Веллингтон, Артур Уэлсли

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Артур Уэлсли
англ. Arthur Wellesley<tr><td colspan="2" style="text-align: center; border-top: solid darkgray 1px;"></td></tr>

<tr><td colspan="2" style="text-align: center;">Портрет герцога Веллингтона кисти сэра Томаса Лоуренса. Написан в 1814 году, за несколько месяцев до битвы при Ватерлоо</td></tr><tr><td colspan="2" style="text-align: center; border-top: solid darkgray 1px;"></td></tr>

25-й Премьер-министр Великобритании
22 января 1828 — 22 ноября 1830
Монарх: Георг IV
Предшественник: Джон Робинсон
Преемник: граф Чарльз Грей
28-й премьер-министр Великобритании
14 ноября 1834 — 10 декабря 1834
Монарх: Вильгельм IV
Предшественник: Уильям Лэм, виконт Мельбурн
Преемник: Роберт Пиль
 
Рождение: 1 мая 1769(1769-05-01)
Мэрион стрит, 6, Дублин, графство Дублин, Ирландия
Смерть: 14 сентября 1852(1852-09-14) (83 года)
Замок Уолмер, графство Кент, Великобритания
Отец: лорд Уэлсли, Гаррет, 1-й граф Морнингтон
Супруга: Кэтрин Сара Дороти Пэкинхэм (англ.)
Дети: Артур, Чарльз
Партия: Тори
Образование: Итон
 
Автограф:
 
Награды:

А́ртур Уэ́лсли, 1-й герцог Ве́ллингтон (англ. Arthur Wellesley, 1st Duke of Wellington; 1 мая 1769, Дунканкестл — 14 сентября 1852, Лондон) — британский полководец и государственный деятель, фельдмаршал (3 июля 1813), участник Наполеоновских войн, победитель при Ватерлоо (1815). 25-й (с 22 января 1828 по 22 ноября 1830) и 28-й (с 17 ноября по 10 декабря 1834) премьер-министр Великобритании.





Детство и юность

Третий сын Гаррета Уэлсли, графа Морнингтона, и Анны, старшей дочери Артура Хилл-Тревора, виконта Данганнон. Родился, вероятнее всего, в родительском доме в Дублине (Ирландия), Верхняя Меррион стрит, 24.[1] Его биографы обычно, ссылаясь на публикацию в газете того времени, утверждают, что он родился 1 мая 1769 года и в тот же день был крещён. Его мать, Анна Морнингтон, в 1815 году утверждала, что Артур родился в Дублине, Мерион стрит, дом 6. Существуют и другие вероятные места рождения.

Детство Веллингтон провёл в двух семейных домах — в большом доме в Дублине и в замке Данган, располагавшемуся в 5 км к северу от Самерхилла по дороге на Трим, графство Мит (провинция Ленстер).[2] В 1781 году отец Артура умирает и графский титул наследует старший сын — Ричард.[3]

Веллингтон пошёл в школу при епархии в Триме, затем учился в академии Уайта в Дублине и, наконец, перешёл в школу Брауна в Челси, Лондон. В 1781 году Веллингтон был зачислен в Итонский колледж, где учился до 1784 года.[3] В колледже он страдал от одиночества, возненавидел колледж и поэтому маловероятно, чтобы он мог позднее сказать приписываемые ему слова: «Битва при Ватерлоо была выиграна на полях Итона». Кроме того, Итон в то время не имел полей для игр. В 1785 году отсутствие достижений в Итоне вместе с финансовыми трудностями семьи после смерти отца вынудили молодого Уэлсли вместе с матерью переехать в Брюссель.[4] Первые двадцать лет жизни Уэлсли не демонстрировал никаких способностей. Отсутствие каких-то целей и интересов очень огорчало мать, которая даже сказала: «Я даже и не знаю, что мне делать с моим неспособным Артуром».[4]

Годом позже Уэлсли поступил в Королевскую академию верховой езды в Анже, Франция. Здесь он показал значительные успехи, стал хорошим наездником и выучил французский, что в будущем ему очень пригодилось.[5] По возвращении в Англию в конце 1786 года он поразил свою мать своими достижениями.[6]

Начало службы

Его семья нуждалась в деньгах. Артур дал обещание найти работу, однако так и не нашёл себе поприща. По совету матери его брат Ричард попросил своего друга герцога Ратленда (англ.) (тогда лорда-лейтенанта Ирландии) зачислить Артура на службу в армию.[6] Вскоре, 7 марта 1787 года, в газете появилось сообщение о том, что Артур зачислен энсином в 73-й пехотный полк.[7][8] Также при содействии брата в октябре он был назначен адъютантом (aide-de-camp) к новому лорду-лейтенанту Ирландии, маркизу Бекингему (англ.).[7] Адъютантом Артур стал зарабатывать 10 шиллингов в день, вдвое больше, чем энсином. Затем его перевели в новый 76-й пехотный полк, находившийся в Ирландии на формировании, а в день Рождества 1787 года произвели в лейтенанты.[7][9] Он пребывал в Дублине и его обязанности были преимущественно общественные: посещение балов, развлечение гостей и предоставление советов Бекингему. В Ирландии у него появились карточные долги, но в свою защиту Веллингтон говорил: «Все знали, что я часто нуждаюсь в деньгах, но я никогда не погружался в долги безнадёжно».[10]

23 января 1788 года он был переведён в 41-й пехотный полк, а 25 июня 1789 года — в 12-й полк лёгких драгун (принца Уэльского)[11], а также попробовал свои силы в политике.[10] Незадолго до всеобщих выборов 1789 года он отправился в «гнилое местечко» Трим, чтобы выступить против предоставления звания «почётный гражданин города Дублина» парламентскому лидеру Ирландской патриотической партии Генри Граттану.[12] Добившись успеха, он выдвинулся и был избран в депутаты палаты общин Ирландии от Трима.[13] В парламенте того времени по крайней мере две трети депутатов были обязаны своему избранию землевладельцам менее сотни «гнилых местечек».[13] Следующие два года Уэлсли продолжал служить лорду-лейтенанту Ирландии, одновременно голосуя в поддержку правительства в ирландском парламенте. 30 января 1791 года он становится капитаном и переводится в 58-й пехотный полк.[13][14][15]

31 октября он переходит в 18-й полк лёгких драгун. В это же время он переживает серьёзное увлечение Китти Пэкинхэм, дочерью Эдуарда Пэкинхэма, 2-го барона Лонгфорд. По его словам, она была полна «веселья и очарования».[16] В 1793 году Уэлсли сватался к ней, но её брат Томас, граф Лонгфорд, отказал, потому что считал Уэлсли погрязшим в долгах молодым человеком с очень незавидным будущим.[17] Страстный музыкант-любитель, Уэлсли, сражённый отказом наповал, в гневе сжёг свои скрипки и всерьёз решил заняться военной карьерой.[18] Продвигаясь по службе (в основном, покупая чин, что было обычным явлением в британской армии того времени), в 1793 году он становится майором 33-го пехотного полка.[19][20] Через несколько месяцев, в сентябре, его брат одолжил ему больше денег и Уэсли купил в том же 33-м полку чин подполковника.[21]

Кампания в Нидерландах

В 1793 году герцог Йоркский был направлен во Фландрию командовать британскими войсками союзнической армии, намеревавшейся вторгнуться в революционную Францию. В 1794 году 33-й полк был отправлен туда в подкрепление. Уэлсли, только что купивший 30 апреля 1793 года майорство, в июне сел в Корке на корабль, направившийся во Фландрию, на свою первую настоящую войну. Три месяца спустя, 30 сентября 1793 года он купил чин подполковника.[21][22] Во время кампании он стал командиром бригады, в сентябре его бригада попала под обстрел восточнее Бреды, незадолго до битвы у Бокстела.[23] Зимой, в оставшуюся часть кампании его часть защищала линию реки Ваал, а сам он ненадого заболел из-за сырой погоды.[24] Хотя в целом кампания оказалась неуспешной, армия герцога Йоркского возвратилась домой в 1795 году, но Уэлсли получил несколько ценных уроков, включая ведение непрерывного огня против наступающих колонн противника и использование поддержки флота.[23] Он сделал вывод, что многие из просчётов кампании были сделаны по вине ошибок командования и плохой организационной работы в штаб-квартирах.[25] Позднее он заметил, что время, проведённое в Нидерландах «по крайней мере, научило меня тому, чего делать не надо и этот ценный урок запомнился навсегда».[25]

Вернувшись в Англию в марте 1795 года, Уэлсли был переизбран депутатом парламента в Триме на второй срок.[26] Он надеялся получить в новом ирландском правительстве пост военного секретаря, однако новый лорд-лейтенант, лорд Кэмден, предложил ему только должность генерального инспектора в Палате вооружений (Board of Ordnance).[26] Отказавшись от такого назначения, он вернулся в свой полк, который в Саутгемптоне готовился к отплытию в Вест-Индию. После семи недель, проведённых в море, шторм вынудил флот вернуться в Пул, на юге Англии.[26] Полку дали время привести себя в порядок и через несколько месяцев в Уайтхолле решили отправить полк в Индию. Уэлсли 3 мая 1796 года по старшинству дали звание полковника[27] и через несколько недель вместе с полком отправили в Калькутту.[28]

Индия

Прибыв в Калькутту в феврале 1797 года, ему пришлось провести здесь несколько месяцев, прежде чем отправиться в короткую экспедицию на Филиппины, где он утвердил новый перечень мер гигиены для своих военнослужащих ввиду незнакомого климата. Вернувшись в Индию в ноябре, он узнал, что его старший брат Ричард стал лордом Морнингтоном и был назначен новым генерал-губернатором Индии.

В 1798 году он изменил написание своего имени на «Wellesley», до того времени он был ещё известен также как «Wesley» — такой вариант его брат находил более древним и правильным.

Четвёртая англо-майсурская война

В 1798 году началась четвёртая англо-майсурская война против княжества Майсур и его правителя, Типу Султана, ставшая частью общей политики Ост-Индской кампании по расширению своей зоны влияния.[29] Брат Артура Ричард приказал вооружённым силам захватить Серингапатам и разбить Типу. В Мадрас отправились 24 тысячи солдат под командованием генерала Джорджа Харриса. Там они должны были соединиться с равными по численности силами, отправленными из Бомбея на западе.[30] Артур и 33-й полк отплыли на соединение с ними в августе.[31]

После обширных и тщательных приготовлений к перевозкам (ставших одной из отличительных черт руководства Веллингтона)[32] 33-й полк выступил вместе с основными силами из Мадраса и прошёл 250 миль (402 км) сквозь джунгли к Майсуру.[32] Как указывает его брат, во время похода Уэлсли были даны дополнительные полномочия, в частности, главного советника низама армии Хайдарабада (направлявшейся вместе с британской армией).[30] Эта должность стала причиной трений Веллингтона со многими из старших офицеров (некоторые из них были выше по старшинству, чем Уэлсли).[33] Многое из этих противоречий утихло после битвы при Маллавелли, в 32 км от Серингапатама, в которой армия Харриса атаковала большую часть султанской армии. Во время боя Уэлсли вёл в атаку две шеренги солдат, находился на пологом острие фронта и отдал приказ открыть огонь.[34] После многократных залпов 33-й полк вместе с остальными силами Харриса штыковой атакой вынудил воинов Типу отступить.[34]

Серингапатам

Сразу после прибытия к Серингапатаму 5 апреля 1799 г. началась осада города. Уэлсли было приказано возглавить ночную атаку на деревню Султанпетта близ крепости, чтобы расчистить дорогу артиллерии.[35] Но неприятель хорошо подготовился к обороне и в темноте возникла сумятица, поэтому атака провалилась, потери составили 25 человек. Уэлсли получил лёгкую рану колена мушкетной пулей на излёте.[36][37] Хотя они могли бы с успехом вновь атаковать на следующий день, после разведки вражеских позиций Уэлсли отказался от этого намерения. Он решил «никогда не атаковать противника, который приготовился (к обороне) и занимает удобную позицию и чьё расположение не подвергли рекогносцировке при свете дня»[38]

Левин Бентам Боуринг, верховный комиссар Майсура в 1862—1870 гг., описывает бой по-иному:

Одна из этих рощ, называемая Роща Султанпет, была пересечена глубокими рвами, заполненными водой от канала, протекавшего в миле восточнее форта. Генералу Бэру было приказано прочесать эту рощу и вытеснить оттуда неприятеля, но при своём продвижении там ночью 5-го он обнаружил, что роща не занята. Однако на следующий день майсурские войска вновь заняли свои позиции в роще. Поскольку рощу было абсолютно необходимо очистить от неприятеля, с заходом солнца туда было направлено две колонны солдат. Первая из них, под командованием полковника Шоу, заняла разрушенную деревню и удержала её в своих руках. Вторая колонна, которой комндовал полковник Уэлсли, продвигаясь по роще, была тотчас же обстреляна в ночной темноте ужасным огнём мушкетов и ракет. Солдаты, запутавшиеся среди деревьев и рвов, в конце концов, отступили в беспорядке. Несколько солдат было убито, а некоторых взяли в плен. В суматохе полковнику Уэлсли в колено попала пуля на излёте и он только чудом спасся, едва не попав в руки неприятеля.[39]

Через несколько недель, после мощной бомбардировки крепости Серингапатам в её главных стенах открылась брешь.[38] Нападающие, которых возглавил генерал-майор Бэрд, захватили крепость. Уэлсли обеспечил тыл атаковавших, расставив охрану у бреши и затем расположив свой полк в главном дворце.[40] Услышав, что султан Типу убит, Уэлсли появился у его тела и, проверив пульс, первым засвидетельствовал его смерть.[41] На следующий день Уэлсли сосредоточился на проблеме падения дисциплины среди своих солдат, которые напились и грабили крепость и город. Чтобы восстановить порядок, несколько солдат были подвергнуты порке, а четверо повешены.[42]

После битвы, которая и завершила войну, главные силы под командованием генерала Дж. Харриса ушли из Серингапатама и Уэлсли в возрасте 30 лет стал командовать территорией как новый губернатор Серингапатама и Майсура. 17 июля 1801 года он получил чин бригадного генерала. Летний дворец султана стал его резиденцией. Новый губернатор реформировал налоговую и судебную системы новой провинции в целях поддержания порядка и предотвращения взяточничества.[43] Он также выследил главаря разбойников «Короля» Дхундию Во (Dhoondiah Waugh), который бежал из тюрьмы Серингапатама во время битвы.[44] Четыре полка под командованием Уэлсли разбили превосходящие силы разбойников, а сам Дхундия был убит в сражении. Уэлсли оплатил содержание ставшего сиротой сына Дхундии.[45]

Будучи в Индии, Уэлсли болел довольно продолжительное время, сначала от сильной диареи из-за плохой воды, а потом — от лихорадки, сопровождавшейся серьёзной кожной инфекцией, вызванной грибком трихофитоном.[46] В сентябре он узнал, что получил новый чин генерал-майора. В газетах эта новость была опубликована 29 апреля 1802 года, но новости за море доходили только спустя несколько месяцев. Он оставался в Майсуре до ноября, когда его отправили командовать армией во второй англо-маратхской войне.[47]

Вторая англо-маратхская война

Уэлсли решил, что ему следует действовать смелее, чтобы разбить численно превосходящие силы Государства маратхов, ибо длительная оборонительная война погубит его армию.[48] Когда его армия собралась вместе (24 тысячи солдат), он отдал приказ разрушить лагерь и атаковать ближайшую крепость маратхов 8 августа 1803 года.[47][48] Крепость сдалась 12 августа, после того как пехота ворвалась в брешь в стене, проделанную артиллерией. Теперь, когда крепость оказалась под управлением англичан, Уэлсли мог распространить свой контроль на земли к югу от реки Годавари.[49]

Битва при Асаи

Уэлсли разделил свою армию на две части (вторым, значительно более слабым отрядом командовал полковник Стивенсон), чтобы идти по пятам и обнаружить местоположение армии маратхов. Планировалось, что отряды соединятся 24 сентября. Разведка Уэлсли донесла, что главные силы маратхов находятся между двух рек неподалёку от Асаи, рядом с границей Хайдарабада.[50] Если бы он подождал воссоединения со вторым отрядом, маратхи могли бы и отступить, поэтому Уэлсли решил атаковать их немедленно.[50]

23 сентября 1803 года англичане перешли вброд реку Кайтна и начали сражение при Асаи.[51] После пересечения реки пехота построилась в несколько линий и начала наступление против маратхских воинов. Уэлсли приказал своей кавалерии ударить во фланг маратхской армии, расположенный рядом с деревней.[51] Во время битвы сам Уэлсли находился под огнём; под ним убило две лошади и он вскочил на третью.[52] В критический момент Уэлсли перегрупировал свои силы и дал приказ полковнику Максвеллу (позже убитому в атаке) атаковать восточный фланг позиции маратхов, в то время как сам командующий с перестроенной пехотой ударит в центр.[52]

Бывший в атаке офицер писал о важности личного руководства Уэлсли: «Генерал всё время был в гуще событий… Я никогда не видел человека столь хладнокровного и собранного, как он… хотя могу Вас заверить, пока наши войка не построились для наступления, исход дня казался ещё неясным…»[53] 6000 маратхов были убиты или ранены, неприятель отступил, но англичане не имели сил их преследовать. Потери британцев также были тяжёлыми: было убито 409 солдат, из которых 164 были европейцами, а остальные 245 — индусами; 1622 солдата были ранены и 26 — пропало без вести (цифры приведены согласно собственному донесению Веллингтона).[54] Уэлсли был обеспокоен людскими потерями и отмечал, что «мне не хотелось бы увидеть снова столь большие потери, какие я перенёс 23 сентября, даже если достигну таких же выгод».[55] Однако спустя годы он говорил, что сражение при Асаи было лучшей битвой их всех, в которых он участвовал.[55]

