Великое переселение народов

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)

Вели́кое переселе́ние наро́дов — условное название совокупности этнических перемещений в Европе в IVVII веках, главным образом с периферии Римской империи, инициированное вторжением гуннов с востока в середине IV века н. э.

Одним из ключевых событий был климатический пессимум раннего Средневековья, ставший катализатором многих миграций. Великое переселение можно рассматривать в качестве составной части глобальных миграционных процессов, охватывающих семь-восемь веков. Характерной особенностью переселения был тот факт, что ядро Западной Римской империи (включая в первую очередь Италию, Галлию, Испанию и отчасти Дакию), куда направилась, в конечном счёте, масса германских переселенцев, к началу V века новой эры уже было достаточно плотно заселено самими римлянами и романизированными кельтскими народами. Поэтому великое переселение народов сопровождалось культурными, языковыми, а впоследствии и религиозными конфликтами между германскими племенами и романизированным оседлым населением. Великие переселения заложили предпосылки для образования и развития на европейском континенте новых государств в период средневековья.





Хронология событий (IVVII века)

К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)

Значительными переселениями народов последующего времени стали арабские завоевания, завоевания норманнов, завоевания тюрков Ашина, движение венгров, монгольские завоевания, поздние завоевания тюрков-огузов, приведшие к созданию Османской империи) и т. д.

К значительным переселениям относят массовую эмиграцию из Европы в США, Канаду и Австралию в XIX-XX веках, репатриация евреев в Израиль в XX веке, современные миграционные потоки из бедных стран в богатые и комфортные по условиям проживания[2].

Причины

К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)

Большинство исследователей называют в качестве причин великих переселений уход из оскудевших и неблагоприятных регионов в поиске более привлекательных земель для проживания. Одной из главных причин стало общее похолодание климата, в связи с чем население территорий с континентальным климатом устремилось в районы с более мягким климатом. Пик переселения пришёлся на период резкого похолодания 535—536 годовК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 5439 дней].

Поражение хунну в Китае

Привело к откочёвке хунну (гуннов) в Джунгарию, а также к эффекту домино на пути откочёвки, когда переселение гуннов вызывало переселения народов, случайно оказавшихся на их пути, что в свою очередь вызывало переселения уже других народов.

Упадок Римской империи

Одной из основных причин средневекового Великого переселения народов стало ослабление Римской империи, вызванное целым комплексом этнических, географических, климатических и экономических факторов.

В политической жизни господствовал деспотизм императорской власти и борьба за власть претендентов на престол из числа видных военачальников, что вылилось в масштабную смуту времён «солдатских императоров» III в. н. э. Армия из ополчения граждан превратилась в профессиональное объединение со всё более и более увеличивающимся процентом присутствия представителей варварских народов.

Рост населения в средиземноморском ядре империи привёл к утрате лесных угодий, постепенному опустыниванию, развитию эрозии, переориентации хозяйства на мелкое скотоводство (козы, овцы), примитивизации быта. Обезлюдению ряда ранее плодородных земель способствовал климатический пессимум раннего Средневековья.

Изменялись жизненные устои и ценности римлян. Римская империя позднего времени — это типичное средиземноморское государство, в значительной степени ориентализированное, со слабой армией и смещением центра общественной жизни с внешней политики (война, торговля, экспансия) на празднества, застолья, то есть наслаждение жизнью.

Нарастание напряжённости на границах Римской империи

Внутри империи намечается постепенный сдвиг центра влияния из Италии и Испании в сторону более экономически активной (и не типично романской) Галлии — с большим количеством осадков и более интенсивной торговлей. В свою очередь, германские народы, жившие рядом с границей, всё более и более вовлекались в экономическую и политическую жизнь Империи. Пользуясь ослаблением границ после смуты III в. н. э., целые народы заселяли приграничные районы, со временем добиваясь юридического признания факта своего присутствия через институт феода, то есть фактически двоевластия на занятых территориях. Собственно римская администрация сохранялась лишь там, где продолжали существовать регулярные римские войска. Так, длительное время римское право действовало в Северной Галлии (государство Сиагрия, уничтоженное лишь в 486 году Хлодвигом), в Северной Италии (Одоакр), в Далмации (до 480 года).

