шлепало ядро или разрывалась граната в средине этой густой толпы, убивая и обрызгивая кровью тех, которые стояли близко. Долохов, раненый в руку, пешком с десятком солдат своей роты (он был уже офицер) и его полковой командир, верхом, представляли из себя остатки всего полка. Влекомые толпой, они втеснились во вход к плотине и, сжатые со всех сторон, остановились, потому что впереди упала лошадь под пушкой, и толпа вытаскивала ее. Одно ядро убило кого то сзади их, другое ударилось впереди и забрызгало кровью Долохова. Толпа отчаянно надвинулась, сжалась, тронулась несколько шагов и опять остановилась.
Пройти эти сто шагов, и, наверное, спасен; простоять еще две минуты, и погиб, наверное, думал каждый. Долохов, стоявший в середине толпы, рванулся к краю плотины, сбив с ног двух солдат, и сбежал на скользкий лед, покрывший пруд.
– Сворачивай, – закричал он, подпрыгивая по льду, который трещал под ним, – сворачивай! – кричал он на орудие. – Держит!…
Лед держал его, но гнулся и трещал, и очевидно было, что не только под орудием или толпой народа, но под ним одним он сейчас рухнется. На него смотрели и жались к берегу, не решаясь еще ступить на лед. Командир полка, стоявший верхом у въезда, поднял руку и раскрыл рот, обращаясь к Долохову. Вдруг одно из ядер так низко засвистело над толпой, что все нагнулись. Что то шлепнулось в мокрое, и генерал упал с лошадью в лужу крови. Никто не взглянул на генерала, не подумал поднять его.
– Пошел на лед! пошел по льду! Пошел! вороти! аль не слышишь! Пошел! – вдруг после ядра, попавшего в генерала, послышались бесчисленные голоса, сами не зная, что и зачем кричавшие.
Одно из задних орудий, вступавшее на плотину, своротило на лед. Толпы солдат с плотины стали сбегать на замерзший пруд. Под одним из передних солдат треснул лед, и одна нога ушла в воду; он хотел оправиться и провалился по пояс.
Ближайшие солдаты замялись, орудийный ездовой остановил свою лошадь, но сзади всё еще слышались крики: «Пошел на лед, что стал, пошел! пошел!» И крики ужаса послышались в толпе. Солдаты, окружавшие орудие, махали на лошадей и били их, чтобы они сворачивали и подвигались. Лошади тронулись с берега. Лед, державший пеших, рухнулся огромным куском, и человек сорок, бывших на льду, бросились кто вперед, кто назад, потопляя один другого.
Ядра всё так же равномерно свистели и шлепались на лед, в воду и чаще всего в толпу, покрывавшую плотину, пруды и берег.


На Праценской горе, на том самом месте, где он упал с древком знамени в руках, лежал князь Андрей Болконский, истекая кровью, и, сам не зная того, стонал тихим, жалостным и детским стоном.
К вечеру он перестал стонать и совершенно затих. Он не знал, как долго продолжалось его забытье. Вдруг он опять чувствовал себя живым и страдающим от жгучей и разрывающей что то боли в голове.
«Где оно, это высокое небо, которое я не знал до сих пор и увидал нынче?» было первою его мыслью. «И страдания этого я не знал также, – подумал он. – Да, я ничего, ничего не знал до сих пор. Но где я?»
Он стал прислушиваться и услыхал звуки приближающегося топота лошадей и звуки голосов, говоривших по французски. Он раскрыл глаза. Над ним было опять всё то же высокое небо с еще выше поднявшимися плывущими облаками, сквозь которые виднелась синеющая бесконечность. Он не поворачивал головы и не видал тех, которые, судя по звуку копыт и голосов, подъехали к нему и остановились.
Подъехавшие верховые были Наполеон, сопутствуемый двумя адъютантами. Бонапарте, объезжая поле сражения, отдавал последние приказания об усилении батарей стреляющих по плотине Аугеста и рассматривал убитых и раненых, оставшихся на поле сражения.