Аргаон и Гавилгарх

Несмотря на потери, понесённые маратхами, сражение не означало конец войне.[56] В ноябре Уэлсли атаковал более крупные силы неподалёку от Аргаона и одержав ошеломительную победу, стоившую неприятелю 5000 убитыми при том, что англичане потеряли только 361 солдата.[56] Затем он взял крепость Гавилгарх, а генерал Джерард Лейк одержал победу над индусами у Дели и маратхам пришлось 30 декабря 1803 г. заключить выгодный Британии мирный договор в Сурджи-Анджангаон.[57]

Военный историк Ричард Холмс отмечает, что полученный в Индии опыт повлиял как на личность, так и на военную тактику будущего герцога Веллингтона. Этот опыт позднее, во время Пиренейских войн, оказался жизненно важным.[58] Важными оказались поддержание строгой дисциплины через муштру и приказы,[59] приобретение союзников дипломатическим путём, и защита линий снабжения. Также Уэлсли заботился о приобретении данных о противнике у шпионов.[59] Изменились и его личные пристрастия, он предпочитал одеваться в белые брюки, тёмный мундир, ботфорты и надевать чёрную двууголку (с чем и стал ассоциироваться его стиль).[60]

Отъезд из Индии

Постепенно росла усталость Уэлсли от Индии. Он писал: «Я служил в Индии столько, сколько должен служить любой, кто может служить в любом другом месте».[61] В июне 1804 года он обратился за позволением вернуться домой. В качестве вознаграждения за службу в сентябре того же года его сделали рыцарем ордена Бани.[61] За время проведённое в Индии Уэлсли приобрёл значительное для того времени состояние — 42 000 фунтов, в основном, за счёт призовых денег.[61] Когда Ричард Уэлсли, его брат, в марте 1805 года завершил срок пребывания в Индии в качестве генерал-губернатора, братья вместе вернулись в Англию на корабле «Хау». По совпадению, Артур, остановившись во время вояжа на маленьком острове Святой Елены, жил в том же доме, в котором позже жил Наполеон во время изгнания.[62]

Деятельность в Великобритании

Уэлсли принял участие в неудачном англо-русском походе на север Германии, дойдя со своей бригадой до Эльбы.[63] По возвращении Уэлсли ждали хорошие новости: благодаря его новому званию и статусу, семья Китти Пэкинхэм дала разрешение на брак с ней. Артур и Китти поженились 10 апреля 1806 года в Дублине.[64] Брак впоследствии оказался неудачным, и оба долгие годы жили порознь, пока Уэлсли участвовал в войнах.[65] В январе 1806 года Уэлсли был избран в нижнюю палату Парламент от городка Рай (Восточный Суссекс) как кандидат от тори и надолго удалился из армии.[65][66] В 1807 году избирался от городов Трэли, Митчелл, и, наконец, Ньюпорт на острове Уайт на юге Англии, депутатом от которого он был в 1807—1809 гг. Затем в том же 1807 году назначен статс-секретарём по делам Ирландии и одновременно стал членом Тайного совета Великобритании.[65] Будучи в Ирландии, он дал устное обещание, что существующие карательные законы (англ.), направленные против католиков, будут применяться очень сдержанно. Возможно, это указывает на его намерение впоследствии поддержать эмансипацию католиков.[67]

Война в Дании

Будучи в Ирландии, в мае 1807 года Уэлсли услышал о британской экспедиции в Данию. Он решил бросить все свои политические назначения и уехать. Во время битвы за Копенгаген в августе 1807 года он командовал пехотной бригадой. Уэлсли участвовал и в битве при Кёге, в которой его солдаты взяли в плен около 1100 человек, а он сам присутствовал при сдаче.[65]

30 сентября он вернулся в Англию, 25 апреля 1808 года получил звание генерал-лейтенанта.[65] В июне 1808 года Уэлсли принял командование над экспедиционным корпусом в 9000 человек, которые предполагалось направить в испанские колонии в Южной Америке в помощь латиноамериканскому революционеру Франсиско Миранде. Однако вместо этого его корпус отправили в Португалию, где они должны были соединиться с 5000 солдат, направленных с Гибралтара.[68][69]

Пиренейские войны

Завершив все приготовления, армия отправилась из Корка 12 июля 1808 года, чтобы сражаться против французов на Пиренейском полуострове. По мнению историка Робина Нейландса (Нилланса), «Уэлсли к тому времени уже приобрёл тот опыт, на котором основаны его последующие победы. Он знал про управление войсками от самых низов до верха, про важность тыла и снабжения, про ведение боевых действий во враждебном окружении. Он имел политический вес и осознавал важность поддержки из метрополии. Главное — он понял, как, ставя достижимые цели и полагаясь на свои силы и средства, нужно вести и выигрывать военные кампании».[68]

1808

Уэлсли разбил французов в сражении при Ролисе и в Битве при Вимейру в 1808 году[70], но был смещён с командования сразу после Вимейру. Генерал Хью Далримпл подписал странную Конвенцию в Синтре, согласно которой британский Королевский флот обязался вывезти французскую армию из Лиссабона со всей её добычей, и настоял на присоединении к Конвенции единственного члена правительства — Уэлсли. Тот сохранял пост статс-секретаря по делам Ирландии, равный министерскому.[71] В самой Великобритании Конвенцию сочли позором. Далримпл и Уэлсли были отозваны в Англию, чтобы предстать перед следственной комиссией. Уэлсли согласился подписать предварительное перемирие, но конвенцию не подписывал и был в итоге оправдан.[72]

Тем временем Наполеон сам вторгся в Испанию со своими ветеранами, чтобы подавить восстание. Новый командующий английскими войсками на Иберийском полуострове Джон Мур погиб в битве при Ла-Корунье в январе 1809 года.[73]

Хотя в целом война с французами на континенте складывалась не в пользу англичан, пиренейский театр военных действий стал единственным местом, где англичане в союзе с португальцами оказывали серьёзное сопротивление французам и их союзникам. Новая экспедиция, отправленная в Голландию, потерпела катастрофу из-за просчётов в организации, типичных для Британии того времени. Уэлсли направил меморандум военному министру лорду Каслри по поводу обороны Португалии. В меморандуме он подчеркнул важность гористых границ Португалии и обосновал выбор Лиссабона в качестве главной базы войск, поскольку английский флот сможет помочь защитить его. Каслри и кабинет министров одобрили документ и назначили Уэлсли командующим всех британских экспедиционных сил в Португалии.[74]

1809

Уэлсли прибыл в Лиссабон 22 апреля 1809 года на борту бывшего французского фрегата «Сюрвейянт»[75], едва избежав кораблекрушения.[76] Получив подкрепления, он перешёл в наступление. Во второй битве при Порту он, используя внезапность и быстроту, пересёк реку Дуэро 12 мая днём и вытеснил войска маршала Сульта из города Порту.[77]

Обеспечив безопасность Португалии, Уэлсли вторгся в Испанию, чтобы соединиться с силами генерала Грегорио де ла Куэста. Объединённые силы готовились 23 июля 1809 года атаковать первый корпус маршала Виктора при Талавере. Но Куэста согласился на операцию с неохотой и убедил отложить наступление на день.[78] Задержка позволила французам отойти. Куэста опрометчиво послал свою армию вслед за Виктором и очутился лицом к лицу с практически всей французской армией в Новой Кастилии — Виктор присоединил к своим войскам гарнизоны Толедо и Мадрида. Испанцы стремительно отступили, две британских дивизии наступали, чтобы прикрыть их отход.[79]

На следующий день, 27 июля, в битве при Талавере французы пошли в наступление тремя колоннами. Уэлсли отразил все атаки в этот и последующий дни, но с тяжёлыми потерями для своей армии. Вскоре выяснилось, что после сражения Сульт двинулся на юг, угрожая отрезать англичан от Португалии. 3 августа Уэлсли двинулся на восток, чтобы остановить Сульта, оставив 1500 раненых на попечение испанцев.[80] Однако выяснилось, что силы французов составляют 30 тысяч человек и Уэлсли приказал лёгкой кавалерийской бригаде мчаться изо всех сил и захватить мост через реку Тахо у Альмараса до подхода французов. Обезопасив коммуникации и снабжение с Лиссабоном, Уэлсли решил вновь соединиться с Куэстой. Однако выяснилось, что испанцы оставили раненых англичан французам и выказали себя совсем ненадёжными людьми, обещая и затем отказываясь снабжать британские войска, вызывая раздражение у Уэлсли и сея недовольство между английскими и испанскими союзниками. Недостаток снабжения вкупе с угрозой прибытия весной новых французских войск (включая возможное появление самого Наполеона) заставили англичан отступить в Португалию.[81]

В 1809 году Артур Уэлсли получает титул виконта Веллингтон.

1810

В 1810 году в Португалию вторглась новая большая французская армия под командованием маршала Андрэ Массена. Что в Англии, что в английской экспедиционной армии настрой был пессимистичным: все считали, что из Португалии войска придётся эвакуировать. Вместо этого Веллингтон задержал французов в битве при Буссако[82]. Затем он укрепил полуостров, на котором находится Лиссабон, соорудив массивные земляные укрепления, так называемые линии Торриш-Ведраш. Их возвели в глубокой тайне, а их фланги защищал Королевский флот.[83] Наступавшая французская армия упёрлась в глухую оборону, в войсках начался голод и через шесть месяцев они были вынуждены отступить. Преследование, организованное англичанами, было расстроено серией контратак французского арьергарда под командованием маршала Нея.[84]

1811

В 1811 году Массена вновь отправился в Португалию, чтобы освободить Альмейду; Веллингтон едва сумел остановить французов в битве при Фуэнтес-де-Оньоро 3-6 мая.[85] 16 мая его подчинённый, виконт Бересфорд сразился с «армией Юга Франции» под командованием Сульта. Сражение при Альбуэре стало кровавым для обеих сторон, но не принесло никому решительной победы.[86] Веллингтон 31 июля за свои заслуги получил чин полного генерала. Французы сняли осаду Альмейды и ускользнули от преследования английских войск,[87] однако удержали в своих руках испанские крепости Сьюдад-Родриго и Бадахос, «ключи» к дорогам через горные перевалы в Португалию.[88] За боевые заслуги в Португалии Уэлсли был причислен к португальской знати с пожалованием титула графа Вимейру.

1812

В январе 1812 года Веллингтон захватил Сьюдад-Родриго, воспользовавшись тем, что основные силы французов ушли на зимние квартиры. Чтобы гарнизон крепости не успел получить помощь, англо-португальская армия произвела штурм крепости в довольно короткий срок. Затем войска переместились южнее, осадили Бадахос 16 марта и после почти месяца боёв захватили эту крепость ночным штурмом с большими потерями. Увидев итоги кровавой резни у брешей крепости, Веллингтон потерял обычное хладнокровие и плакал.[89]

Теперь его армия состояла из британских солдат-ветеранов, усиленных прошедшими переобучение подразделениями португальской армии. Направившись в Испанию, он разбил французов в битве при Саламанке, воспользовавшись промахами в манёврах последних.[90] Сражение позволило освободить Мадрид. В награду его сделали графом и затем маркизом Веллингтоном и назначили командующим всеми союзными силами в Испании.[91] Веллингтон попытался взять крайне важную крепость Бургос, которая связывала Мадрид с Францией. Однако неудача, вызванная в первую очередь, недостатком осадных орудий, заставила его стремглав отступить, потеряв более 2000 человек убитыми.[92]

Французы покинули Андалусию, а маршалы Сульт и Мармон объединили свои войска. Объединившись, французы численно превзошли англичан, поставив последних в опасное положение. Веллингтон отвёл свою армию, соединился с меньшим корпусом под командованием Роланда Хилла и начал отступать в Португалию. Маршал Сульт уклонился от атаки.[93]

В 1812 году Уэлсли был дарованы португальские титулы маркиза Торриш-Ведрашского и герцога да Витория («герцог Победы»), декретами от имени королевы Марии, за заслуги перед народом Португалии. Это был единственный раз, когда иностранец получил наследный титул португальского герцога.

1813

В 1813 году Веллингтон пошёл в новое наступление, на этот раз против линий коммуникаций французов. Он прошёл сквозь возвышенности, регион Траз-уж-Монтиш к северу от Бургоса и перевёл свою линию снабжения с Португалии на испанский северный порт Сантандер. Это вынудило французов оставить и Мадрид, и Бургос. Продолжая идти во фланг французским линиям, Веллингтон догнал и разгромил армию короля Жозефа Бонапарта в битве при Витории. Благодаря этой победе он получил чин английского фельдмаршала.[94] Он лично вёл колонну на центр французов, а другие колонны, возглавлявшиеся Томасом Грэмом, Роландом Хиллом и Джорджем Рамсеем, графом Далхузи, обошли французов справа и слева. Эта битва вдохновила Бетховена создать опус 91 «Победа Веллингтона». Британские войска покинули строй, чтобы грабить брошенные французами повозки вместо того, чтобы преследовать разбитого врага. Ввиду такого вопиющего нарушения дисциплины взбешённый Веллингтон написал известное донесение министру обороны и колоний графу Генри Батерсту: «Мы имеем отбросы Земли в качестве обычных солдат».[95]

Однако позже, когда его гнев остыл, он дополнил свой комментарий похвалой своим солдатам, сказав, что хотя многие из людей были «земными отбросами, но это поистине поразительно, что мы делаем из них таких прекрасных парней, какими они становятся».[96]

После взятия небольшой крепости Памплона Веллингтон окружил крепость Сан-Себастьян. Однако французский гарнизон оказался неожиданно стойким и отразил попытку штурма. Союзники потеряли 693 убитыми и 316 захваченными в плен и приостановили осаду в конце июля. Сульт попытался деблокировать крепость, но испанская Галисийская армия отразила эту попытку в битве при Сан-Марсиале, близ Ируна. После этого союзники смогли объединить свои позиции и сузить кольцо вокруг Сан-Себастьяна, который пал в сентябре, несмотря на деятельную оборону.[97] Затем Веллингтон заставил деморализованную и сильно потрёпанную армию Сульта отступать с боями во Францию. Путь отмечен Пиренейской битвой,[98], битвой при Бидассоа, битвой у реки Нивель.[99][100] Армия Веллингтона начала вторжение в южную Францию, выиграв битвы у реки Нив и при Ортезе.[101] Последним сражением Веллингтона и Сульта стала битва при Тулузе, в которой союзники понесли тяжёлые потери при штурме французских редутов, потеряв 4 600 солдат. Несмотря на победу, пришли известия об отречении Наполеона[102] и Сульт, не видя причин продолжать сражение, договорился с Веллингтоном о прекращении огня и покинул город.[103]

Итоги войны

За подвиги свои Веллингтон был щедро награждён английским правительством: принц-регент пожаловал ему титул герцога (его потомки носят этот титул до сих пор), а парламент назначил 300 тыс. фунтов стерлингов на покупку имения. Поскольку свежеиспечённый герцог, а прежде — виконт, граф и маркиз Веллингтон — не появлялся в Англии до окончания Пиренейской войны, он был награждён всеми патентами на титулы в течение одной уникальной, длившейся весь день церемонии.[104] Хотя Уэлсли почти шесть лет сражался за то, чтобы очистить от французов Испанию и свергнуть с трона Жозефа Бонапарта, его заслуги получили недостаточное признание в этой стране: в той истории, которая преподаётся в испанских школах, вклад Веллингтона и его английских и португальских солдат минимален. Он получил испанский титул герцога де Сьюдад-Родриго, а Фердинанд VII позволил ему оставить у себя часть предметов искусств из королевской коллекции, которые он отбил у французов. В монументе, посвящённом победе при Витории присутствует большая фигура Веллингтона на коне.[105]

В Британии он был популярен благодаря не только своим военным победам, но и своему образу и наружности. Его победы совпали по времени с расцветом Романтизма с присущим ему вниманием к личности человека. Стиль одежды герцога повлиял на моду в Британии: высокий стройный силуэт, чёрная шляпа с плюмажем, роскошный и одновременно строгий мундир и белые брюки стали очень популярными.[106]

Его назначили послом во Францию[107]. Затем он заменил лорда Каслрея в качестве полномочного представителя Великобритании на Венском конгрессе, где он стойко защищал позиции Франции в послевоенном балансе сил в Европе. При реформировании ордена Бани 2 января 1815 года Веллингтон вместо ранга рядового рыцаря ордена получил ранг кавалера Большого креста.[108]

Бельгийская кампания

26 февраля 1815 года Наполеон бежал с Эльбы и вернулся во Францию. В мае он вернул себе контроль над страной и столкнулся с новой, седьмой коалицией против себя.[109] Веллингтон уехал из Вены в Бельгию, чтобы взять на себя командование англо-немецкой армией и голландско-бельгийскими союзниками. Неподалёку располагалась прусская армия Гебхарда Леберехта фон Блюхера.[110]

План Наполеона заключался в том, чтобы отрезать союзную и прусскую армию друг от друга и разбить их поодиночке ещё до того, как прибудут австрийские и русские войска. Только так французы имели шанс совладать с подавляющим численным превосходством войск коалиции. После победы Наполеон стал бы искать возможности заключить мир с Австрией и Россией.[111]

Французские войска вторглись в Бельгию, разбили пруссаков при Линьи, а в битве при Катр-Бра не дали Веллингтону прийти на выручку к пруссакам.[112] Эти события вынудили англичан с союзниками отступить к возвышенности у деревушки Мон Сен-Жан (англ.) на дороге на Брюссель, к югу от Ватерлоо. 17 июня начался проливной дождь, который замедлил движение.[113] На следующий день произошла битва при Ватерлоо. Веллингтон впервые сражался против Наполеона. Герцог руководил англо-голландско-немецкой армией, численностью приблизительно 73 000 человек, 26 тысяч (36 %) из которых были британцами.[114]

Битва при Ватерлоо

Битва при Ватерлоо началась с отвлекающей атаки французской дивизии на укреплённое шато Угумон (англ.). После огневого налёта из 80 орудий первым бросился в атаку I французский корпус графа д’Эрлона. Воины д’Эрлона ударили в центр противника и союзные войска, располагавшиеся перед возвышенностью, в беспорядке отступили на главную позицию. Затем корпус д’Эрлона штурмовал самую укреплённую позицию союзников, Ла-Э-Сент (англ.), но безуспешно. Дивизия союзников под командованием генерал-лейтенанта Томаса Пиктона встретила остатки корпуса д’Эрлона лицом к лицу, произошла перестрелка на близком расстоянии, в которой Пиктон погиб. Во время этой схватки граф Аксбридж повёл две свои кавалерийские бригады на врага, захватил французскую пехоту врасплох, оттеснил её к подножию склона и взял два французских имперских орла. Тем не менее, атакующие переоценили свои силы. Наполеон бросил на них свежие кавалерийские части, которые нанесли англичанам огромные потери и оттеснили их обратно[115].