Внутренние процессы в мигрирующих сообществах

Внутренние процессы в мигрирующих сообществах были связаны как с увеличением их численности, так и с потребностями выжить в условиях ухудшающегося климата[3] и др.

Это отразила знаменитая «легенда об олене»[4] — о переправе гуннов (и их предшественников) через Меотиду (Азовское море) вслед за чудесно появившимся животным-проводником в благодатную землю.

Редакция Созомена является наиболее ранней и полной среди сохранившихся: «Однажды случилось, что преследуемый оводом бык перешёл через озеро и за ним последовал пастух; увидав противолежащую землю, он сообщил о ней соплеменникам. Другие говорят, что перебежавшая лань показала охотившимся Гуннам эту дорогу, слегка прикрытую сверху водою. В тот раз они возвратились назад, с удивлением осмотрев страну, более умеренную по климату и удобную для земледелия, и доложили правителю, что они видели»[5]. Легенда отчасти подчёркивала, что переселявшиеся народы искали земли, более благоприятные по климату и удобные для земледелия. Но здесь глубины памяти уходят в античные тысячелетия, где тоже было немало «великих переселений».

Ещё А. А. Васильев трактовал легенду как «пережиток античного мифа об Ио, в которую влюбился Зевс, и которую Гера обратила в корову». Он отметил также, что сложное прилагательное, oijstroplhvx — «ужаленный слепнем, оводом», употреблённое Эсхилом для Ио, попало через ряд посредствующих звеньев к позднеантичным авторам.

Иордан, ссылаясь на сообщение Приска, привёл легенду так: «Охотники из этого племени (гуннов), выискивая однажды, как обычно, дичь на берегу внутренней Мэотиды, заметили, что вдруг перед ними появился олень, вошёл в озеро и, то ступая вперёд, то приостанавливаясь, представлялся указующим путь. Последовав за ним, охотники пешим ходом перешли Мэотийское озеро, которое (до тех пор) считали непроходимым как море. Лишь только перед ними, ничего не ведающими, показалась скифская земля, олень исчез»[6].

Прокопий Кесарийский в сочинении «Война с готами» более развернул текст: «По их (приазовцев, киммерийцев) рассказам, если только это предание правильно, однажды несколько юношей киммерийцев, предаваясь охоте с охотничьими собаками, гнали лань; она, убегая от них, бросилась в эти воды. Юноши из-за честолюбия ли, или охваченные азартом, или их побудила к этому какая-либо таинственная воля божества, последовали за этой ланью и не отставали от неё, пока вместе с ней они не достигли противоположного берега. Тут преследуемое ими животное (кто может сказать, что это было такое?) тотчас же исчезло (мне кажется, это оно явилось только с той целью, чтобы причинить несчастье живущим там варварам); но юноши, потерпев неудачу в охоте, нашли для себя неожиданную возможность для новых битв и добычи. Вернувшись возможно скорее в отеческие пределы, они тотчас же поставили всех киммерийцев в известность, что для них эти воды вполне проходимы. И вот, взявшись тотчас же всем народом за оружие, они перешли без замедления „Болото“ и оказались на противоположном материке»[7]. Здесь гунны выступают как продолжатели киммерийцев.

В сочинении «Войны с готами» Прокопий использует этноним 4 раза.

При описании расселения народов «киммерийцы» обозначены как древнее название утигуров[8], а затем как древнее название всех гуннов[9], которые позже разделились и стали называться утигурами и кутригурами по именам двух братьев-правителей. В третий раз «киммерийцы» встречаются в тексте легенды[10] и последний раз при цитировании рассказа Геродота о разделении мира на три части[11] для обозначения границы между Европой и Азией. Одни исследователи считают это влиянием Геродота, а другие видят в подходе Прокопия более масштабное осмысление всех «великих переселений» с земель Киммерии, затем Скифии.

Различие в образе животного-проводника (олень (самка оленя) — бык (корова)), по мнению А. В. Гадло, «свидетельствует о том, что это предание родилось и бытовало у двух различных по образу жизни и хозяйству групп — лесных охотников и скотоводов степи».