– De beaux hommes! [Красавцы!] – сказал Наполеон, глядя на убитого русского гренадера, который с уткнутым в землю лицом и почернелым затылком лежал на животе, откинув далеко одну уже закоченевшую руку.
– Les munitions des pieces de position sont epuisees, sire! [Батарейных зарядов больше нет, ваше величество!] – сказал в это время адъютант, приехавший с батарей, стрелявших по Аугесту.
– Faites avancer celles de la reserve, [Велите привезти из резервов,] – сказал Наполеон, и, отъехав несколько шагов, он остановился над князем Андреем, лежавшим навзничь с брошенным подле него древком знамени (знамя уже, как трофей, было взято французами).
– Voila une belle mort, [Вот прекрасная смерть,] – сказал Наполеон, глядя на Болконского.
Князь Андрей понял, что это было сказано о нем, и что говорит это Наполеон. Он слышал, как называли sire того, кто сказал эти слова. Но он слышал эти слова, как бы он слышал жужжание мухи. Он не только не интересовался ими, но он и не заметил, а тотчас же забыл их. Ему жгло голову; он чувствовал, что он исходит кровью, и он видел над собою далекое, высокое и вечное небо. Он знал, что это был Наполеон – его герой, но в эту минуту Наполеон казался ему столь маленьким, ничтожным человеком в сравнении с тем, что происходило теперь между его душой и этим высоким, бесконечным небом с бегущими по нем облаками. Ему было совершенно всё равно в эту минуту, кто бы ни стоял над ним, что бы ни говорил об нем; он рад был только тому, что остановились над ним люди, и желал только, чтоб эти люди помогли ему и возвратили бы его к жизни, которая казалась ему столь прекрасною, потому что он так иначе понимал ее теперь. Он собрал все свои силы, чтобы пошевелиться и произвести какой нибудь звук. Он слабо пошевелил ногою и произвел самого его разжалобивший, слабый, болезненный стон.
– А! он жив, – сказал Наполеон. – Поднять этого молодого человека, ce jeune homme, и свезти на перевязочный пункт!
Сказав это, Наполеон поехал дальше навстречу к маршалу Лану, который, сняв шляпу, улыбаясь и поздравляя с победой, подъезжал к императору.
Князь Андрей не помнил ничего дальше: он потерял сознание от страшной боли, которую причинили ему укладывание на носилки, толчки во время движения и сондирование раны на перевязочном пункте. Он очнулся уже только в конце дня, когда его, соединив с другими русскими ранеными и пленными офицерами, понесли в госпиталь. На этом передвижении он чувствовал себя несколько свежее и мог оглядываться и даже говорить.
Первые слова, которые он услыхал, когда очнулся, – были слова французского конвойного офицера, который поспешно говорил:
– Надо здесь остановиться: император сейчас проедет; ему доставит удовольствие видеть этих пленных господ.
– Нынче так много пленных, чуть не вся русская армия, что ему, вероятно, это наскучило, – сказал другой офицер.
– Ну, однако! Этот, говорят, командир всей гвардии императора Александра, – сказал первый, указывая на раненого русского офицера в белом кавалергардском мундире.
Болконский узнал князя Репнина, которого он встречал в петербургском свете. Рядом с ним стоял другой, 19 летний мальчик, тоже раненый кавалергардский офицер.
Бонапарте, подъехав галопом, остановил лошадь.
– Кто старший? – сказал он, увидав пленных.
Назвали полковника, князя Репнина.
– Вы командир кавалергардского полка императора Александра? – спросил Наполеон.
– Я командовал эскадроном, – отвечал Репнин.
– Ваш полк честно исполнил долг свой, – сказал Наполеон.
– Похвала великого полководца есть лучшая награда cолдату, – сказал Репнин.
– С удовольствием отдаю ее вам, – сказал Наполеон. – Кто этот молодой человек подле вас?
Князь Репнин назвал поручика Сухтелена.
Посмотрев на него, Наполеон сказал, улыбаясь:
– II est venu bien jeune se frotter a nous. [Молод же явился он состязаться с нами.]
– Молодость не мешает быть храбрым, – проговорил обрывающимся голосом Сухтелен.