Незадолго до 16:00 маршал Ней заметил явный массовый отход в центре позиций Веллингтона. Он принял эвакуацию убитых и раненых в тыл за начало отступления и принял решение воспользоваться этим. Сам Ней в это время имел небольшие пехотные резервы на левом фланге, поскольку большинство пехоты было либо направлено на бесполезную атаку шато Угумон, либо защищали правый фланг. Поэтому Ней решил прорвать центр Веллингтона атакой одних кавалеристов[116].

Около 16:30 прибыл первый прусский IV корпус под командованием Фридриха Бюлова. Корпус прибыл в тот момент, когда атака французских кавалеристов была в самом разгаре. Бюлов направил 15 бригаду на соединение с левым флангом Веллингтона в районе Frichermont-La Haie, а конная батарея бригады и приданная бригаде артиллерия разворачивалась для поддержки на свой левый фланг[117]. Наполеон отправил графа Лобау со своим корпусом перехватить оставшуюся часть IV корпуса Бюлова, направлявшуюся в деревню Планшенуа. 15-я бригада заставила отступить корпус Лобау в направлении Планшенуа. 16-я бригада фон Хиллера также наступала шестью батальонами на Планшенуа. Наполеон послал все восемь батальонов Молодой гвардии на подкрепление к Лобау, который теперь оказался в сильно стеснённом положении. Молодая гвардия контратаковала и, после ожесточённой стрельбы, защитила Планшенуа, но их самих контратаковали и вытеснили[118]. Наполеону пришлось отправить два батальона Старой гвардии в Планшенуа и после беспощадной борьбы они вновь захватили деревню[118].

Французская кавалерия атаковывала каре британской пехоты много раз, всегда с большими потерями для французов, но с небольшими — для англичан. Ней сам был сброшен с лошади четыре раза[119]. В конце концов стало очевидным даже для Нея, что с одной кавалерией многого не добьёшься. С опозданием он организовал совместную атаку пехоты и кавалерии, используя дивизию Башелю (фр.) и полк Тиссо из дивизии Фуа (оба подразделения II корпуса Рея) и то, что осталось боеспособным из французской кавалерии. Эта атака была направлена практически по тому же маршруту, что и предыдущие атаки тяжёлой кавалерии[120].

Между тем примерно в это же время, когда Ней объединёнными усилиями штурмовал центр и правый фланг позиции Веллингтона, Наполеон отдал Нею приказ захватить Ла-Э-Сант во что бы то ни стало. Ней сделал это с тем, что осталось от корпуса д’Эрлона вскоре после 18:00. Затем Ней передвинул конную артиллерию вверх поближе к центру Веллингтона и начал крушить его пехотные каре картечью с близкой дистанции[116]. Всё это просто уничтожило 27-й (Inniskilling) полк, а 30-й и 73-й полки понесли настолько тяжёлые потери, что их пришлось объединить, чтобы построить жизнеспособные каре. Центр Веллингтона сейчас был на грани краха и был уязвим для атак французов. К счастью для Веллингтона, подоспели прусские корпуса Пирха I-го и Цитена. Корпус Цитена позволил двум свежим кавалерийским бригадам Вивиана и Ванделера с края левого фланга Веллингтона переместиться и встать позади обезлюдевшего центра. Корпус Пирха последовал на подкрепление Бюлова, и вместе они отбили Планшенуа, и вновь дорога на Шарлеруа стала простреливаться прусскими пушечными ядрами. Ценность полученного подкрепления в тот критический момент боя было трудно переоценить[115].

Французская армия теперь ожесточённо атаковала коалиционные войска по всему фронту. Наивысшей точкой стал момент, когда Наполеон в 19:30 отправил в атаку Императорскую гвардию. Атака Императорской гвардии состояла из пяти батальонов Средней гвардии, но не гренадеров или шассёров Старой гвардии. Маршируя сквозь град картечи и огонь стрелков, сильно поредев, около 3 000 гвардейцев достигли западной части Ла-Э-Сент и разделились на три атакующие группы. Одна, состоявшая из двух батальонов гренадеров, разгромила первую линию коалиции и пошла дальше. Против них была отправлена сравнительно свежая нидерландская дивизия во главе с генерал-лейтенантом Шассе, а артиллерия союзников ударила во фланг французским гренадерам. Это не смогло остановить наступление гвардии, Шассе приказал своей первой бригаде пойти в штыковую против численно превосходящих французов, что наконец-таки смогло остановить французские колонны[121].

Западнее 1500 солдат британской гвардейской пехоты под командованием генерал-майора Перегрина Мейтленда укрылись на земле, ища защиты от французской артиллерии. Как только появились два батальона шассёров второй группы Императорской гвардии, гвардейцы Мейтленда встали и встретили их залпами практически в упор. Шассёры развернулись для контратаки, но начали колебаться. Штыковая атака гвардейцев отбросила их. Но на подмогу прибыла третья группа, свежий батальон шассёров. Британские гвардейцы отступили, преследуемые шассёрами, но последних остановил 52-й лёгкий пехотный полк (англ.), который развернулся во фланг французам, открыл губительный огонь по ним, а затем бросился в атаку[121][122]. Под стремительным натиском ряды французов были сломлены[122].

Остатки Императорской гвардии бежали. По французским линиям распространялась паника вместе с оглушительной новостью: «La Garde recule. Sauve qui peut!» («Гвардия отступает. Спасайся, кто может!») Веллингтон поднялся на стременах своей лошади по кличке «Копенгаген» (англ.) и стал размахивать своей шляпой. Это был условный знак перехода в наступление всей линии войск союзников, в то время как пруссаки уже захватили французские позиции на востоке. Французская армия бежала с поля боя в беспорядке. Веллингтон и Блюхер встретились в постоялом дворе Бель-Альянс (англ.) на дороге, которая пересекала поле боя с севера на юг, и договорились, что пруссаки должны преследовать отступающую французскую армию назад, во Францию[121].

20 ноября 1815 года был подписан 2-го Парижский мир[123]. По заключении мира Веллингтон был назначен главным начальником союзных войск во Франции и оставался там до конца оккупации.

Противоречия

Историки спорят, нужно ли было Наполеону отправлять 33000 солдат во главе с маршалом Груши на перехват пруссаков. Разгромив Блюхера при Линьи 16 июня и заставив союзников отступить в сторону от пруссаков, Наполеон не мог не понимать, что он может не победить объединившихся союзников на поле битвы. Аналогично Веллингтон тоже мог оставить 17000 солдат и артиллерию, преимущественно голландцев и бельгийцев, в 13 км от себя, в Халле, к северо-западу от Мон-Сен-Жан (англ.), на случай, если французы стали бы наступать по дороге Монс-Халле-Брюссель.[124]

Государственная деятельность

По возвращении на родину Веллингтон вновь вернулся в политику. 26 декабря 1818 года его назначили на должность генерал-фельдцейхмейстера, главы Палаты вооружений (англ.) (Board of Ordnance) в правительстве тори лорда Ливерпула.[125] Палата вооружений отвечала за боеприпасы, вооружение, снаряжение и военные материалы для британской армии и королевского флота. Также в её зону ответственности входил транспорт для орудий, забота о прибрежных крепостях, управление артиллерийскими и инженерными войсками и выпуск военных карт. Кроме того, 9 октября 1819 года Веллингтон стал губернатором Плимута.[126]

В 1818 и 1822 годах он принимал участие в конгрессах Аахенском и Веронском; в 1826 году был послан в Россию для поздравления императора Николая с восшествием на престол.

В 1827 году герцог становится главнокомандующим британской армией (22 января)[127][128], констеблем Тауэра (5 февраля),[129] а в апреле назначается новый генерал-фельдцехмейстер — соратник по Ватерлоо граф Аксбридж.

Премьер-министр

Веллингтон наряду с будущим впоследствии премьер-министром Робертом Пилем был в числе увеличивающих своё влияние членов партии тори. В 1828 году он ушёл с поста главнокомандующего и 22 января стал премьер-министром Великобритании.[130] Роберт Пиль, бывший его долгосрочным союзником, становится секретарём по внутренним делам (министр внутренних дел).

Первые семь месяцев своего премьерства он не жил в своей официально резиденции на Даунинг-стрит, 10, находя её слишком тесной. Веллингтон переехал в резиденцию только потому, что его дом, Эпсли-хаус, подлежал большому ремонту и перестройке. На посту премьера он весьма способствовал основанию Кингс-колледжа. 20 января 1829 года Веллингтон был назначен Лордом-хранителем Пяти портов (англ.) — должность по большей части церемониальную.[131] Веллингтон оставался на консервативных позициях и опасался, что анархия французской Июльской революции может распространиться по Европе.

Эмансипация католиков

Под эмансипацией католиков подразумевалось дарование практически полных гражданских прав католикам в Соединённом Королевстве. Права католиков в Великобритании ограничивались с XVI—XVII вв. Актом о единообразии, Актом о присяге и другими карательными законами (англ.). В Ирландии с начала XIX в. возникло движение за эмансипацию католиков. В 1828 году на довыборах в парламент в округе Клэр (англ.) одним из двух избранных депутатов внезапно стал Дэниел О’Коннелл, открытый католик и сторонник эмансипации. Однако в силу своего вероисповедания он не мог заседать в Палате общин.

И герцог Веллингтон, и Роберт Пиль, хотя сами отнюдь не горели желанием давать католикам больше прав, видели, что отказ О’Коннеллу заседать в Парламенте вызовет ещё одно восстание в Ирландии, 85 % населения которой исповедовали католическую веру.

В Палате лордов Веллингтон столкнулся с ожесточённым сопротивлением против эмансипации. Он произнёс там одну из лучших речей за свою политическую карьеру.[132] Благодаря своему ирландскому происхождению, он понимал обиды католиков. Будучи в 1807—1809 гг. статс-секретарём по делам Ирландии (англ.), он обещал, что карательные законы будут применяться настолько «мягко», насколько это возможно.[67] Билль об эмансипации католиков прошёл с перевесом в 105 голосов. Многие тори голосовали против и закон прошёл только благодаря поддержке вигов.[133] Веллингтон угрожал подать в отставку с поста премьера, если король Георг IV не подпишет закон.[134]

Граф Уинчилси (англ.) в письме секретарю Кингс Колледжа обвинил герцога в том, что якобы тот «вынашивает коварный замысел покуситься на наши свободы и ввести папство в каждой части нашего государства».[135] После публикации этого письма в газете Standard Веллингтон немедленно вызвал Уинчилси на дуэль. 21 марта 1829 года Веллингтон и Уинчилси встретились на Баттерсийских полях (англ.) (ныне Баттерси Парк). Когда пришло время открыть огонь, герцог прицелился, а граф Уинчилси оставил руку опущенной. Герцог выстрелил сильно правее цели. Веллингтон был известен как плохой стрелок и позже утверждал, что промахнулся намеренно. Те, кто симпатизировал Уинчилси, утверждали, что герцог на самом деле хотел убить. Сам Уинчилси в свой черёд поднял руку и выстрелил в воздух — об этом он договорился с секундантом непосредственно перед дуэлью.[136] [137] Честь была сохранена и Уинчилси принёс Веллингтону письменные извинения.[135]

Прозвище «Железный герцог» появилось в период, когда Веллингтон был крайне непопулярен и как личность, и как политик. В июле 1830 года так, с оттенком неодобрения, его называли на страницах ирландской газеты «Фримен джорнел» (англ.) за твёрдую позицию в политике.[138][139][140] В сентябре 1830 года Веллингтона встретил враждебный приём толпы на открытии железной дороги Ливерпуль — Манчестер.

Закон о пиве 1830 года отменил все налоги на него и позволил гражданам открывать пивные (пабы — от англ. public house, общественный дом) без особого разрешения, не покупая лицензии[141].

Летом и осенью 1830 года года страну захватили восстания крестьян-луддитов, разбивавших молотилки — крестьянское движение «Свинг» (англ.).[142] Давно не было правительства, состоявшего целиков из вигов и те считали, что ключом к власти будут реформы в ответ на требования недовольных. Веллингтон придерживался политики тори: нет реформам и нет расширению избирательного права и в результате 15 ноября 1830 года в парламенте его правительству был вынесен вотум недоверия.[143]

Впечатление, произведённое французской июльской революцией, и вступление на английский престол Вильгельма IV повлекли за собой в ноябре 1830 году падение правительства Веллингтона.

Парламентская реформа 1832 года

Партия вигов в 1831 году внесла билль о парламентской реформе, упразднявший часть «гнилых местечек» и увеличивавший количество избирателей. Его принятию сопротивлялась партия тори и, в частности, упорно противился Веллингтон. Билль прошёл второе чтение в палате общин с перевесом всего в один голос и застрял в поправках. Правительство Грея убедило короля распустить парламент, в следующем парламенте, избранном весной того же 1831 года, виги имели явное преимущество. Новая палата общин приняла законопроект, однако его отклонила палата лордов. Страну захлестнула волна народных выступлений. Резиденция герцога в Эпсли-Хаус подверглась атаке демонстрантов 27 апреля 1831 года и вновь 12 октября. Толпа разбила окна в доме.[144]

Третий вариант законопроекта прошёл палату общин в марте 1832 года, но был снова отклонён палатой лордов. Вслед за этим 9 мая 1832 года премьер-министр Грей подал в отставку, Вильгельм IV поручил Веллингтону сформировать новый кабинет. Последующий период стал известен как «Майские дни» (англ.): народные возмущения, призывы не платить налоги, сдавать в Банк Англии ассигнации и требовать взамен золото. Девиз протестующих был: «Остановите герцога; идите за золотом!» («Stop the Duke; go for gold!»). Банку Англии пришлось выдать золота на сумму в 7 млн фунтов стерлингов. В этих условиях Веллингтон не сумел сформировать правительство и 15 мая сам подал в отставку. Премьером вновь стал Грей. Король согласился в качестве исключительной меры сильно расширить палату лордов, сделав несколько десятков вигов новыми лордами, но в тайне от правительства запустил среди лордов тори письмо, в котором призвал их одобрить закон и предупредил о последствиях отказа. В июне в Эпсли-Хаус были даже установлены прочные железные ставни, чтобы окна снова не разбила разъярённая толпа,[145] однако 7 июня 1832 года палата лордов наконец одобрила закон о парламентской реформе.

Веллингтон никогда не смирился с переменой. Говорят, что когда избранный по новому закону парламент собрался на первое заседание, Веллингтон сказал: «Я никогда в своей жизни не видел так много ужасно плохих шляп».[146]

Эмансипация евреев

Во время дебатов по поводу Билля об отмене неравенства гражданских прав евреев Веллингтон, выступавший против, заявил в Палате лордов 1 августа 1833 года: «…это христианская страна и христианский парламент, и такой шаг приведёт к уничтожению этого их свойства». И также «я не вижу каких бы то ни было оснований принять Билль, а значит, буду голосовать против». Билль был отклонён 104 голосами против 54.[147]

Эмансипация евреев в Великобритании произошла только в 1890 году.