По Е. Ч. Скржинской, «историческую ценность в легенде об олене представляет указание места, где совершился переход гуннов (вернее, некоторой их части) в Скифию». Другие учёные отрицают возможность такой трактовки. Вместе с тем по многотысячелетней традиции такого рода легенды (типа легенды об Ио) отчасти подтверждают активность именно народов Скифии (Сарматии) в истории различных «великих переселений» преимущественно в силу природно-климатических причин и в связи с перенаселённостью, отчасти с вражеским давлением.[12]

Демографический аспект переселений

К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)

Рост благосостояния вследствие возросшей самоорганизации и торговли со Средиземноморьем и Северным Причерноморьем приводит к демографическому взрыву у народов, населявших Скифию и Сарматию, включая и готов (сами готы себя от германцев отличали). Северная Евразия, с её холодным климатом и малоосвоенными в сельскохозяйственном отношении землями, не в состоянии была прокормить всё прирастающее население. Исход на юг, в слабозаселённые территории у границ Римской империи (это в первую очередь бассейн Рейна, Швейцария (римская Реция), Паннония и Балканы) был неизбежен и являлся вопросом времени. Правители Рима ещё более ускорили этот процесс, привлекая наёмников (аланов, готов, гуннов и т. д.) в римскую армию и раздавая их семьям наделы на окраинах империи. На эти территории соседние народы привлекали более мягкий климат, обилие сельскохозяйственной продукции, а также постепенное ослабление правительственного аппарата империи и его большая зависимость от активных и свободолюбивых выходцев из Скифии и Германии.

Бытовые контакты

К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)

Усилившиеся бытовые контакты между романским и пришлым населением окончательно укрепили стереотипы, сохраняющиеся в Европе наших дней о представлениях этих двух групп народов друг о друге. Находившееся в кризисе римское государство делало попытки оживить внутреннюю жизнь империи за счёт привлечения предприимчивых северных и восточных наёмников. Однако отношения между римской и «варварской» знатью складывались непросто. Но процесс был начат ещё задолго до нашей эры, когда Рим и создавался усилиями переселенцев из разных стран и народов. Корнелий Сулла уничтожил к 78 году до н. э. почти 5 тыс. знатных римских граждан и враждебные этносы (самниты, этруски). Опираясь прежде всего на наёмников, он вводил угодных себе людей в сенат.

Важной опорой режима стали отслужившие солдаты (27 легионов, более ста тысяч человек, нередко бывшие «варвары»), расселённые по всей Италии в колониях, выведенных на земли, полученные от конфискаций (в частности, во всех городах, оказавших сопротивление). Волю получило около 10 тысяч рабов опальных римлян, при этом эти рабы постепенно достигали вершин римского общества. В первые века нашей эры на земли империи были почти полностью переселены агафирсы и бастарны, игравшие заметную роль в развитии Скифии (Сарматии) и затем заметные в жизни империи. Связи Рим — «варварский мир» более тысячи лет были сложны и многообразны, не сводимы лишь к последним векам «бытовых контактов».

Последствия

К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)

После Великого переселения пала Западная Римская империя и образовались «варварские королевства» — варвары «окультурились», некоторые из них стали предшественниками современных европейских государств. Переселение внесло свою лепту в формирование единой латинской языковой системы Европы (так называемой «вульгарной латыни»), на основе которой образовались многие языки Западной Европы. Результаты этого процесса нельзя расценивать однозначно. С одной стороны, в ходе войн было уничтожено немало народностей и племен — к примеру, прервалась история гуннов. Но с другой стороны, благодаря великому переселению народов сложились новые культуры — перемешавшись, племена позаимствовали друг у друга немало знаний и навыков. Однако это переселение нанесло существенный урон зарождавшейся культуре северных племён и кочевых народов. Так, были безжалостно уничтожены многие племена коренных народов Северной Европы, разграблены древние памятники этих народов — обелиски, курганы и т. д.