– Прекрасный ответ, – сказал Наполеон. – Молодой человек, вы далеко пойдете!
Князь Андрей, для полноты трофея пленников выставленный также вперед, на глаза императору, не мог не привлечь его внимания. Наполеон, видимо, вспомнил, что он видел его на поле и, обращаясь к нему, употребил то самое наименование молодого человека – jeune homme, под которым Болконский в первый раз отразился в его памяти.
– Et vous, jeune homme? Ну, а вы, молодой человек? – обратился он к нему, – как вы себя чувствуете, mon brave?
Несмотря на то, что за пять минут перед этим князь Андрей мог сказать несколько слов солдатам, переносившим его, он теперь, прямо устремив свои глаза на Наполеона, молчал… Ему так ничтожны казались в эту минуту все интересы, занимавшие Наполеона, так мелочен казался ему сам герой его, с этим мелким тщеславием и радостью победы, в сравнении с тем высоким, справедливым и добрым небом, которое он видел и понял, – что он не мог отвечать ему.
Да и всё казалось так бесполезно и ничтожно в сравнении с тем строгим и величественным строем мысли, который вызывали в нем ослабление сил от истекшей крови, страдание и близкое ожидание смерти. Глядя в глаза Наполеону, князь Андрей думал о ничтожности величия, о ничтожности жизни, которой никто не мог понять значения, и о еще большем ничтожестве смерти, смысл которой никто не мог понять и объяснить из живущих.
Император, не дождавшись ответа, отвернулся и, отъезжая, обратился к одному из начальников:
– Пусть позаботятся об этих господах и свезут их в мой бивуак; пускай мой доктор Ларрей осмотрит их раны. До свидания, князь Репнин, – и он, тронув лошадь, галопом поехал дальше.
На лице его было сиянье самодовольства и счастия.
Солдаты, принесшие князя Андрея и снявшие с него попавшийся им золотой образок, навешенный на брата княжною Марьею, увидав ласковость, с которою обращался император с пленными, поспешили возвратить образок.
Князь Андрей не видал, кто и как надел его опять, но на груди его сверх мундира вдруг очутился образок на мелкой золотой цепочке.
«Хорошо бы это было, – подумал князь Андрей, взглянув на этот образок, который с таким чувством и благоговением навесила на него сестра, – хорошо бы это было, ежели бы всё было так ясно и просто, как оно кажется княжне Марье. Как хорошо бы было знать, где искать помощи в этой жизни и чего ждать после нее, там, за гробом! Как бы счастлив и спокоен я был, ежели бы мог сказать теперь: Господи, помилуй меня!… Но кому я скажу это! Или сила – неопределенная, непостижимая, к которой я не только не могу обращаться, но которой не могу выразить словами, – великое всё или ничего, – говорил он сам себе, – или это тот Бог, который вот здесь зашит, в этой ладонке, княжной Марьей? Ничего, ничего нет верного, кроме ничтожества всего того, что мне понятно, и величия чего то непонятного, но важнейшего!»
Носилки тронулись. При каждом толчке он опять чувствовал невыносимую боль; лихорадочное состояние усилилось, и он начинал бредить. Те мечтания об отце, жене, сестре и будущем сыне и нежность, которую он испытывал в ночь накануне сражения, фигура маленького, ничтожного Наполеона и над всем этим высокое небо, составляли главное основание его горячечных представлений.
Тихая жизнь и спокойное семейное счастие в Лысых Горах представлялись ему. Он уже наслаждался этим счастием, когда вдруг являлся маленький Напoлеон с своим безучастным, ограниченным и счастливым от несчастия других взглядом, и начинались сомнения, муки, и только небо обещало успокоение. К утру все мечтания смешались и слились в хаос и мрак беспамятства и забвения, которые гораздо вероятнее, по мнению самого Ларрея, доктора Наполеона, должны были разрешиться смертью, чем выздоровлением.
– C'est un sujet nerveux et bilieux, – сказал Ларрей, – il n'en rechappera pas. [Это человек нервный и желчный, он не выздоровеет.]
Князь Андрей, в числе других безнадежных раненых, был сдан на попечение жителей.