Правительство консерваторов

Веллингтон постепенно уступил место лидера тори Роберту Пилю, основателю современной консервативной партии. Когда тори вернулись к власти в 1834 году, Веллингтон отказался от поста премьера и порекомендовал королю выбрать Пиля.[148] Однако Пиль в то время был в Италии и три недели в ноябре и декабре 1834 года Веллингтон исполнял обязанности премьер-министра и замещал ряд других министерств.[148] В первом правительстве Пиля (1834—1835 гг.) Веллингтон стал государственным секретарём (министром) по иностранным делам, во втором (1841—1846) — министром без портфеля и лидером Палаты лордов (англ.).[149] Кроме того, 15 авгуса 1842 года Веллингтон был вновь назначен главнокомандующим британской армией (англ.) вслед за отставкой лорда Хилла.[150]

Отставка

Веллингтон отошёл от активной политической жизни в 1846 году, однако остался на посту главнокомандующего и в 1848 году ненадолго вновь оказался в центре внимания, когда помогал собрать войска, чтобы защитить Лондон от европейской революции.[151]

Консервативная партия раскололась по вопросу отмены «хлебных законов» в 1846 году. Веллингтон и большинство бывших членов правительства поддерживали Роберта Пиля, но большая часть депутатов-консерваторов по главе с лордом Дерби была за то, чтобы оставить протекционистские пошлины. Хлебные законы парламент отменил. В феврале 1852 года лорд Дерби возглавил новое правительство. 82-летний Веллингтон, к тому времени очень слабо слышаший, при зачитывании в Палате лордов списка новых министров, большинство из которых оказались в правительстве впервые, когда зачитывали новую фамилию, громко переспрашивал: «Кто? Кто?» Этот кабинет лорда Дерби так и получил прозвище «правительство Кто? Кто?»[152]

31 августа 1850 года Веллингтон стал главным смотрителем Гайд-парка и Сент-Джеймсского парка.[153] Он также оставался главнокомандующим, губернатором Тауэра, лордом-хранителем пяти портов и канцлером Оксфордского университета (с 1834 года), а также полковником 33 пехотного полка (англ.) (позднее названного полком герцога Веллингтона) (с 1 февраля 1806 года) и полковником гвардейского гренадерского полка (англ.) (с 22 января 1827 года).[154]

Китти, жена Веллингтона, умерла от рака в 1831 году. Несмотря на их в целом несчастливые отношения, Веллингтон был опечален её смертью.[155] Он искал утешения в тёплых отношениях с мемуаристкой Гарриет Арбетнот, женой дипломата, коллеги по партии и друга самого Веллингтона Чарльза Арбетнота (англ.).[156] Исследователи отрицают, что Гарриет была любовницей герцога.[157] Смерть Гарриет во время эпидемии холеры в 1834 году стала большим ударом как для герцога, так и для её мужа.[158] Два вдовца провели свои последние годы вместе в Эпсли-Хаусе.[159]

Держась в стороне от партий, он действовал в качестве посредника, и сама королева Виктория обращалась к его советам в затруднительных вопросах. Веллингтон не был гениальным человеком, но обладал недюжинным умом, живым сознанием долга и, в особенности, непреклонной твёрдостьюК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 2708 дней]. Его прежняя непопулярность была забыта, и он пользовался любовью и уважением народа, когда его застигла смерть.

Смерть и похороны

Веллингтон скончался 14 сентября 1852 года в возрасте 83 лет, от последствий удара, завершившегося серией эпилептических припадков.[160][161]

Хотя при жизни он ненавидел путешествия по железной дороге (после того, как стал очевидцем гибели Уильяма Хаскиссона, ставшего жертвой первого железнодорожного инцидента), его тело отвезли на поезде в Лондон, где ему были устроены государственные похороны. Только немногие британцы удостаивались такой чести (среди них Горацио Нельсон, Уинстон Черчилль) и это были последние геральдические государственные похороны в Великобритании. Они прошли 18 ноября 1852 года.[162][163] На похоронах было негде яблоку упасть из-за огромного количества народу, а необычайное восхваление Теннисоном в «Оде на смерть герцога Веллингтона» свидетельствует о его высочайшем статусе к моменту смерти. Его положили в саркофаг из лаксулянита (англ.) (редкий вид гранита) в соборе св. Павла рядом с лордом Нельсоном.[164]

Гроб Веллингтона был украшен специально сделанными к этому случаю флагами. Один из них был прусским, в первую мировую его убрали и не вернули потом.[165]

После его смерти ирландские и английские газеты начали спор, родился ли Веллингтон ирландцем или англичанином.[166] Во время жизни он открыто выражал неудовольствие, если его называли ирландцем.[167]

Личность

Веллингтон вставал рано, не желал, проснувшись, лежать в постели, даже если армия не была на марше.[168] Даже когда после 1815 года он вернулся к гражданской жизни, то спал в походной постели, её теперь можно видеть в замке Валмер (англ.), где герцог умер.[169] Генерал Мигель де Алава жаловался: Веллингтон так часто говорил, что армия может двигаться «с рассветом» и обедать «холодным мясом», что он начал бояться этих двух фраз.[170] В походе он редко что-либо ел между завтраком и ужином. Во время отступления в Португалию в 1811 году он питался «холодным мясом и хлебом», к отчаянию штаба, который кормился вместе с ним.[171] При этом он пил только хорошее вино, часто выпивая бутылку на ужин, что по тем временам не считалось чрезмерным.[172]

Он редко показывал эмоции на публике и часто был снисходителен к менее компетентным или худшего происхождения, чем он сам (почти каждый был менее знатен, чем он). Однако Алава был свидетелем инцидента незадолго до битвы при Саламанке. Веллингтон ел цыплячью ногу, наблюдая за манёврами французской армии в подзорную трубу. Он заметил, что позиции французов на их левом фланге были слишком растянуты и понял, что их можно с успехом атаковать здесь. Он выбросил куриную ножку в воздух и крикнул: «Les français sont perdus!» («Французы проиграли!»).[173] В другой раз, после битвы при Тулузе (англ.), когда адъютант принёс ему весть об отречении Наполеона, он принялся танцевать имповизированное фламенко, крутясь на каблуках и щёлкая пальцами.[174]

Несмотря на суровый вид и железную дисциплину (говорят, он осуждал веселье у солдат «почти как выражение собственного мнения»),[175] Уэлсли заботился о своих людях; он отказался преследовать французов после битв при Порту и Саламанке, предвидя неминуемые потери своих войск при преследовании неприятеля на пересечённой местности. После штурма Бадахоса он позволил единственный раз выразить скорбь публично. Он плакал, видя трупы англичан у брешей.[89] Его известное послание после битвы при Витории, в котором он называет своих солдат «отбросами Земли», вызвано как недовольством из-за опрокинутого строя, так и просто гневом на мародёров. Он открыто выражал своё горе после битвы при Ватерлоо и перед своим личным врачом, и позднее перед его семьёй. Не желая, чтобы его поздравляли, герцог разразился слезами, его боевой дух был подорван крупными потерями в битве и большими личными утратами.[176]

Вива Монтгомери (англ.), троюродная племянница Веллингтона, писала, что Хольман, камердинер герцога, часто вспоминал, что его хозяин никогда, кроме крайней необходимости, не звал слуг, предпочтая оставлять распоряжения в блокноте на туалетном столике. По совпадению, Хольман был весьма похож на Наполеона.[177]

В 1822 году Веллингтону сделали операцию, чтобы его левое ухо лучше слышало. Но в результате оно навсегда осталось полностью глухим. После этого он «никогда не чувствовал себя хорошо».[161]

В 1824 году Веллингтон получил письмо от издателя, предлагавшего не публиковать довольно пикантные мемуары одной из любовниц герцога, Хэрриэтт Уилсон, в обмен на некоторую денежную сумму. Говорят, герцог немедленно вернул письмо, небрежно написав поперёк «Публикуйте и будьте прокляты».[178] Однако Хибберт пишет в своей биографии Веллингтона, что письмо лежит в бумагах герцога и на нём ничего не написано.[179] Несомненно, Веллингтон дал ответ, а тон следующего письма издателя, цитируемого другим биографом Лонгфордом, свидетельствует, что герцог в сильных выражениях отказался принять шантаж.[180]

Герцог отличался лаконичностью и практицизмом. В 1851 году перед самым открытием Всемирной выставки вдруг обнаружилось, что в Хрустальном дворце летает множество воробьёв. Веллингтон тогда сказал королеве Виктории: «Ястребы-перепелятники, мадам».[181]

Веллингтон часто изображается как генерал обороны, хотя многие, если не большинство, его битв были наступательными (Аргаон, Асаи, Порту, Саламанка, Витория, Тулуза). Но в большую часть Пиренейских войн, где он стяжал себе славу, его войска были слишком малочисленны, чтобы атаковать.[182]

Встреча с лордом Нельсоном

В сентябре 1805 года генерал-майор Уэлсли, только что вернувшийся из Индии и пока что неизвестный широкой публике, подал рапорт в канцелярию военного министра по поводу нового назначения. В приёмной он встретил вице-адмирала Горацио Нельсона, который уже был легендарной личностью после побед при Абукире и Копенгагене. Он ненадолго вернулся в Англию после многомесячной погони за французским флотом из Тулона до Вест-Индии и обратно. Спустя 30 лет Веллингтон вспоминал, что Нельсон завязал с ним разговор, который Уэлсли счёл «почти полностью с его стороны в стиле столь тщеславном и глупом, что вызвало во мне изумление и почти отвращение».[183] Нельсон вышел из приёмной осведомиться, кто таков этот молодой генерал и, вернувшись, сменил тон, обсуждая войну, положение в колониях и геополитическую ситуацию как равный с равным.[184] О последующем диалоге Веллингтон отзывался так: «Я не знаю, чтобы я когда-либо был более захвачен беседой».[185] Это была единственная их встреча, через семь недель Нельсон был убит в сражении при Трафальгаре.[183]

Прозвища

Самое известное прозвище Велингтона — «Железный герцог» — более связано с жёсткой политикой герцога, нежели с каким-то конкретным инцидентом. Оно часто употреблялось в газетах в качестве уничижительного.[138][139][140][186] Однако оно стало более распространённым, когда в 1832 году на Эпсли-Хаус были установлены железные ставни (которые, как говорили, были способны выдержать мушкетную пулю), чтобы разъярённая толпа не могла бы разбить стёкла.[145][187] Прозвище стало ещё более популярным после карикатур в журнале Панч, опубликованных в 1844-45 гг.[188][189]

Кроме того, у Веллингтона были и другие прозвища:

  • Его офицеры звали его «The Beau» («Красавчик») за его манеру одеваться хорошо,[190] или «The Peer» («Пэр»), когда он стал виконтом в 1809 году.
  • Испанские солдаты прозвали его «The Eagle» («Орёл»), а португальские — «Douro Douro»Дуэро Дуэро»), после удачной переправы через эту реку у Порту в 1809 г., обеспечившую победу в битве.[191]
  • «Beau Douro» — Веллингтону показалось забавным, когда его так назвал Адольф Фредерик, полковник гвардейского Колдстримского полка.[190]
  • «Sepoy General»сипайский генерал») — так Уэлсли прозвал Наполеон, желая его уязвить за службу в Индии и выставить недостойным противником.[192] Это прозвище употреблялось в официальной французской газете Le Moniteur Universel в целях пропаганды.[193]
  • «The Beef» («Говядина») — существует теория, что блюдо "говядина по-веллингтоновски" (англ.) якобы как-то связано с герцогом, однако с ней согласны далеко не все.[194]

Кроме того, в английском языке резиновые сапоги называются «веллингтоновскими». Считается, что первоначально Веллингтон предложил вместо ботфортов кавалерийские сапоги из телячьей кожи с более длинным спереди голенищем, которые лучше защищают уязвимые голени всадников от пуль.[195]

Память

Воинские звания

Награды

К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)

См. также

Напишите отзыв о статье "Веллингтон, Артур Уэлсли"