См. также

Напишите отзыв о статье "Великое переселение народов"

Примечания

  1. Седов В. В. [sbiblio.com/biblio/archive/sedov_stu/10.aspx Славяне: Историко-археологическое исследование]. — М.: Языки славянской культуры, 2002. — ISBN 5-94457-065-2. (Проверено 17 апреля 2012)
  2. На 2008 год число подобных мигрантов оценивалось в 25 млн человек ([www.nr2.ru/inworld/200286.html «Global Trends 2025»]).
  3. Е. П. Борисенко, В. М. Пасецкий [hbar.phys.msu.ru/gorm/dating/climat.htm «Тысячелетняя летопись необычных явлений природы»] М.: «Мысль», 1988
  4. Наиболее полно содержание легенды отражено у Созомена (Hist. Eccl., VI, 37),1 Приска (у Иордана) (Get., 123—124),2 Прокопия Кесарийского (Bell. Goth., IV, 5-10)3 и Агафия Миренейского (Agath., V, 11)4.
  5. (Soz., VI, 37)
  6. (Get., 123—124)
  7. (Procop., Bell. Goth., IV (VIII), 5, 7-11)
  8. (IV (VIII), 4, 8)
  9. (IV (VIII), 5, 1-4)
  10. (IV (VIII), 7-10)
  11. (IV (VIII), 6, 15)
  12. [www.centant.pu.ru/centrum/publik/kafsbor/mnemon/2003/kuzn.htm З. С. Кузнецова (Легенда об олене: фольклорный характер источника c) 2003 г. Центр антиковедения]

Литература и источники

  • [gumilevica.kulichki.net/ Гумилевика. Гипотезы, теории, мировоззрение. Сайт с массой сведений о великих переселениях.]
  • Мэн Д. Аттила, Москва, «Эксмо», 2007.

Ссылки

  • [www.vokrugsveta.ru/publishing/vs/archives/?item_id=426 Статья в журнале «Вокруг света»]

Отрывок, характеризующий Великое переселение народов

Опять остановив лошадей, Николай оглянулся кругом себя. Кругом была всё та же пропитанная насквозь лунным светом волшебная равнина с рассыпанными по ней звездами.
«Захар кричит, чтобы я взял налево; а зачем налево? думал Николай. Разве мы к Мелюковым едем, разве это Мелюковка? Мы Бог знает где едем, и Бог знает, что с нами делается – и очень странно и хорошо то, что с нами делается». Он оглянулся в сани.
– Посмотри, у него и усы и ресницы, всё белое, – сказал один из сидевших странных, хорошеньких и чужих людей с тонкими усами и бровями.
«Этот, кажется, была Наташа, подумал Николай, а эта m me Schoss; а может быть и нет, а это черкес с усами не знаю кто, но я люблю ее».
– Не холодно ли вам? – спросил он. Они не отвечали и засмеялись. Диммлер из задних саней что то кричал, вероятно смешное, но нельзя было расслышать, что он кричал.
– Да, да, – смеясь отвечали голоса.
– Однако вот какой то волшебный лес с переливающимися черными тенями и блестками алмазов и с какой то анфиладой мраморных ступеней, и какие то серебряные крыши волшебных зданий, и пронзительный визг каких то зверей. «А ежели и в самом деле это Мелюковка, то еще страннее то, что мы ехали Бог знает где, и приехали в Мелюковку», думал Николай.
Действительно это была Мелюковка, и на подъезд выбежали девки и лакеи со свечами и радостными лицами.
– Кто такой? – спрашивали с подъезда.
– Графские наряженные, по лошадям вижу, – отвечали голоса.