Примечания

  1. "Wellesley, Arthur". Dictionary of National Biography. London: Smith, Elder & Co. 1885–1900. p. 170.
  2. Holmes (2002). pp. 6-7.
  3. 1 2 Holmes (2002). p. 8.
  4. 1 2 Holmes (2002). p. 9.
  5. Holmes (2002). pp. 19-20.
  6. 1 2 Holmes 2002, С. 20
  7. 1 2 3 Holmes (2002). p. 21.
  8. [www.london-gazette.co.uk/issues/12836/pages/118 №12836, стр. 118] (англ.) // London Gazette : газета. — L.. — Fasc. 12836. — No. 12836. — P. 118.
  9. [www.london-gazette.co.uk/issues/12959/pages/47 №12959, стр. 47] (англ.) // London Gazette : газета. — L.. — Fasc. 12959. — No. 12959. — P. 47.
  10. 1 2 Holmes (2002). p. 22.
  11. [www.london-gazette.co.uk/issues/13121/pages/539 №13121, стр. 539] (англ.) // London Gazette : газета. — L.. — Fasc. 13121. — No. 13121. — P. 539.
  12. Holmes (2002). p. 23.
  13. 1 2 3 Holmes (2002). p. 24.
  14. [www.dwr.org.uk/dwr.php?id=59 Regimental Archives]. Duke of Wellington's Regiment (West Riding). Проверено 10 марта 2012. [www.webcitation.org/6DDdw5cf8 Архивировано из первоисточника 27 декабря 2012].
  15. [www.london-gazette.co.uk/issues/13347/pages/542 №13347, стр. 542] (англ.) // London Gazette : газета. — L.. — Fasc. 13347. — No. 13347. — P. 542.
  16. [www.number10.gov.uk/history-and-tour/prime-ministers-in-history/duke-of-wellington History and Tour - Duke of Wellington]. number10.gov.uk. Проверено 8 июня 2011. [web.archive.org/web/20110611040229/www.number10.gov.uk/history-and-tour/prime-ministers-in-history/duke-of-wellington Архивировано из первоисточника 11 июня 2011].
  17. Holmes (2002). p. 26.
  18. Holmes (2002). p. 27.
  19. Holmes (2002). p. 25.
  20. [www.london-gazette.co.uk/issues/13542/pages/555 №13542, стр. 555] (англ.) // London Gazette : газета. — L.. — Fasc. 13542. — No. 13542. — P. 555.
  21. 1 2 Holmes (2002). p. 28.
  22. [www.london-gazette.co.uk/issues/13596/pages/1052 №13596, стр. 1052] (англ.) // London Gazette : газета. — L.. — Fasc. 13596. — No. 13596. — P. 1052.
  23. 1 2 Holmes (2002). p. 30.
  24. Holmes (2002). p. 31.
  25. 1 2 Holmes (2002). p. 32.
  26. 1 2 3 Holmes (2002). p. 33.
  27. [www.london-gazette.co.uk/issues/13892/pages/460 №13892, стр. 460] (англ.) // London Gazette : газета. — L.. — Fasc. 13892. — No. 13892. — P. 460.
  28. Holmes (2002). p. 34.
  29. Holmes (2002). p. 42.
  30. 1 2 Holmes (2002). p. 49.
  31. Holmes (2002). p. 44.
  32. 1 2 Holmes (2002). p. 47.
  33. Holmes (2002). p. 51.
  34. 1 2 Holmes (2002). p. 53.
  35. Holmes (2002). p. 56.
  36. Holmes (2002). p. 57.
  37. [www.lib.mq.edu.au/digital/seringapatam/chronology.html The Battle of Seringapatam: Chronology, Macquarie University]. Проверено 17 июня 2008. [web.archive.org/web/20080722191234/www.lib.mq.edu.au/digital/seringapatam/chronology.html Архивировано из первоисточника 22 июля 2008].
  38. 1 2 Holmes (2002). p. 58.
  39. Bowring (1893). pp. 84–85.
  40. Holmes (2002). p. 59.
  41. Holmes (2002). p. 60.
  42. Holmes (2002). p. 62.
  43. Holmes (2002). p. 63.
  44. Holmes (2002). p. 64.
  45. Holmes (2002). p. 65.
  46. Holmes (2002). p. 67.
  47. 1 2 Holmes (2002). p. 69.
  48. 1 2 Holmes (2002). p. 73.
  49. Holmes (2002). p. 74.
  50. 1 2 Holmes (2002). p. 75.
  51. 1 2 Holmes (2002). p. 77.
  52. 1 2 Holmes (2002). p. 80.
  53. Longford (1971). p. 93.
  54. Millar (2006). p. 27.
  55. 1 2 Holmes (2002). p. 81.
  56. 1 2 Holmes (2002). p. 82.
  57. Holmes (2002). p. 83.
  58. Holmes (2002). p. 88.
  59. 1 2 Holmes (2002). p. 87.
  60. Holmes (2002). p. 86.
  61. 1 2 3 Holmes (2002). p. 84.
  62. Holmes (2002). p. 85.
  63. Roberts (2003). pp. xxiii.
  64. Holmes (2002). p. 96.
  65. 1 2 3 4 5 Neillands (2003). p. 38.
  66. [www.london-gazette.co.uk/issues/15908/pages/449 №15908, стр. 449] (англ.) // London Gazette : газета. — L.. — Fasc. 15908. — No. 15908. — P. 449.
  67. 1 2 Longford (1971) p.174
  68. 1 2 Neillands (2003). p. 39.
  69. Holmes (2002). pp. 102—103.
  70. Longford (1971). pp. 148—154.
  71. Longford (1971). pp. 155—157.
  72. Holmes (2002). p. 124.
  73. Longford (1971). p. 171.
  74. Longford (1971). p. 172.
  75. Longford (1971). p. 117.
  76. Griffiths (1897)
  77. Longford (2012). p. 118.
  78. Gates (2002). p. 177.
  79. Guedalla (1997). p. 186.
  80. Longford (2012). p. 134.
  81. Longford (2012). pp. 134—150.
  82. Longford (1971). pp. 225—230.
  83. Longford (1971). pp. 235—240.
  84. Longford (2012). p. 163.
  85. Longford (1971). pp. 251—254.
  86. Longford (1971). p. 257.
  87. Longford (1971). pp. 254—256.
  88. Longford (2012). p. 168.
  89. 1 2 Holmes (2002). p. 162.
  90. Longford (1971). pp. 283—287.
  91. Holmes (2002). p. 168.
  92. Gates (2002). p. 366. Примечание: «В то время как, в свете меняющейся стратегической ситуации, не совсем понятно, чего надеялся достичь Веллингтон захватом крепости, но он решил поставить себе такую цель, хотя было ясно, что достичь её будет нелегко. Несмотря на кровавые уроки, которые фактически каждая осада преподала ему, несмотря на наличие множества осадных пушек, захваченных в Сьюдад-Родриго и Мадриде, он взял с собой только восемь тяжёлых орудий. Уже было неоднократно доказано, что такие малые силы абсолютно никуда не годятся, и в этом, и в других случаях самоуверенность и неумелость Веллингтона дорого обошлись его войскам.»
  93. Longford (1971). pp. 297—299.
  94. Holmes (2002). p. 189.
  95. Wellington to Bathurst, dispatches, p. 496.
  96. Haythornthwaite (1998). p. 7.
  97. Longford (1971). p. 332.
  98. [www.london-gazette.co.uk/issues/16934/pages/1850 №16934, стр. 1850] (англ.) // London Gazette : газета. — L.. — Fasc. 16934. — No. 16934. — P. 1850.
  99. Longford (1971). p. 336.
  100. [www.london-gazette.co.uk/issues/16934/pages/1851 №16934, стр. 1851] (англ.) // London Gazette : газета. — L.. — Fasc. 16934. — No. 16934. — P. 1851.
  101. Longford (1971). p. 342.
  102. Longford (1971). pp. 344—345.
  103. Longford (2012). p. 228.
  104. [www.london-gazette.co.uk/issues/16894/pages/936 №16894, стр. 936] (англ.) // London Gazette : газета. — L.. — Fasc. 16894. — No. 16894. — P. 936.
  105. [www.bernardcornwell.net/index2.cfm?page=3&BookId=40 Bernard Cornwell – Britain's Storyteller]. HarperCollins Publishers. Проверено 13 октября 2009.
  106. Tina Bicât (2003). Period Costume for the Stage. Ramsbury, UK: Crowood Press. pp. 65-66. ISBN 978-1-86126-589-0.
  107. [www.london-gazette.co.uk/issues/16915/pages/1389 №16915, стр. 1389] (англ.) // London Gazette : газета. — L.. — Fasc. 16915. — No. 16915. — P. 1389.
  108. [www.london-gazette.co.uk/issues/16972/pages/18 №16972, стр. 18] (англ.) // London Gazette : газета. — L.. — Fasc. 16972. — No. 16972. — P. 18.
  109. Barbero (2005). p. 2.
  110. Longford (1971). pp. 396—407.
  111. Longford (1971). p. 410.
  112. Longford (1971). pp. 423—432.
  113. Hibbert (1997). pp. 175—176.
  114. Adkin (2001). p. 37.
  115. 1 2 [www.1911encyclopedia.org/Waterloo_Campaign Waterloo Campaign]. The 1911 Classic Encyclopedia. Проверено 10 марта 2012.
  116. 1 2 Siborne (1990). p. 439.
  117. Hofschröer (1999). p. 117
  118. 1 2 Hofschröer (1999). p. 122.
  119. Chandler (1987), p. 373.
  120. Adkin (2001). p. 361.
  121. 1 2 3 Chesney (1907). pp. 178—179.
  122. 1 2 Parry (1900). p. 70.
  123. Great Britain. Foreign Office. [books.google.com/?id=YT4CAAAAYAAJ&pg=PA280 British and foreign state papers]. — H.M.S.O., 1838.
  124. Adkin (2001). p. 49.
  125. [www.london-gazette.co.uk/issues/17434/pages/2325 №17434, стр. 2325] (англ.) // London Gazette : газета. — L.. — Fasc. 17434. — No. 17434. — P. 2325.
  126. [www.london-gazette.co.uk/issues/17525/pages/1831 №17525, стр. 1831] (англ.) // London Gazette : газета. — L.. — Fasc. 17525. — No. 17525. — P. 1831.
  127. Holmes (2002). p. 268.
  128. [www.london-gazette.co.uk/issues/18327/pages/153 №18327, стр. 153] (англ.) // London Gazette : газета. — L.. — Fasc. 18327. — No. 18327. — P. 153.
  129. [www.london-gazette.co.uk/issues/18335/pages/340 №18335, стр. 340] (англ.) // London Gazette : газета. — L.. — Fasc. 18335. — No. 18335. — P. 340.
  130. Holmes (2002). pp. 270—271.
  131. [www.london-gazette.co.uk/issues/18543/pages/129 №18543, стр. 129] (англ.) // London Gazette : газета. — L.. — Fasc. 18543. — No. 18543. — P. 129.
  132. Bloy, Marjorie [www.historyhome.co.uk/peel/religion/cespeech.htm The Peel Web-Wellington's speeches on Catholic Emancipation]. A Web of English History (2011). Проверено 6 апреля 2011.
  133. Holmes (2002). p. 277.
  134. Thompson, N. Wellington after Waterloo, pg 95.
  135. 1 2 Holmes (2002). p. 275.
  136. [www.kcl.ac.uk/depsta/iss/archives/wellington/duel10.htm The Duel: Wellington versus Winchilsea]. Кингс-колледж (Лондон). Проверено 4 сентября 2008.
  137. [blog.britishnewspaperarchive.co.uk/2013/03/23/the-duel-fought-by-duke-of-wellington-and-the-earl-of-winchilsea-23-march-1829/ The Duel Fought by the Duke of Wellington and the Earl of Winchelsea – 23 March 1829]. The British Newspaper Archive Blog. Проверено 7 марта 2014.
  138. 1 2 The Odious Imposts (14 June 1830). Notes: «If the Irish Question be lost, Ireland has her Representatives to accuse for it still more than the iron Duke and his worthy Chancellor»
  139. 1 2 County Meetings (16 June 1830). Notes: «One fortnight will force the Iron Duke to abandon his project»
  140. 1 2 Dublin, Monday, June 28 (28 June 1830). Notes: «Let the 'Iron Duke' abandon the destructive scheme of Goulburn.»
  141. [www.forbes.ru/forbes/issue/2004-04/4845-sila-slabogo-alkogolya Сила слабого алкоголя | Forbes.ru]
  142. Holmes (2002). p. 281.
  143. Holmes (2002). p. 283.
  144. Bloy, Marjorie [www.historyhome.co.uk/pms/wellingt.htm Biography-Arthur Wellesley, first Duke of Wellington (1769–1852)]. A Web of English History (2011). Проверено 28 мая 2011. [web.archive.org/web/20110607002355/www.historyhome.co.uk/pms/wellingt.htm Архивировано из первоисточника 7 июня 2011].
  145. 1 2 London (14 June 1832). Notes: «iron shutters are being fixed, of a strength and substance sufficient to resist a musket ball»
  146. Holmes (2002). p. 288.
  147. Wellesley Wellington (Duke of) Arthur. [books.google.com/?id=0Bhkop1x8UsC&pg=PA671 The Speeches of the Duke of Wellington in Parliament, Volume 1 (1854).]. — London: W. Clowes & Sons. pp. 671–674, 1854.
  148. 1 2 Holmes (2002). p. 289.
  149. Holmes (2002). pp. 291—292.
  150. [www.london-gazette.co.uk/issues/20130/pages/2217 №20130, стр. 2217] (англ.) // London Gazette : газета. — L.. — Fasc. 20130. — No. 20130. — P. 2217.
  151. Holmes (2002). p. 292.
  152. Bloy, Marjorie [www.historyhome.co.uk/pms/derby.htm Biography-Edward George Geoffrey Smith Stanley, 14th Earl of Derby (1799 -- 1869)]. A Web of English History (2011). Проверено 6 апреля 2011. [web.archive.org/web/20110514090500/www.historyhome.co.uk/pms/derby.htm Архивировано из первоисточника 14 мая 2011].
  153. [www.london-gazette.co.uk/issues/21132/pages/2396 №21132, стр. 2396] (англ.) // London Gazette : газета. — L.. — Fasc. 21132. — No. 21132. — P. 2396.
  154. [www.london-gazette.co.uk/issues/18327/pages/154 №18327, стр. 154] (англ.) // London Gazette : газета. — L.. — Fasc. 18327. — No. 18327. — P. 154.
  155. Longford, Elizabeth Wellington-Pillar of State Weidenfeld and Nicholson (1972) p.281
  156. Longford (1972) p.95
  157. Arbuthnot, Harriet (author) and Bamford, F., and the Duke of Wellington (editors) The journal of Mrs. Arbuthnot, 1820—1832 (London, MacMillan, 1950)
  158. Longford (1972) p.296
  159. Longford (1972) p.297
  160. Corrigan (2006). p. 353.
  161. 1 2 Bloy, Marjorie [www.historyhome.co.uk/pms/wellingt.htm Biography-Arthur Wellesley, first Duke of Wellington (1769–1852)]. A Web of English History (2011). Проверено 6 апреля 2011. [web.archive.org/web/20110514091854/www.historyhome.co.uk/pms/wellingt.htm Архивировано из первоисточника 14 мая 2011].
  162. The Times, Thursday, 18 November 1852; p. 5; Issue 21276; col A: Funeral Of The Duke Of Wellington [Announcement of arrangements] and The Times, Friday, 19 November 1852; p. 5; Issue 21277; col A: [Report of the event].
  163. [www.london-gazette.co.uk/issues/21381/pages/3079 №21381, стр. 3079] (англ.) // London Gazette : газета. — L.. — Fasc. 21381. — No. 21381. — P. 3079.
  164. Holmes (2002). p. 297.
  165. [www.stpauls.co.uk/Cathedral-History/Discover-the-Crypt Discover the Crypt]. St Paul's Cathedral. Проверено 27 февраля 2011.
  166. Sinnema (2006). pp. 93-111.
  167. Longford (1971). pp. 128—129.
  168. Holmes (2002). p. 177.
  169. Boys, Thomas Shotter [www.englishheritageprints.com/low.php?xp=media&xm=1873749 Duke of Wellington's bedroom] (1852). Проверено 1 июня 2011.
  170. Holmes (2002). p. 175.
  171. Hibbert (1997). p. 111.
  172. Longford (1971). p. 356.
  173. Holmes (2002). p. 166.
  174. Glover (2001). p. 334.
  175. Gere (1981). p. 5.
  176. Holmes (2002). pp. 250,254.
  177. Montgomerie (1955). p. 31.
  178. [www.independent.co.uk/opinion/rear-window-when-wellington-said-pulish-and-be-damned-the-field-marshal-and-the-scarlet-woman-1430412.html When Wellington said publish and be damned: The Field Marshal and the Scarlet Woman]. The Independent. Проверено 27 февраля 2011.
  179. Hibbert (1997). p. 389.
  180. Longford (1971) pp. 211-2
  181. Holmes (2002). pp. xvi.
  182. Rothenberg (1999). p. 136.
  183. 1 2 Holmes (2002). p. 92.
  184. Robyn Williams interviews Medical Historian Dr Jim Leavesley [www.abc.net.au/radionational/programs/ockhamsrazor/horatio-nelson-200th-anniversary-of-trafalgar/3354738 Ockham's Razor: 16 October 2005 - Horatio Nelson: 200th Anniversary of Trafalgar]. abc.net.au (16 October 2005). Проверено 14 марта 2012.
  185. Lambert (2005). p. 283.
  186. [newspapers.bl.uk/blcs/ British Newspapers 1800–1900 Freeman's Journal and Daily Commercial Advertiser (Dublin, Ireland)]. British Library (26 July 30 October 5 November 1830; 4 January 18 May 1832). Проверено 17 марта 2012.
  187. [www.bbc.co.uk/history/historic_figures/wellington_duke_of.shtml BBC History]. Проверено 27 февраля 2011.
  188. R.E.Foster. [www.historytoday.com/re-foster/mr-punch-and-iron-duke Mr Punch and the Iron Duke]. Проверено 29 мая 2011.
  189. Holmes (2002). pp. 285—288, 302—303.
  190. 1 2 Holmes (2002). p. 178.
  191. Morgan (2004). p. 135.
  192. Roberts, Andrew. [www.andrew-roberts.net/pages/books/napoleon_and_wellington.asp Napoleon & Wellington]. Проверено 2 июня 2011.
  193. Roberts (2003). pp. 74, 78-79.
  194. Scott, Wright (2006) p. 26.
  195. [www.wellingtonboots.org.uk/wellington-boot-history.htm Wellington Boot History and Background]. Проверено 1 июня 2011.
  196. [www.dwr.org.uk/dwr.php?id=207 Preamble to History]. Проверено 12 марта 2012.

Библиография

  • Gurwood. Despatches of fieldmarschal the duke of W. (Лондон, 18361838)
  • издан. сыном В., Артуром Ричардом, «Supplementary despatches, correspondence and memoranda» (Лондон, 18681873)
  • «Speeches in parliament» (Лондон, 1854)
  • Bauer. Leben und Feldzüge des Herzogs von W. (Кведлинбург, 1840)
  • Pauli. Arthur Herzog von W. (в «Der Neue Plutarch», т. 6, Лейпциг, 1879)
  • Brialmont. Histoire du duc de Wellington. (18561857)
  • [george-orden.nm.ru/Mars/mars44.html Генерал-Фельдмаршал Герцог Веллингтон Артур Уэлсли]
  • [www.hrono.ru/biograf/bio_we/vellington.html Веллингтон]
  • [www.worldstatesmen.org/United_Kingdom.html Короли, канцлеры и премьер-министры Великобритании]
  • Дэвид Чандлер. Ватерлоо. Последняя кампания Наполеона. / Под ред. Зотова А. В. — СПб.: Знак, 2004. — ISBN 978-9939-52-163-3.[www.history-gatchina.ru/article/prosba.htm]. [www.napoleonicsociety.com]
  • Richard Holmes. Wellington: The Iron Duke. — London: Harper Collins Publishers, 2002. — ISBN 978-0-00-713750-3.
Предшественник:
Фредерик, герцог Йоркский

Британский Верховный главнокомандующий

18271828
Преемник:
Хилл, Роланд
Предшественник:
Хилл, Роланд
Британский Верховный главнокомандующий
1842-1852
Преемник:
Гардиндж, Генри

Отрывок, характеризующий Веллингтон, Артур Уэлсли

– Ну, этого ты никак не знаешь, – сказал Николай; – но мне надо поговорить с ней. Что за прелесть, эта Соня! – прибавил он улыбаясь.
– Это такая прелесть! Я тебе пришлю ее. – И Наташа, поцеловав брата, убежала.
Через минуту вошла Соня, испуганная, растерянная и виноватая. Николай подошел к ней и поцеловал ее руку. Это был первый раз, что они в этот приезд говорили с глазу на глаз и о своей любви.
– Sophie, – сказал он сначала робко, и потом всё смелее и смелее, – ежели вы хотите отказаться не только от блестящей, от выгодной партии; но он прекрасный, благородный человек… он мой друг…
Соня перебила его.
– Я уж отказалась, – сказала она поспешно.
– Ежели вы отказываетесь для меня, то я боюсь, что на мне…
Соня опять перебила его. Она умоляющим, испуганным взглядом посмотрела на него.
– Nicolas, не говорите мне этого, – сказала она.
– Нет, я должен. Может быть это suffisance [самонадеянность] с моей стороны, но всё лучше сказать. Ежели вы откажетесь для меня, то я должен вам сказать всю правду. Я вас люблю, я думаю, больше всех…
– Мне и довольно, – вспыхнув, сказала Соня.
– Нет, но я тысячу раз влюблялся и буду влюбляться, хотя такого чувства дружбы, доверия, любви, я ни к кому не имею, как к вам. Потом я молод. Мaman не хочет этого. Ну, просто, я ничего не обещаю. И я прошу вас подумать о предложении Долохова, – сказал он, с трудом выговаривая фамилию своего друга.
– Не говорите мне этого. Я ничего не хочу. Я люблю вас, как брата, и всегда буду любить, и больше мне ничего не надо.
– Вы ангел, я вас не стою, но я только боюсь обмануть вас. – Николай еще раз поцеловал ее руку.


У Иогеля были самые веселые балы в Москве. Это говорили матушки, глядя на своих adolescentes, [девушек,] выделывающих свои только что выученные па; это говорили и сами adolescentes и adolescents, [девушки и юноши,] танцовавшие до упаду; эти взрослые девицы и молодые люди, приезжавшие на эти балы с мыслию снизойти до них и находя в них самое лучшее веселье. В этот же год на этих балах сделалось два брака. Две хорошенькие княжны Горчаковы нашли женихов и вышли замуж, и тем еще более пустили в славу эти балы. Особенного на этих балах было то, что не было хозяина и хозяйки: был, как пух летающий, по правилам искусства расшаркивающийся, добродушный Иогель, который принимал билетики за уроки от всех своих гостей; было то, что на эти балы еще езжали только те, кто хотел танцовать и веселиться, как хотят этого 13 ти и 14 ти летние девочки, в первый раз надевающие длинные платья. Все, за редкими исключениями, были или казались хорошенькими: так восторженно они все улыбались и так разгорались их глазки. Иногда танцовывали даже pas de chale лучшие ученицы, из которых лучшая была Наташа, отличавшаяся своею грациозностью; но на этом, последнем бале танцовали только экосезы, англезы и только что входящую в моду мазурку. Зала была взята Иогелем в дом Безухова, и бал очень удался, как говорили все. Много было хорошеньких девочек, и Ростовы барышни были из лучших. Они обе были особенно счастливы и веселы. В этот вечер Соня, гордая предложением Долохова, своим отказом и объяснением с Николаем, кружилась еще дома, не давая девушке дочесать свои косы, и теперь насквозь светилась порывистой радостью.
Наташа, не менее гордая тем, что она в первый раз была в длинном платье, на настоящем бале, была еще счастливее. Обе были в белых, кисейных платьях с розовыми лентами.
Наташа сделалась влюблена с самой той минуты, как она вошла на бал. Она не была влюблена ни в кого в особенности, но влюблена была во всех. В того, на кого она смотрела в ту минуту, как она смотрела, в того она и была влюблена.
– Ах, как хорошо! – всё говорила она, подбегая к Соне.
Николай с Денисовым ходили по залам, ласково и покровительственно оглядывая танцующих.
– Как она мила, к'асавица будет, – сказал Денисов.
– Кто?
– Г'афиня Наташа, – отвечал Денисов.
– И как она танцует, какая г'ация! – помолчав немного, опять сказал он.
– Да про кого ты говоришь?
– Про сест'у п'о твою, – сердито крикнул Денисов.
Ростов усмехнулся.
– Mon cher comte; vous etes l'un de mes meilleurs ecoliers, il faut que vous dansiez, – сказал маленький Иогель, подходя к Николаю. – Voyez combien de jolies demoiselles. [Любезный граф, вы один из лучших моих учеников. Вам надо танцовать. Посмотрите, сколько хорошеньких девушек!] – Он с тою же просьбой обратился и к Денисову, тоже своему бывшему ученику.
– Non, mon cher, je fe'ai tapisse'ie, [Нет, мой милый, я посижу у стенки,] – сказал Денисов. – Разве вы не помните, как дурно я пользовался вашими уроками?
– О нет! – поспешно утешая его, сказал Иогель. – Вы только невнимательны были, а вы имели способности, да, вы имели способности.
Заиграли вновь вводившуюся мазурку; Николай не мог отказать Иогелю и пригласил Соню. Денисов подсел к старушкам и облокотившись на саблю, притопывая такт, что то весело рассказывал и смешил старых дам, поглядывая на танцующую молодежь. Иогель в первой паре танцовал с Наташей, своей гордостью и лучшей ученицей. Мягко, нежно перебирая своими ножками в башмачках, Иогель первым полетел по зале с робевшей, но старательно выделывающей па Наташей. Денисов не спускал с нее глаз и пристукивал саблей такт, с таким видом, который ясно говорил, что он сам не танцует только от того, что не хочет, а не от того, что не может. В середине фигуры он подозвал к себе проходившего мимо Ростова.
– Это совсем не то, – сказал он. – Разве это польская мазу'ка? А отлично танцует. – Зная, что Денисов и в Польше даже славился своим мастерством плясать польскую мазурку, Николай подбежал к Наташе:
– Поди, выбери Денисова. Вот танцует! Чудо! – сказал он.
Когда пришел опять черед Наташе, она встала и быстро перебирая своими с бантиками башмачками, робея, одна пробежала через залу к углу, где сидел Денисов. Она видела, что все смотрят на нее и ждут. Николай видел, что Денисов и Наташа улыбаясь спорили, и что Денисов отказывался, но радостно улыбался. Он подбежал.
– Пожалуйста, Василий Дмитрич, – говорила Наташа, – пойдемте, пожалуйста.
– Да, что, увольте, г'афиня, – говорил Денисов.
– Ну, полно, Вася, – сказал Николай.
– Точно кота Ваську угова'ивают, – шутя сказал Денисов.
– Целый вечер вам буду петь, – сказала Наташа.
– Волшебница всё со мной сделает! – сказал Денисов и отстегнул саблю. Он вышел из за стульев, крепко взял за руку свою даму, приподнял голову и отставил ногу, ожидая такта. Только на коне и в мазурке не видно было маленького роста Денисова, и он представлялся тем самым молодцом, каким он сам себя чувствовал. Выждав такт, он с боку, победоносно и шутливо, взглянул на свою даму, неожиданно пристукнул одной ногой и, как мячик, упруго отскочил от пола и полетел вдоль по кругу, увлекая за собой свою даму. Он не слышно летел половину залы на одной ноге, и, казалось, не видел стоявших перед ним стульев и прямо несся на них; но вдруг, прищелкнув шпорами и расставив ноги, останавливался на каблуках, стоял так секунду, с грохотом шпор стучал на одном месте ногами, быстро вертелся и, левой ногой подщелкивая правую, опять летел по кругу. Наташа угадывала то, что он намерен был сделать, и, сама не зная как, следила за ним – отдаваясь ему. То он кружил ее, то на правой, то на левой руке, то падая на колена, обводил ее вокруг себя, и опять вскакивал и пускался вперед с такой стремительностью, как будто он намерен был, не переводя духа, перебежать через все комнаты; то вдруг опять останавливался и делал опять новое и неожиданное колено. Когда он, бойко закружив даму перед ее местом, щелкнул шпорой, кланяясь перед ней, Наташа даже не присела ему. Она с недоуменьем уставила на него глаза, улыбаясь, как будто не узнавая его. – Что ж это такое? – проговорила она.
Несмотря на то, что Иогель не признавал эту мазурку настоящей, все были восхищены мастерством Денисова, беспрестанно стали выбирать его, и старики, улыбаясь, стали разговаривать про Польшу и про доброе старое время. Денисов, раскрасневшись от мазурки и отираясь платком, подсел к Наташе и весь бал не отходил от нее.


Два дня после этого, Ростов не видал Долохова у своих и не заставал его дома; на третий день он получил от него записку. «Так как я в доме у вас бывать более не намерен по известным тебе причинам и еду в армию, то нынче вечером я даю моим приятелям прощальную пирушку – приезжай в английскую гостинницу». Ростов в 10 м часу, из театра, где он был вместе с своими и Денисовым, приехал в назначенный день в английскую гостинницу. Его тотчас же провели в лучшее помещение гостинницы, занятое на эту ночь Долоховым. Человек двадцать толпилось около стола, перед которым между двумя свечами сидел Долохов. На столе лежало золото и ассигнации, и Долохов метал банк. После предложения и отказа Сони, Николай еще не видался с ним и испытывал замешательство при мысли о том, как они свидятся.
Светлый холодный взгляд Долохова встретил Ростова еще у двери, как будто он давно ждал его.
– Давно не видались, – сказал он, – спасибо, что приехал. Вот только домечу, и явится Илюшка с хором.
– Я к тебе заезжал, – сказал Ростов, краснея.
Долохов не отвечал ему. – Можешь поставить, – сказал он.
Ростов вспомнил в эту минуту странный разговор, который он имел раз с Долоховым. – «Играть на счастие могут только дураки», сказал тогда Долохов.
– Или ты боишься со мной играть? – сказал теперь Долохов, как будто угадав мысль Ростова, и улыбнулся. Из за улыбки его Ростов увидал в нем то настроение духа, которое было у него во время обеда в клубе и вообще в те времена, когда, как бы соскучившись ежедневной жизнью, Долохов чувствовал необходимость каким нибудь странным, большей частью жестоким, поступком выходить из нее.
Ростову стало неловко; он искал и не находил в уме своем шутки, которая ответила бы на слова Долохова. Но прежде, чем он успел это сделать, Долохов, глядя прямо в лицо Ростову, медленно и с расстановкой, так, что все могли слышать, сказал ему:
– А помнишь, мы говорили с тобой про игру… дурак, кто на счастье хочет играть; играть надо наверное, а я хочу попробовать.
«Попробовать на счастие, или наверное?» подумал Ростов.
– Да и лучше не играй, – прибавил он, и треснув разорванной колодой, прибавил: – Банк, господа!
Придвинув вперед деньги, Долохов приготовился метать. Ростов сел подле него и сначала не играл. Долохов взглядывал на него.
– Что ж не играешь? – сказал Долохов. И странно, Николай почувствовал необходимость взять карту, поставить на нее незначительный куш и начать игру.
– Со мной денег нет, – сказал Ростов.
– Поверю!
Ростов поставил 5 рублей на карту и проиграл, поставил еще и опять проиграл. Долохов убил, т. е. выиграл десять карт сряду у Ростова.
– Господа, – сказал он, прометав несколько времени, – прошу класть деньги на карты, а то я могу спутаться в счетах.
Один из игроков сказал, что, он надеется, ему можно поверить.
– Поверить можно, но боюсь спутаться; прошу класть деньги на карты, – отвечал Долохов. – Ты не стесняйся, мы с тобой сочтемся, – прибавил он Ростову.
Игра продолжалась: лакей, не переставая, разносил шампанское.
Все карты Ростова бились, и на него было написано до 800 т рублей. Он надписал было над одной картой 800 т рублей, но в то время, как ему подавали шампанское, он раздумал и написал опять обыкновенный куш, двадцать рублей.
– Оставь, – сказал Долохов, хотя он, казалось, и не смотрел на Ростова, – скорее отыграешься. Другим даю, а тебе бью. Или ты меня боишься? – повторил он.
Ростов повиновался, оставил написанные 800 и поставил семерку червей с оторванным уголком, которую он поднял с земли. Он хорошо ее после помнил. Он поставил семерку червей, надписав над ней отломанным мелком 800, круглыми, прямыми цифрами; выпил поданный стакан согревшегося шампанского, улыбнулся на слова Долохова, и с замиранием сердца ожидая семерки, стал смотреть на руки Долохова, державшего колоду. Выигрыш или проигрыш этой семерки червей означал многое для Ростова. В Воскресенье на прошлой неделе граф Илья Андреич дал своему сыну 2 000 рублей, и он, никогда не любивший говорить о денежных затруднениях, сказал ему, что деньги эти были последние до мая, и что потому он просил сына быть на этот раз поэкономнее. Николай сказал, что ему и это слишком много, и что он дает честное слово не брать больше денег до весны. Теперь из этих денег оставалось 1 200 рублей. Стало быть, семерка червей означала не только проигрыш 1 600 рублей, но и необходимость изменения данному слову. Он с замиранием сердца смотрел на руки Долохова и думал: «Ну, скорей, дай мне эту карту, и я беру фуражку, уезжаю домой ужинать с Денисовым, Наташей и Соней, и уж верно никогда в руках моих не будет карты». В эту минуту домашняя жизнь его, шуточки с Петей, разговоры с Соней, дуэты с Наташей, пикет с отцом и даже спокойная постель в Поварском доме, с такою силою, ясностью и прелестью представились ему, как будто всё это было давно прошедшее, потерянное и неоцененное счастье. Он не мог допустить, чтобы глупая случайность, заставив семерку лечь прежде на право, чем на лево, могла бы лишить его всего этого вновь понятого, вновь освещенного счастья и повергнуть его в пучину еще неиспытанного и неопределенного несчастия. Это не могло быть, но он всё таки ожидал с замиранием движения рук Долохова. Ширококостые, красноватые руки эти с волосами, видневшимися из под рубашки, положили колоду карт, и взялись за подаваемый стакан и трубку.
– Так ты не боишься со мной играть? – повторил Долохов, и, как будто для того, чтобы рассказать веселую историю, он положил карты, опрокинулся на спинку стула и медлительно с улыбкой стал рассказывать:
– Да, господа, мне говорили, что в Москве распущен слух, будто я шулер, поэтому советую вам быть со мной осторожнее.
– Ну, мечи же! – сказал Ростов.
– Ох, московские тетушки! – сказал Долохов и с улыбкой взялся за карты.
– Ааах! – чуть не крикнул Ростов, поднимая обе руки к волосам. Семерка, которая была нужна ему, уже лежала вверху, первой картой в колоде. Он проиграл больше того, что мог заплатить.
– Однако ты не зарывайся, – сказал Долохов, мельком взглянув на Ростова, и продолжая метать.


Через полтора часа времени большинство игроков уже шутя смотрели на свою собственную игру.
Вся игра сосредоточилась на одном Ростове. Вместо тысячи шестисот рублей за ним была записана длинная колонна цифр, которую он считал до десятой тысячи, но которая теперь, как он смутно предполагал, возвысилась уже до пятнадцати тысяч. В сущности запись уже превышала двадцать тысяч рублей. Долохов уже не слушал и не рассказывал историй; он следил за каждым движением рук Ростова и бегло оглядывал изредка свою запись за ним. Он решил продолжать игру до тех пор, пока запись эта не возрастет до сорока трех тысяч. Число это было им выбрано потому, что сорок три составляло сумму сложенных его годов с годами Сони. Ростов, опершись головою на обе руки, сидел перед исписанным, залитым вином, заваленным картами столом. Одно мучительное впечатление не оставляло его: эти ширококостые, красноватые руки с волосами, видневшимися из под рубашки, эти руки, которые он любил и ненавидел, держали его в своей власти.
«Шестьсот рублей, туз, угол, девятка… отыграться невозможно!… И как бы весело было дома… Валет на пе… это не может быть!… И зачем же он это делает со мной?…» думал и вспоминал Ростов. Иногда он ставил большую карту; но Долохов отказывался бить её, и сам назначал куш. Николай покорялся ему, и то молился Богу, как он молился на поле сражения на Амштетенском мосту; то загадывал, что та карта, которая первая попадется ему в руку из кучи изогнутых карт под столом, та спасет его; то рассчитывал, сколько было шнурков на его куртке и с столькими же очками карту пытался ставить на весь проигрыш, то за помощью оглядывался на других играющих, то вглядывался в холодное теперь лицо Долохова, и старался проникнуть, что в нем делалось.
«Ведь он знает, что значит для меня этот проигрыш. Не может же он желать моей погибели? Ведь он друг был мне. Ведь я его любил… Но и он не виноват; что ж ему делать, когда ему везет счастие? И я не виноват, говорил он сам себе. Я ничего не сделал дурного. Разве я убил кого нибудь, оскорбил, пожелал зла? За что же такое ужасное несчастие? И когда оно началось? Еще так недавно я подходил к этому столу с мыслью выиграть сто рублей, купить мама к именинам эту шкатулку и ехать домой. Я так был счастлив, так свободен, весел! И я не понимал тогда, как я был счастлив! Когда же это кончилось, и когда началось это новое, ужасное состояние? Чем ознаменовалась эта перемена? Я всё так же сидел на этом месте, у этого стола, и так же выбирал и выдвигал карты, и смотрел на эти ширококостые, ловкие руки. Когда же это совершилось, и что такое совершилось? Я здоров, силен и всё тот же, и всё на том же месте. Нет, это не может быть! Верно всё это ничем не кончится».
Он был красен, весь в поту, несмотря на то, что в комнате не было жарко. И лицо его было страшно и жалко, особенно по бессильному желанию казаться спокойным.
Запись дошла до рокового числа сорока трех тысяч. Ростов приготовил карту, которая должна была итти углом от трех тысяч рублей, только что данных ему, когда Долохов, стукнув колодой, отложил ее и, взяв мел, начал быстро своим четким, крепким почерком, ломая мелок, подводить итог записи Ростова.
– Ужинать, ужинать пора! Вот и цыгане! – Действительно с своим цыганским акцентом уж входили с холода и говорили что то какие то черные мужчины и женщины. Николай понимал, что всё было кончено; но он равнодушным голосом сказал:
– Что же, не будешь еще? А у меня славная карточка приготовлена. – Как будто более всего его интересовало веселье самой игры.
«Всё кончено, я пропал! думал он. Теперь пуля в лоб – одно остается», и вместе с тем он сказал веселым голосом:
– Ну, еще одну карточку.
– Хорошо, – отвечал Долохов, окончив итог, – хорошо! 21 рубль идет, – сказал он, указывая на цифру 21, рознившую ровный счет 43 тысяч, и взяв колоду, приготовился метать. Ростов покорно отогнул угол и вместо приготовленных 6.000, старательно написал 21.
– Это мне всё равно, – сказал он, – мне только интересно знать, убьешь ты, или дашь мне эту десятку.
Долохов серьезно стал метать. О, как ненавидел Ростов в эту минуту эти руки, красноватые с короткими пальцами и с волосами, видневшимися из под рубашки, имевшие его в своей власти… Десятка была дана.
– За вами 43 тысячи, граф, – сказал Долохов и потягиваясь встал из за стола. – А устаешь однако так долго сидеть, – сказал он.
– Да, и я тоже устал, – сказал Ростов.
Долохов, как будто напоминая ему, что ему неприлично было шутить, перебил его: Когда прикажете получить деньги, граф?
Ростов вспыхнув, вызвал Долохова в другую комнату.
– Я не могу вдруг заплатить всё, ты возьмешь вексель, – сказал он.
– Послушай, Ростов, – сказал Долохов, ясно улыбаясь и глядя в глаза Николаю, – ты знаешь поговорку: «Счастлив в любви, несчастлив в картах». Кузина твоя влюблена в тебя. Я знаю.
«О! это ужасно чувствовать себя так во власти этого человека», – думал Ростов. Ростов понимал, какой удар он нанесет отцу, матери объявлением этого проигрыша; он понимал, какое бы было счастье избавиться от всего этого, и понимал, что Долохов знает, что может избавить его от этого стыда и горя, и теперь хочет еще играть с ним, как кошка с мышью.
– Твоя кузина… – хотел сказать Долохов; но Николай перебил его.
– Моя кузина тут ни при чем, и о ней говорить нечего! – крикнул он с бешенством.
– Так когда получить? – спросил Долохов.
– Завтра, – сказал Ростов, и вышел из комнаты.