Пелагея Даниловна Мелюкова, широкая, энергическая женщина, в очках и распашном капоте, сидела в гостиной, окруженная дочерьми, которым она старалась не дать скучать. Они тихо лили воск и смотрели на тени выходивших фигур, когда зашумели в передней шаги и голоса приезжих.
Гусары, барыни, ведьмы, паясы, медведи, прокашливаясь и обтирая заиндевевшие от мороза лица в передней, вошли в залу, где поспешно зажигали свечи. Паяц – Диммлер с барыней – Николаем открыли пляску. Окруженные кричавшими детьми, ряженые, закрывая лица и меняя голоса, раскланивались перед хозяйкой и расстанавливались по комнате.
– Ах, узнать нельзя! А Наташа то! Посмотрите, на кого она похожа! Право, напоминает кого то. Эдуард то Карлыч как хорош! Я не узнала. Да как танцует! Ах, батюшки, и черкес какой то; право, как идет Сонюшке. Это еще кто? Ну, утешили! Столы то примите, Никита, Ваня. А мы так тихо сидели!
– Ха ха ха!… Гусар то, гусар то! Точно мальчик, и ноги!… Я видеть не могу… – слышались голоса.
Наташа, любимица молодых Мелюковых, с ними вместе исчезла в задние комнаты, куда была потребована пробка и разные халаты и мужские платья, которые в растворенную дверь принимали от лакея оголенные девичьи руки. Через десять минут вся молодежь семейства Мелюковых присоединилась к ряженым.
Пелагея Даниловна, распорядившись очисткой места для гостей и угощениями для господ и дворовых, не снимая очков, с сдерживаемой улыбкой, ходила между ряжеными, близко глядя им в лица и никого не узнавая. Она не узнавала не только Ростовых и Диммлера, но и никак не могла узнать ни своих дочерей, ни тех мужниных халатов и мундиров, которые были на них.
– А это чья такая? – говорила она, обращаясь к своей гувернантке и глядя в лицо своей дочери, представлявшей казанского татарина. – Кажется, из Ростовых кто то. Ну и вы, господин гусар, в каком полку служите? – спрашивала она Наташу. – Турке то, турке пастилы подай, – говорила она обносившему буфетчику: – это их законом не запрещено.
Иногда, глядя на странные, но смешные па, которые выделывали танцующие, решившие раз навсегда, что они наряженные, что никто их не узнает и потому не конфузившиеся, – Пелагея Даниловна закрывалась платком, и всё тучное тело ее тряслось от неудержимого доброго, старушечьего смеха. – Сашинет то моя, Сашинет то! – говорила она.
После русских плясок и хороводов Пелагея Даниловна соединила всех дворовых и господ вместе, в один большой круг; принесли кольцо, веревочку и рублик, и устроились общие игры.
Через час все костюмы измялись и расстроились. Пробочные усы и брови размазались по вспотевшим, разгоревшимся и веселым лицам. Пелагея Даниловна стала узнавать ряженых, восхищалась тем, как хорошо были сделаны костюмы, как шли они особенно к барышням, и благодарила всех за то, что так повеселили ее. Гостей позвали ужинать в гостиную, а в зале распорядились угощением дворовых.
– Нет, в бане гадать, вот это страшно! – говорила за ужином старая девушка, жившая у Мелюковых.
– Отчего же? – спросила старшая дочь Мелюковых.
– Да не пойдете, тут надо храбрость…
– Я пойду, – сказала Соня.
– Расскажите, как это было с барышней? – сказала вторая Мелюкова.
– Да вот так то, пошла одна барышня, – сказала старая девушка, – взяла петуха, два прибора – как следует, села. Посидела, только слышит, вдруг едет… с колокольцами, с бубенцами подъехали сани; слышит, идет. Входит совсем в образе человеческом, как есть офицер, пришел и сел с ней за прибор.
– А! А!… – закричала Наташа, с ужасом выкатывая глаза.
– Да как же, он так и говорит?