Сказать «завтра» и выдержать тон приличия было не трудно; но приехать одному домой, увидать сестер, брата, мать, отца, признаваться и просить денег, на которые не имеешь права после данного честного слова, было ужасно.
Дома еще не спали. Молодежь дома Ростовых, воротившись из театра, поужинав, сидела у клавикорд. Как только Николай вошел в залу, его охватила та любовная, поэтическая атмосфера, которая царствовала в эту зиму в их доме и которая теперь, после предложения Долохова и бала Иогеля, казалось, еще более сгустилась, как воздух перед грозой, над Соней и Наташей. Соня и Наташа в голубых платьях, в которых они были в театре, хорошенькие и знающие это, счастливые, улыбаясь, стояли у клавикорд. Вера с Шиншиным играла в шахматы в гостиной. Старая графиня, ожидая сына и мужа, раскладывала пасьянс с старушкой дворянкой, жившей у них в доме. Денисов с блестящими глазами и взъерошенными волосами сидел, откинув ножку назад, у клавикорд, и хлопая по ним своими коротенькими пальцами, брал аккорды, и закатывая глаза, своим маленьким, хриплым, но верным голосом, пел сочиненное им стихотворение «Волшебница», к которому он пытался найти музыку.
Волшебница, скажи, какая сила
Влечет меня к покинутым струнам;
Какой огонь ты в сердце заронила,
Какой восторг разлился по перстам!
Пел он страстным голосом, блестя на испуганную и счастливую Наташу своими агатовыми, черными глазами.
– Прекрасно! отлично! – кричала Наташа. – Еще другой куплет, – говорила она, не замечая Николая.
«У них всё то же» – подумал Николай, заглядывая в гостиную, где он увидал Веру и мать с старушкой.
– А! вот и Николенька! – Наташа подбежала к нему.
– Папенька дома? – спросил он.
– Как я рада, что ты приехал! – не отвечая, сказала Наташа, – нам так весело. Василий Дмитрич остался для меня еще день, ты знаешь?
– Нет, еще не приезжал папа, – сказала Соня.
– Коко, ты приехал, поди ко мне, дружок! – сказал голос графини из гостиной. Николай подошел к матери, поцеловал ее руку и, молча подсев к ее столу, стал смотреть на ее руки, раскладывавшие карты. Из залы всё слышались смех и веселые голоса, уговаривавшие Наташу.
– Ну, хорошо, хорошо, – закричал Денисов, – теперь нечего отговариваться, за вами barcarolla, умоляю вас.
Графиня оглянулась на молчаливого сына.
– Что с тобой? – спросила мать у Николая.
– Ах, ничего, – сказал он, как будто ему уже надоел этот всё один и тот же вопрос.
– Папенька скоро приедет?
– Я думаю.
«У них всё то же. Они ничего не знают! Куда мне деваться?», подумал Николай и пошел опять в залу, где стояли клавикорды.
Соня сидела за клавикордами и играла прелюдию той баркароллы, которую особенно любил Денисов. Наташа собиралась петь. Денисов восторженными глазами смотрел на нее.
Николай стал ходить взад и вперед по комнате.
«И вот охота заставлять ее петь? – что она может петь? И ничего тут нет веселого», думал Николай.
Соня взяла первый аккорд прелюдии.
«Боже мой, я погибший, я бесчестный человек. Пулю в лоб, одно, что остается, а не петь, подумал он. Уйти? но куда же? всё равно, пускай поют!»
Николай мрачно, продолжая ходить по комнате, взглядывал на Денисова и девочек, избегая их взглядов.
«Николенька, что с вами?» – спросил взгляд Сони, устремленный на него. Она тотчас увидала, что что нибудь случилось с ним.
Николай отвернулся от нее. Наташа с своею чуткостью тоже мгновенно заметила состояние своего брата. Она заметила его, но ей самой так было весело в ту минуту, так далека она была от горя, грусти, упреков, что она (как это часто бывает с молодыми людьми) нарочно обманула себя. Нет, мне слишком весело теперь, чтобы портить свое веселье сочувствием чужому горю, почувствовала она, и сказала себе:
«Нет, я верно ошибаюсь, он должен быть весел так же, как и я». Ну, Соня, – сказала она и вышла на самую середину залы, где по ее мнению лучше всего был резонанс. Приподняв голову, опустив безжизненно повисшие руки, как это делают танцовщицы, Наташа, энергическим движением переступая с каблучка на цыпочку, прошлась по середине комнаты и остановилась.
«Вот она я!» как будто говорила она, отвечая на восторженный взгляд Денисова, следившего за ней.
«И чему она радуется! – подумал Николай, глядя на сестру. И как ей не скучно и не совестно!» Наташа взяла первую ноту, горло ее расширилось, грудь выпрямилась, глаза приняли серьезное выражение. Она не думала ни о ком, ни о чем в эту минуту, и из в улыбку сложенного рта полились звуки, те звуки, которые может производить в те же промежутки времени и в те же интервалы всякий, но которые тысячу раз оставляют вас холодным, в тысячу первый раз заставляют вас содрогаться и плакать.
Наташа в эту зиму в первый раз начала серьезно петь и в особенности оттого, что Денисов восторгался ее пением. Она пела теперь не по детски, уж не было в ее пеньи этой комической, ребяческой старательности, которая была в ней прежде; но она пела еще не хорошо, как говорили все знатоки судьи, которые ее слушали. «Не обработан, но прекрасный голос, надо обработать», говорили все. Но говорили это обыкновенно уже гораздо после того, как замолкал ее голос. В то же время, когда звучал этот необработанный голос с неправильными придыханиями и с усилиями переходов, даже знатоки судьи ничего не говорили, и только наслаждались этим необработанным голосом и только желали еще раз услыхать его. В голосе ее была та девственная нетронутость, то незнание своих сил и та необработанная еще бархатность, которые так соединялись с недостатками искусства пенья, что, казалось, нельзя было ничего изменить в этом голосе, не испортив его.
«Что ж это такое? – подумал Николай, услыхав ее голос и широко раскрывая глаза. – Что с ней сделалось? Как она поет нынче?» – подумал он. И вдруг весь мир для него сосредоточился в ожидании следующей ноты, следующей фразы, и всё в мире сделалось разделенным на три темпа: «Oh mio crudele affetto… [О моя жестокая любовь…] Раз, два, три… раз, два… три… раз… Oh mio crudele affetto… Раз, два, три… раз. Эх, жизнь наша дурацкая! – думал Николай. Всё это, и несчастье, и деньги, и Долохов, и злоба, и честь – всё это вздор… а вот оно настоящее… Hy, Наташа, ну, голубчик! ну матушка!… как она этот si возьмет? взяла! слава Богу!» – и он, сам не замечая того, что он поет, чтобы усилить этот si, взял втору в терцию высокой ноты. «Боже мой! как хорошо! Неужели это я взял? как счастливо!» подумал он.
О! как задрожала эта терция, и как тронулось что то лучшее, что было в душе Ростова. И это что то было независимо от всего в мире, и выше всего в мире. Какие тут проигрыши, и Долоховы, и честное слово!… Всё вздор! Можно зарезать, украсть и всё таки быть счастливым…


Давно уже Ростов не испытывал такого наслаждения от музыки, как в этот день. Но как только Наташа кончила свою баркароллу, действительность опять вспомнилась ему. Он, ничего не сказав, вышел и пошел вниз в свою комнату. Через четверть часа старый граф, веселый и довольный, приехал из клуба. Николай, услыхав его приезд, пошел к нему.
– Ну что, повеселился? – сказал Илья Андреич, радостно и гордо улыбаясь на своего сына. Николай хотел сказать, что «да», но не мог: он чуть было не зарыдал. Граф раскуривал трубку и не заметил состояния сына.
«Эх, неизбежно!» – подумал Николай в первый и последний раз. И вдруг самым небрежным тоном, таким, что он сам себе гадок казался, как будто он просил экипажа съездить в город, он сказал отцу.
– Папа, а я к вам за делом пришел. Я было и забыл. Мне денег нужно.
– Вот как, – сказал отец, находившийся в особенно веселом духе. – Я тебе говорил, что не достанет. Много ли?
– Очень много, – краснея и с глупой, небрежной улыбкой, которую он долго потом не мог себе простить, сказал Николай. – Я немного проиграл, т. е. много даже, очень много, 43 тысячи.
– Что? Кому?… Шутишь! – крикнул граф, вдруг апоплексически краснея шеей и затылком, как краснеют старые люди.
– Я обещал заплатить завтра, – сказал Николай.
– Ну!… – сказал старый граф, разводя руками и бессильно опустился на диван.
– Что же делать! С кем это не случалось! – сказал сын развязным, смелым тоном, тогда как в душе своей он считал себя негодяем, подлецом, который целой жизнью не мог искупить своего преступления. Ему хотелось бы целовать руки своего отца, на коленях просить его прощения, а он небрежным и даже грубым тоном говорил, что это со всяким случается.
Граф Илья Андреич опустил глаза, услыхав эти слова сына и заторопился, отыскивая что то.
– Да, да, – проговорил он, – трудно, я боюсь, трудно достать…с кем не бывало! да, с кем не бывало… – И граф мельком взглянул в лицо сыну и пошел вон из комнаты… Николай готовился на отпор, но никак не ожидал этого.
– Папенька! па…пенька! – закричал он ему вслед, рыдая; простите меня! – И, схватив руку отца, он прижался к ней губами и заплакал.

В то время, как отец объяснялся с сыном, у матери с дочерью происходило не менее важное объяснение. Наташа взволнованная прибежала к матери.
– Мама!… Мама!… он мне сделал…
– Что сделал?
– Сделал, сделал предложение. Мама! Мама! – кричала она. Графиня не верила своим ушам. Денисов сделал предложение. Кому? Этой крошечной девочке Наташе, которая еще недавно играла в куклы и теперь еще брала уроки.
– Наташа, полно, глупости! – сказала она, еще надеясь, что это была шутка.
– Ну вот, глупости! – Я вам дело говорю, – сердито сказала Наташа. – Я пришла спросить, что делать, а вы мне говорите: «глупости»…
Графиня пожала плечами.
– Ежели правда, что мосьё Денисов сделал тебе предложение, то скажи ему, что он дурак, вот и всё.
– Нет, он не дурак, – обиженно и серьезно сказала Наташа.
– Ну так что ж ты хочешь? Вы нынче ведь все влюблены. Ну, влюблена, так выходи за него замуж! – сердито смеясь, проговорила графиня. – С Богом!
– Нет, мама, я не влюблена в него, должно быть не влюблена в него.
– Ну, так так и скажи ему.
– Мама, вы сердитесь? Вы не сердитесь, голубушка, ну в чем же я виновата?
– Нет, да что же, мой друг? Хочешь, я пойду скажу ему, – сказала графиня, улыбаясь.
– Нет, я сама, только научите. Вам всё легко, – прибавила она, отвечая на ее улыбку. – А коли бы видели вы, как он мне это сказал! Ведь я знаю, что он не хотел этого сказать, да уж нечаянно сказал.
– Ну всё таки надо отказать.
– Нет, не надо. Мне так его жалко! Он такой милый.
– Ну, так прими предложение. И то пора замуж итти, – сердито и насмешливо сказала мать.
– Нет, мама, мне так жалко его. Я не знаю, как я скажу.
– Да тебе и нечего говорить, я сама скажу, – сказала графиня, возмущенная тем, что осмелились смотреть, как на большую, на эту маленькую Наташу.
– Нет, ни за что, я сама, а вы слушайте у двери, – и Наташа побежала через гостиную в залу, где на том же стуле, у клавикорд, закрыв лицо руками, сидел Денисов. Он вскочил на звук ее легких шагов.
– Натали, – сказал он, быстрыми шагами подходя к ней, – решайте мою судьбу. Она в ваших руках!
– Василий Дмитрич, мне вас так жалко!… Нет, но вы такой славный… но не надо… это… а так я вас всегда буду любить.
Денисов нагнулся над ее рукою, и она услыхала странные, непонятные для нее звуки. Она поцеловала его в черную, спутанную, курчавую голову. В это время послышался поспешный шум платья графини. Она подошла к ним.
– Василий Дмитрич, я благодарю вас за честь, – сказала графиня смущенным голосом, но который казался строгим Денисову, – но моя дочь так молода, и я думала, что вы, как друг моего сына, обратитесь прежде ко мне. В таком случае вы не поставили бы меня в необходимость отказа.
– Г'афиня, – сказал Денисов с опущенными глазами и виноватым видом, хотел сказать что то еще и запнулся.
Наташа не могла спокойно видеть его таким жалким. Она начала громко всхлипывать.
– Г'афиня, я виноват перед вами, – продолжал Денисов прерывающимся голосом, – но знайте, что я так боготво'ю вашу дочь и всё ваше семейство, что две жизни отдам… – Он посмотрел на графиню и, заметив ее строгое лицо… – Ну п'ощайте, г'афиня, – сказал он, поцеловал ее руку и, не взглянув на Наташу, быстрыми, решительными шагами вышел из комнаты.

На другой день Ростов проводил Денисова, который не хотел более ни одного дня оставаться в Москве. Денисова провожали у цыган все его московские приятели, и он не помнил, как его уложили в сани и как везли первые три станции.
После отъезда Денисова, Ростов, дожидаясь денег, которые не вдруг мог собрать старый граф, провел еще две недели в Москве, не выезжая из дому, и преимущественно в комнате барышень.
Соня была к нему нежнее и преданнее чем прежде. Она, казалось, хотела показать ему, что его проигрыш был подвиг, за который она теперь еще больше любит его; но Николай теперь считал себя недостойным ее.
Он исписал альбомы девочек стихами и нотами, и не простившись ни с кем из своих знакомых, отослав наконец все 43 тысячи и получив росписку Долохова, уехал в конце ноября догонять полк, который уже был в Польше.



После своего объяснения с женой, Пьер поехал в Петербург. В Торжке на cтанции не было лошадей, или не хотел их смотритель. Пьер должен был ждать. Он не раздеваясь лег на кожаный диван перед круглым столом, положил на этот стол свои большие ноги в теплых сапогах и задумался.
– Прикажете чемоданы внести? Постель постелить, чаю прикажете? – спрашивал камердинер.
Пьер не отвечал, потому что ничего не слыхал и не видел. Он задумался еще на прошлой станции и всё продолжал думать о том же – о столь важном, что он не обращал никакого .внимания на то, что происходило вокруг него. Его не только не интересовало то, что он позже или раньше приедет в Петербург, или то, что будет или не будет ему места отдохнуть на этой станции, но всё равно было в сравнении с теми мыслями, которые его занимали теперь, пробудет ли он несколько часов или всю жизнь на этой станции.
Смотритель, смотрительша, камердинер, баба с торжковским шитьем заходили в комнату, предлагая свои услуги. Пьер, не переменяя своего положения задранных ног, смотрел на них через очки, и не понимал, что им может быть нужно и каким образом все они могли жить, не разрешив тех вопросов, которые занимали его. А его занимали всё одни и те же вопросы с самого того дня, как он после дуэли вернулся из Сокольников и провел первую, мучительную, бессонную ночь; только теперь в уединении путешествия, они с особенной силой овладели им. О чем бы он ни начинал думать, он возвращался к одним и тем же вопросам, которых он не мог разрешить, и не мог перестать задавать себе. Как будто в голове его свернулся тот главный винт, на котором держалась вся его жизнь. Винт не входил дальше, не выходил вон, а вертелся, ничего не захватывая, всё на том же нарезе, и нельзя было перестать вертеть его.
Вошел смотритель и униженно стал просить его сиятельство подождать только два часика, после которых он для его сиятельства (что будет, то будет) даст курьерских. Смотритель очевидно врал и хотел только получить с проезжего лишние деньги. «Дурно ли это было или хорошо?», спрашивал себя Пьер. «Для меня хорошо, для другого проезжающего дурно, а для него самого неизбежно, потому что ему есть нечего: он говорил, что его прибил за это офицер. А офицер прибил за то, что ему ехать надо было скорее. А я стрелял в Долохова за то, что я счел себя оскорбленным, а Людовика XVI казнили за то, что его считали преступником, а через год убили тех, кто его казнил, тоже за что то. Что дурно? Что хорошо? Что надо любить, что ненавидеть? Для чего жить, и что такое я? Что такое жизнь, что смерть? Какая сила управляет всем?», спрашивал он себя. И не было ответа ни на один из этих вопросов, кроме одного, не логического ответа, вовсе не на эти вопросы. Ответ этот был: «умрешь – всё кончится. Умрешь и всё узнаешь, или перестанешь спрашивать». Но и умереть было страшно.
Торжковская торговка визгливым голосом предлагала свой товар и в особенности козловые туфли. «У меня сотни рублей, которых мне некуда деть, а она в прорванной шубе стоит и робко смотрит на меня, – думал Пьер. И зачем нужны эти деньги? Точно на один волос могут прибавить ей счастья, спокойствия души, эти деньги? Разве может что нибудь в мире сделать ее и меня менее подверженными злу и смерти? Смерть, которая всё кончит и которая должна притти нынче или завтра – всё равно через мгновение, в сравнении с вечностью». И он опять нажимал на ничего не захватывающий винт, и винт всё так же вертелся на одном и том же месте.
Слуга его подал ему разрезанную до половины книгу романа в письмах m mе Suza. [мадам Сюза.] Он стал читать о страданиях и добродетельной борьбе какой то Аmelie de Mansfeld. [Амалии Мансфельд.] «И зачем она боролась против своего соблазнителя, думал он, – когда она любила его? Не мог Бог вложить в ее душу стремления, противного Его воле. Моя бывшая жена не боролась и, может быть, она была права. Ничего не найдено, опять говорил себе Пьер, ничего не придумано. Знать мы можем только то, что ничего не знаем. И это высшая степень человеческой премудрости».
Всё в нем самом и вокруг него представлялось ему запутанным, бессмысленным и отвратительным. Но в этом самом отвращении ко всему окружающему Пьер находил своего рода раздражающее наслаждение.
– Осмелюсь просить ваше сиятельство потесниться крошечку, вот для них, – сказал смотритель, входя в комнату и вводя за собой другого, остановленного за недостатком лошадей проезжающего. Проезжающий был приземистый, ширококостый, желтый, морщинистый старик с седыми нависшими бровями над блестящими, неопределенного сероватого цвета, глазами.
Пьер снял ноги со стола, встал и перелег на приготовленную для него кровать, изредка поглядывая на вошедшего, который с угрюмо усталым видом, не глядя на Пьера, тяжело раздевался с помощью слуги. Оставшись в заношенном крытом нанкой тулупчике и в валеных сапогах на худых костлявых ногах, проезжий сел на диван, прислонив к спинке свою очень большую и широкую в висках, коротко обстриженную голову и взглянул на Безухого. Строгое, умное и проницательное выражение этого взгляда поразило Пьера. Ему захотелось заговорить с проезжающим, но когда он собрался обратиться к нему с вопросом о дороге, проезжающий уже закрыл глаза и сложив сморщенные старые руки, на пальце одной из которых был большой чугунный перстень с изображением Адамовой головы, неподвижно сидел, или отдыхая, или о чем то глубокомысленно и спокойно размышляя, как показалось Пьеру. Слуга проезжающего был весь покрытый морщинами, тоже желтый старичек, без усов и бороды, которые видимо не были сбриты, а никогда и не росли у него. Поворотливый старичек слуга разбирал погребец, приготовлял чайный стол, и принес кипящий самовар. Когда всё было готово, проезжающий открыл глаза, придвинулся к столу и налив себе один стакан чаю, налил другой безбородому старичку и подал ему. Пьер начинал чувствовать беспокойство и необходимость, и даже неизбежность вступления в разговор с этим проезжающим.
Слуга принес назад свой пустой, перевернутый стакан с недокусанным кусочком сахара и спросил, не нужно ли чего.
– Ничего. Подай книгу, – сказал проезжающий. Слуга подал книгу, которая показалась Пьеру духовною, и проезжающий углубился в чтение. Пьер смотрел на него. Вдруг проезжающий отложил книгу, заложив закрыл ее и, опять закрыв глаза и облокотившись на спинку, сел в свое прежнее положение. Пьер смотрел на него и не успел отвернуться, как старик открыл глаза и уставил свой твердый и строгий взгляд прямо в лицо Пьеру.
Пьер чувствовал себя смущенным и хотел отклониться от этого взгляда, но блестящие, старческие глаза неотразимо притягивали его к себе.