– Да, как человек, всё как должно быть, и стал, и стал уговаривать, а ей бы надо занять его разговором до петухов; а она заробела; – только заробела и закрылась руками. Он ее и подхватил. Хорошо, что тут девушки прибежали…
– Ну, что пугать их! – сказала Пелагея Даниловна.
– Мамаша, ведь вы сами гадали… – сказала дочь.
– А как это в амбаре гадают? – спросила Соня.
– Да вот хоть бы теперь, пойдут к амбару, да и слушают. Что услышите: заколачивает, стучит – дурно, а пересыпает хлеб – это к добру; а то бывает…
– Мама расскажите, что с вами было в амбаре?
Пелагея Даниловна улыбнулась.
– Да что, я уж забыла… – сказала она. – Ведь вы никто не пойдете?
– Нет, я пойду; Пепагея Даниловна, пустите меня, я пойду, – сказала Соня.
– Ну что ж, коли не боишься.
– Луиза Ивановна, можно мне? – спросила Соня.
Играли ли в колечко, в веревочку или рублик, разговаривали ли, как теперь, Николай не отходил от Сони и совсем новыми глазами смотрел на нее. Ему казалось, что он нынче только в первый раз, благодаря этим пробочным усам, вполне узнал ее. Соня действительно этот вечер была весела, оживлена и хороша, какой никогда еще не видал ее Николай.
«Так вот она какая, а я то дурак!» думал он, глядя на ее блестящие глаза и счастливую, восторженную, из под усов делающую ямочки на щеках, улыбку, которой он не видал прежде.
– Я ничего не боюсь, – сказала Соня. – Можно сейчас? – Она встала. Соне рассказали, где амбар, как ей молча стоять и слушать, и подали ей шубку. Она накинула ее себе на голову и взглянула на Николая.
«Что за прелесть эта девочка!» подумал он. «И об чем я думал до сих пор!»
Соня вышла в коридор, чтобы итти в амбар. Николай поспешно пошел на парадное крыльцо, говоря, что ему жарко. Действительно в доме было душно от столпившегося народа.
На дворе был тот же неподвижный холод, тот же месяц, только было еще светлее. Свет был так силен и звезд на снеге было так много, что на небо не хотелось смотреть, и настоящих звезд было незаметно. На небе было черно и скучно, на земле было весело.
«Дурак я, дурак! Чего ждал до сих пор?» подумал Николай и, сбежав на крыльцо, он обошел угол дома по той тропинке, которая вела к заднему крыльцу. Он знал, что здесь пойдет Соня. На половине дороги стояли сложенные сажени дров, на них был снег, от них падала тень; через них и с боку их, переплетаясь, падали тени старых голых лип на снег и дорожку. Дорожка вела к амбару. Рубленная стена амбара и крыша, покрытая снегом, как высеченная из какого то драгоценного камня, блестели в месячном свете. В саду треснуло дерево, и опять всё совершенно затихло. Грудь, казалось, дышала не воздухом, а какой то вечно молодой силой и радостью.
С девичьего крыльца застучали ноги по ступенькам, скрыпнуло звонко на последней, на которую был нанесен снег, и голос старой девушки сказал:
– Прямо, прямо, вот по дорожке, барышня. Только не оглядываться.
– Я не боюсь, – отвечал голос Сони, и по дорожке, по направлению к Николаю, завизжали, засвистели в тоненьких башмачках ножки Сони.
Соня шла закутавшись в шубку. Она была уже в двух шагах, когда увидала его; она увидала его тоже не таким, каким она знала и какого всегда немножко боялась. Он был в женском платье со спутанными волосами и с счастливой и новой для Сони улыбкой. Соня быстро подбежала к нему.
«Совсем другая, и всё та же», думал Николай, глядя на ее лицо, всё освещенное лунным светом. Он продел руки под шубку, прикрывавшую ее голову, обнял, прижал к себе и поцеловал в губы, над которыми были усы и от которых пахло жженой пробкой. Соня в самую середину губ поцеловала его и, выпростав маленькие руки, с обеих сторон взяла его за щеки.
– Соня!… Nicolas!… – только сказали они. Они подбежали к амбару и вернулись назад каждый с своего крыльца.


Когда все поехали назад от Пелагеи Даниловны, Наташа, всегда всё видевшая и замечавшая, устроила так размещение, что Луиза Ивановна и она сели в сани с Диммлером, а Соня села с Николаем и девушками.
Николай, уже не перегоняясь, ровно ехал в обратный путь, и всё вглядываясь в этом странном, лунном свете в Соню, отыскивал при этом всё переменяющем свете, из под бровей и усов свою ту прежнюю и теперешнюю Соню, с которой он решил уже никогда не разлучаться. Он вглядывался, и когда узнавал всё ту же и другую и вспоминал, слышав этот запах пробки, смешанный с чувством поцелуя, он полной грудью вдыхал в себя морозный воздух и, глядя на уходящую землю и блестящее небо, он чувствовал себя опять в волшебном царстве.
– Соня, тебе хорошо? – изредка спрашивал он.
– Да, – отвечала Соня. – А тебе ?
На середине дороги Николай дал подержать лошадей кучеру, на минутку подбежал к саням Наташи и стал на отвод.
– Наташа, – сказал он ей шопотом по французски, – знаешь, я решился насчет Сони.
– Ты ей сказал? – спросила Наташа, вся вдруг просияв от радости.
– Ах, какая ты странная с этими усами и бровями, Наташа! Ты рада?
– Я так рада, так рада! Я уж сердилась на тебя. Я тебе не говорила, но ты дурно с ней поступал. Это такое сердце, Nicolas. Как я рада! Я бываю гадкая, но мне совестно было быть одной счастливой без Сони, – продолжала Наташа. – Теперь я так рада, ну, беги к ней.
– Нет, постой, ах какая ты смешная! – сказал Николай, всё всматриваясь в нее, и в сестре тоже находя что то новое, необыкновенное и обворожительно нежное, чего он прежде не видал в ней. – Наташа, что то волшебное. А?
– Да, – отвечала она, – ты прекрасно сделал.
«Если б я прежде видел ее такою, какою она теперь, – думал Николай, – я бы давно спросил, что сделать и сделал бы всё, что бы она ни велела, и всё бы было хорошо».
– Так ты рада, и я хорошо сделал?
– Ах, так хорошо! Я недавно с мамашей поссорилась за это. Мама сказала, что она тебя ловит. Как это можно говорить? Я с мама чуть не побранилась. И никому никогда не позволю ничего дурного про нее сказать и подумать, потому что в ней одно хорошее.
– Так хорошо? – сказал Николай, еще раз высматривая выражение лица сестры, чтобы узнать, правда ли это, и, скрыпя сапогами, он соскочил с отвода и побежал к своим саням. Всё тот же счастливый, улыбающийся черкес, с усиками и блестящими глазами, смотревший из под собольего капора, сидел там, и этот черкес был Соня, и эта Соня была наверное его будущая, счастливая и любящая жена.
Приехав домой и рассказав матери о том, как они провели время у Мелюковых, барышни ушли к себе. Раздевшись, но не стирая пробочных усов, они долго сидели, разговаривая о своем счастьи. Они говорили о том, как они будут жить замужем, как их мужья будут дружны и как они будут счастливы.
На Наташином столе стояли еще с вечера приготовленные Дуняшей зеркала. – Только когда всё это будет? Я боюсь, что никогда… Это было бы слишком хорошо! – сказала Наташа вставая и подходя к зеркалам.
– Садись, Наташа, может быть ты увидишь его, – сказала Соня. Наташа зажгла свечи и села. – Какого то с усами вижу, – сказала Наташа, видевшая свое лицо.
– Не надо смеяться, барышня, – сказала Дуняша.
Наташа нашла с помощью Сони и горничной положение зеркалу; лицо ее приняло серьезное выражение, и она замолкла. Долго она сидела, глядя на ряд уходящих свечей в зеркалах, предполагая (соображаясь с слышанными рассказами) то, что она увидит гроб, то, что увидит его, князя Андрея, в этом последнем, сливающемся, смутном квадрате. Но как ни готова она была принять малейшее пятно за образ человека или гроба, она ничего не видала. Она часто стала мигать и отошла от зеркала.
– Отчего другие видят, а я ничего не вижу? – сказала она. – Ну садись ты, Соня; нынче непременно тебе надо, – сказала она. – Только за меня… Мне так страшно нынче!
Соня села за зеркало, устроила положение, и стала смотреть.
– Вот Софья Александровна непременно увидят, – шопотом сказала Дуняша; – а вы всё смеетесь.
Соня слышала эти слова, и слышала, как Наташа шопотом сказала:
– И я знаю, что она увидит; она и прошлого года видела.
Минуты три все молчали. «Непременно!» прошептала Наташа и не докончила… Вдруг Соня отсторонила то зеркало, которое она держала, и закрыла глаза рукой.
– Ах, Наташа! – сказала она.
– Видела? Видела? Что видела? – вскрикнула Наташа, поддерживая зеркало.
Соня ничего не видала, она только что хотела замигать глазами и встать, когда услыхала голос Наташи, сказавшей «непременно»… Ей не хотелось обмануть ни Дуняшу, ни Наташу, и тяжело было сидеть. Она сама не знала, как и вследствие чего у нее вырвался крик, когда она закрыла глаза рукою.
– Его видела? – спросила Наташа, хватая ее за руку.
– Да. Постой… я… видела его, – невольно сказала Соня, еще не зная, кого разумела Наташа под словом его: его – Николая или его – Андрея.
«Но отчего же мне не сказать, что я видела? Ведь видят же другие! И кто же может уличить меня в том, что я видела или не видала?» мелькнуло в голове Сони.
– Да, я его видела, – сказала она.
– Как же? Как же? Стоит или лежит?
– Нет, я видела… То ничего не было, вдруг вижу, что он лежит.
– Андрей лежит? Он болен? – испуганно остановившимися глазами глядя на подругу, спрашивала Наташа.
– Нет, напротив, – напротив, веселое лицо, и он обернулся ко мне, – и в ту минуту как она говорила, ей самой казалось, что она видела то, что говорила.
– Ну а потом, Соня?…
– Тут я не рассмотрела, что то синее и красное…
– Соня! когда он вернется? Когда я увижу его! Боже мой, как я боюсь за него и за себя, и за всё мне страшно… – заговорила Наташа, и не отвечая ни слова на утешения Сони, легла в постель и долго после того, как потушили свечу, с открытыми глазами, неподвижно лежала на постели и смотрела на морозный, лунный свет сквозь замерзшие окна.


Вскоре после святок Николай объявил матери о своей любви к Соне и о твердом решении жениться на ней. Графиня, давно замечавшая то, что происходило между Соней и Николаем, и ожидавшая этого объяснения, молча выслушала его слова и сказала сыну, что он может жениться на ком хочет; но что ни она, ни отец не дадут ему благословения на такой брак. В первый раз Николай почувствовал, что мать недовольна им, что несмотря на всю свою любовь к нему, она не уступит ему. Она, холодно и не глядя на сына, послала за мужем; и, когда он пришел, графиня хотела коротко и холодно в присутствии Николая сообщить ему в чем дело, но не выдержала: заплакала слезами досады и вышла из комнаты. Старый граф стал нерешительно усовещивать Николая и просить его отказаться от своего намерения. Николай отвечал, что он не может изменить своему слову, и отец, вздохнув и очевидно смущенный, весьма скоро перервал свою речь и пошел к графине. При всех столкновениях с сыном, графа не оставляло сознание своей виноватости перед ним за расстройство дел, и потому он не мог сердиться на сына за отказ жениться на богатой невесте и за выбор бесприданной Сони, – он только при этом случае живее вспоминал то, что, ежели бы дела не были расстроены, нельзя было для Николая желать лучшей жены, чем Соня; и что виновен в расстройстве дел только один он с своим Митенькой и с своими непреодолимыми привычками.
Отец с матерью больше не говорили об этом деле с сыном; но несколько дней после этого, графиня позвала к себе Соню и с жестокостью, которой не ожидали ни та, ни другая, графиня упрекала племянницу в заманивании сына и в неблагодарности. Соня, молча с опущенными глазами, слушала жестокие слова графини и не понимала, чего от нее требуют. Она всем готова была пожертвовать для своих благодетелей. Мысль о самопожертвовании была любимой ее мыслью; но в этом случае она не могла понять, кому и чем ей надо жертвовать. Она не могла не любить графиню и всю семью Ростовых, но и не могла не любить Николая и не знать, что его счастие зависело от этой любви. Она была молчалива и грустна, и не отвечала. Николай не мог, как ему казалось, перенести долее этого положения и пошел объясниться с матерью. Николай то умолял мать простить его и Соню и согласиться на их брак, то угрожал матери тем, что, ежели Соню будут преследовать, то он сейчас же женится на ней тайно.
Графиня с холодностью, которой никогда не видал сын, отвечала ему, что он совершеннолетний, что князь Андрей женится без согласия отца, и что он может то же сделать, но что никогда она не признает эту интригантку своей дочерью.
Взорванный словом интригантка , Николай, возвысив голос, сказал матери, что он никогда не думал, чтобы она заставляла его продавать свои чувства, и что ежели это так, то он последний раз говорит… Но он не успел сказать того решительного слова, которого, судя по выражению его лица, с ужасом ждала мать и которое может быть навсегда бы осталось жестоким воспоминанием между ними. Он не успел договорить, потому что Наташа с бледным и серьезным лицом вошла в комнату от двери, у которой она подслушивала.
– Николинька, ты говоришь пустяки, замолчи, замолчи! Я тебе говорю, замолчи!.. – почти кричала она, чтобы заглушить его голос.
– Мама, голубчик, это совсем не оттого… душечка моя, бедная, – обращалась она к матери, которая, чувствуя себя на краю разрыва, с ужасом смотрела на сына, но, вследствие упрямства и увлечения борьбы, не хотела и не могла сдаться.