– Имею удовольствие говорить с графом Безухим, ежели я не ошибаюсь, – сказал проезжающий неторопливо и громко. Пьер молча, вопросительно смотрел через очки на своего собеседника.
– Я слышал про вас, – продолжал проезжающий, – и про постигшее вас, государь мой, несчастье. – Он как бы подчеркнул последнее слово, как будто он сказал: «да, несчастье, как вы ни называйте, я знаю, что то, что случилось с вами в Москве, было несчастье». – Весьма сожалею о том, государь мой.
Пьер покраснел и, поспешно спустив ноги с постели, нагнулся к старику, неестественно и робко улыбаясь.
– Я не из любопытства упомянул вам об этом, государь мой, но по более важным причинам. – Он помолчал, не выпуская Пьера из своего взгляда, и подвинулся на диване, приглашая этим жестом Пьера сесть подле себя. Пьеру неприятно было вступать в разговор с этим стариком, но он, невольно покоряясь ему, подошел и сел подле него.
– Вы несчастливы, государь мой, – продолжал он. – Вы молоды, я стар. Я бы желал по мере моих сил помочь вам.
– Ах, да, – с неестественной улыбкой сказал Пьер. – Очень вам благодарен… Вы откуда изволите проезжать? – Лицо проезжающего было не ласково, даже холодно и строго, но несмотря на то, и речь и лицо нового знакомца неотразимо привлекательно действовали на Пьера.
– Но если по каким либо причинам вам неприятен разговор со мною, – сказал старик, – то вы так и скажите, государь мой. – И он вдруг улыбнулся неожиданно, отечески нежной улыбкой.
– Ах нет, совсем нет, напротив, я очень рад познакомиться с вами, – сказал Пьер, и, взглянув еще раз на руки нового знакомца, ближе рассмотрел перстень. Он увидал на нем Адамову голову, знак масонства.
– Позвольте мне спросить, – сказал он. – Вы масон?
– Да, я принадлежу к братству свободных каменьщиков, сказал проезжий, все глубже и глубже вглядываясь в глаза Пьеру. – И от себя и от их имени протягиваю вам братскую руку.
– Я боюсь, – сказал Пьер, улыбаясь и колеблясь между доверием, внушаемым ему личностью масона, и привычкой насмешки над верованиями масонов, – я боюсь, что я очень далек от пониманья, как это сказать, я боюсь, что мой образ мыслей насчет всего мироздания так противоположен вашему, что мы не поймем друг друга.
– Мне известен ваш образ мыслей, – сказал масон, – и тот ваш образ мыслей, о котором вы говорите, и который вам кажется произведением вашего мысленного труда, есть образ мыслей большинства людей, есть однообразный плод гордости, лени и невежества. Извините меня, государь мой, ежели бы я не знал его, я бы не заговорил с вами. Ваш образ мыслей есть печальное заблуждение.
– Точно так же, как я могу предполагать, что и вы находитесь в заблуждении, – сказал Пьер, слабо улыбаясь.
– Я никогда не посмею сказать, что я знаю истину, – сказал масон, всё более и более поражая Пьера своею определенностью и твердостью речи. – Никто один не может достигнуть до истины; только камень за камнем, с участием всех, миллионами поколений, от праотца Адама и до нашего времени, воздвигается тот храм, который должен быть достойным жилищем Великого Бога, – сказал масон и закрыл глаза.
– Я должен вам сказать, я не верю, не… верю в Бога, – с сожалением и усилием сказал Пьер, чувствуя необходимость высказать всю правду.
Масон внимательно посмотрел на Пьера и улыбнулся, как улыбнулся бы богач, державший в руках миллионы, бедняку, который бы сказал ему, что нет у него, у бедняка, пяти рублей, могущих сделать его счастие.
– Да, вы не знаете Его, государь мой, – сказал масон. – Вы не можете знать Его. Вы не знаете Его, оттого вы и несчастны.
– Да, да, я несчастен, подтвердил Пьер; – но что ж мне делать?
– Вы не знаете Его, государь мой, и оттого вы очень несчастны. Вы не знаете Его, а Он здесь, Он во мне. Он в моих словах, Он в тебе, и даже в тех кощунствующих речах, которые ты произнес сейчас! – строгим дрожащим голосом сказал масон.
Он помолчал и вздохнул, видимо стараясь успокоиться.
– Ежели бы Его не было, – сказал он тихо, – мы бы с вами не говорили о Нем, государь мой. О чем, о ком мы говорили? Кого ты отрицал? – вдруг сказал он с восторженной строгостью и властью в голосе. – Кто Его выдумал, ежели Его нет? Почему явилось в тебе предположение, что есть такое непонятное существо? Почему ты и весь мир предположили существование такого непостижимого существа, существа всемогущего, вечного и бесконечного во всех своих свойствах?… – Он остановился и долго молчал.
Пьер не мог и не хотел прерывать этого молчания.
– Он есть, но понять Его трудно, – заговорил опять масон, глядя не на лицо Пьера, а перед собою, своими старческими руками, которые от внутреннего волнения не могли оставаться спокойными, перебирая листы книги. – Ежели бы это был человек, в существовании которого ты бы сомневался, я бы привел к тебе этого человека, взял бы его за руку и показал тебе. Но как я, ничтожный смертный, покажу всё всемогущество, всю вечность, всю благость Его тому, кто слеп, или тому, кто закрывает глаза, чтобы не видать, не понимать Его, и не увидать, и не понять всю свою мерзость и порочность? – Он помолчал. – Кто ты? Что ты? Ты мечтаешь о себе, что ты мудрец, потому что ты мог произнести эти кощунственные слова, – сказал он с мрачной и презрительной усмешкой, – а ты глупее и безумнее малого ребенка, который бы, играя частями искусно сделанных часов, осмелился бы говорить, что, потому что он не понимает назначения этих часов, он и не верит в мастера, который их сделал. Познать Его трудно… Мы веками, от праотца Адама и до наших дней, работаем для этого познания и на бесконечность далеки от достижения нашей цели; но в непонимании Его мы видим только нашу слабость и Его величие… – Пьер, с замиранием сердца, блестящими глазами глядя в лицо масона, слушал его, не перебивал, не спрашивал его, а всей душой верил тому, что говорил ему этот чужой человек. Верил ли он тем разумным доводам, которые были в речи масона, или верил, как верят дети интонациям, убежденности и сердечности, которые были в речи масона, дрожанию голоса, которое иногда почти прерывало масона, или этим блестящим, старческим глазам, состарившимся на том же убеждении, или тому спокойствию, твердости и знанию своего назначения, которые светились из всего существа масона, и которые особенно сильно поражали его в сравнении с своей опущенностью и безнадежностью; – но он всей душой желал верить, и верил, и испытывал радостное чувство успокоения, обновления и возвращения к жизни.
– Он не постигается умом, а постигается жизнью, – сказал масон.
– Я не понимаю, – сказал Пьер, со страхом чувствуя поднимающееся в себе сомнение. Он боялся неясности и слабости доводов своего собеседника, он боялся не верить ему. – Я не понимаю, – сказал он, – каким образом ум человеческий не может постигнуть того знания, о котором вы говорите.
Масон улыбнулся своей кроткой, отеческой улыбкой.
– Высшая мудрость и истина есть как бы чистейшая влага, которую мы хотим воспринять в себя, – сказал он. – Могу ли я в нечистый сосуд воспринять эту чистую влагу и судить о чистоте ее? Только внутренним очищением самого себя я могу до известной чистоты довести воспринимаемую влагу.
– Да, да, это так! – радостно сказал Пьер.
– Высшая мудрость основана не на одном разуме, не на тех светских науках физики, истории, химии и т. д., на которые распадается знание умственное. Высшая мудрость одна. Высшая мудрость имеет одну науку – науку всего, науку объясняющую всё мироздание и занимаемое в нем место человека. Для того чтобы вместить в себя эту науку, необходимо очистить и обновить своего внутреннего человека, и потому прежде, чем знать, нужно верить и совершенствоваться. И для достижения этих целей в душе нашей вложен свет Божий, называемый совестью.
– Да, да, – подтверждал Пьер.
– Погляди духовными глазами на своего внутреннего человека и спроси у самого себя, доволен ли ты собой. Чего ты достиг, руководясь одним умом? Что ты такое? Вы молоды, вы богаты, вы умны, образованы, государь мой. Что вы сделали из всех этих благ, данных вам? Довольны ли вы собой и своей жизнью?
– Нет, я ненавижу свою жизнь, – сморщась проговорил Пьер.
– Ты ненавидишь, так измени ее, очисти себя, и по мере очищения ты будешь познавать мудрость. Посмотрите на свою жизнь, государь мой. Как вы проводили ее? В буйных оргиях и разврате, всё получая от общества и ничего не отдавая ему. Вы получили богатство. Как вы употребили его? Что вы сделали для ближнего своего? Подумали ли вы о десятках тысяч ваших рабов, помогли ли вы им физически и нравственно? Нет. Вы пользовались их трудами, чтоб вести распутную жизнь. Вот что вы сделали. Избрали ли вы место служения, где бы вы приносили пользу своему ближнему? Нет. Вы в праздности проводили свою жизнь. Потом вы женились, государь мой, взяли на себя ответственность в руководстве молодой женщины, и что же вы сделали? Вы не помогли ей, государь мой, найти путь истины, а ввергли ее в пучину лжи и несчастья. Человек оскорбил вас, и вы убили его, и вы говорите, что вы не знаете Бога, и что вы ненавидите свою жизнь. Тут нет ничего мудреного, государь мой! – После этих слов, масон, как бы устав от продолжительного разговора, опять облокотился на спинку дивана и закрыл глаза. Пьер смотрел на это строгое, неподвижное, старческое, почти мертвое лицо, и беззвучно шевелил губами. Он хотел сказать: да, мерзкая, праздная, развратная жизнь, – и не смел прерывать молчание.
Масон хрипло, старчески прокашлялся и кликнул слугу.
– Что лошади? – спросил он, не глядя на Пьера.
– Привели сдаточных, – отвечал слуга. – Отдыхать не будете?
– Нет, вели закладывать.
«Неужели же он уедет и оставит меня одного, не договорив всего и не обещав мне помощи?», думал Пьер, вставая и опустив голову, изредка взглядывая на масона, и начиная ходить по комнате. «Да, я не думал этого, но я вел презренную, развратную жизнь, но я не любил ее, и не хотел этого, думал Пьер, – а этот человек знает истину, и ежели бы он захотел, он мог бы открыть мне её». Пьер хотел и не смел сказать этого масону. Проезжающий, привычными, старческими руками уложив свои вещи, застегивал свой тулупчик. Окончив эти дела, он обратился к Безухому и равнодушно, учтивым тоном, сказал ему:
– Вы куда теперь изволите ехать, государь мой?
– Я?… Я в Петербург, – отвечал Пьер детским, нерешительным голосом. – Я благодарю вас. Я во всем согласен с вами. Но вы не думайте, чтобы я был так дурен. Я всей душой желал быть тем, чем вы хотели бы, чтобы я был; но я ни в ком никогда не находил помощи… Впрочем, я сам прежде всего виноват во всем. Помогите мне, научите меня и, может быть, я буду… – Пьер не мог говорить дальше; он засопел носом и отвернулся.
Масон долго молчал, видимо что то обдумывая.
– Помощь дается токмо от Бога, – сказал он, – но ту меру помощи, которую во власти подать наш орден, он подаст вам, государь мой. Вы едете в Петербург, передайте это графу Вилларскому (он достал бумажник и на сложенном вчетверо большом листе бумаги написал несколько слов). Один совет позвольте подать вам. Приехав в столицу, посвятите первое время уединению, обсуждению самого себя, и не вступайте на прежние пути жизни. Затем желаю вам счастливого пути, государь мой, – сказал он, заметив, что слуга его вошел в комнату, – и успеха…
Проезжающий был Осип Алексеевич Баздеев, как узнал Пьер по книге смотрителя. Баздеев был одним из известнейших масонов и мартинистов еще Новиковского времени. Долго после его отъезда Пьер, не ложась спать и не спрашивая лошадей, ходил по станционной комнате, обдумывая свое порочное прошедшее и с восторгом обновления представляя себе свое блаженное, безупречное и добродетельное будущее, которое казалось ему так легко. Он был, как ему казалось, порочным только потому, что он как то случайно запамятовал, как хорошо быть добродетельным. В душе его не оставалось ни следа прежних сомнений. Он твердо верил в возможность братства людей, соединенных с целью поддерживать друг друга на пути добродетели, и таким представлялось ему масонство.


Приехав в Петербург, Пьер никого не известил о своем приезде, никуда не выезжал, и стал целые дни проводить за чтением Фомы Кемпийского, книги, которая неизвестно кем была доставлена ему. Одно и всё одно понимал Пьер, читая эту книгу; он понимал неизведанное еще им наслаждение верить в возможность достижения совершенства и в возможность братской и деятельной любви между людьми, открытую ему Осипом Алексеевичем. Через неделю после его приезда молодой польский граф Вилларский, которого Пьер поверхностно знал по петербургскому свету, вошел вечером в его комнату с тем официальным и торжественным видом, с которым входил к нему секундант Долохова и, затворив за собой дверь и убедившись, что в комнате никого кроме Пьера не было, обратился к нему:
– Я приехал к вам с поручением и предложением, граф, – сказал он ему, не садясь. – Особа, очень высоко поставленная в нашем братстве, ходатайствовала о том, чтобы вы были приняты в братство ранее срока, и предложила мне быть вашим поручителем. Я за священный долг почитаю исполнение воли этого лица. Желаете ли вы вступить за моим поручительством в братство свободных каменьщиков?
Холодный и строгий тон человека, которого Пьер видел почти всегда на балах с любезною улыбкою, в обществе самых блестящих женщин, поразил Пьера.
– Да, я желаю, – сказал Пьер.
Вилларский наклонил голову. – Еще один вопрос, граф, сказал он, на который я вас не как будущего масона, но как честного человека (galant homme) прошу со всею искренностью отвечать мне: отреклись ли вы от своих прежних убеждений, верите ли вы в Бога?
Пьер задумался. – Да… да, я верю в Бога, – сказал он.
– В таком случае… – начал Вилларский, но Пьер перебил его. – Да, я верю в Бога, – сказал он еще раз.
– В таком случае мы можем ехать, – сказал Вилларский. – Карета моя к вашим услугам.
Всю дорогу Вилларский молчал. На вопросы Пьера, что ему нужно делать и как отвечать, Вилларский сказал только, что братья, более его достойные, испытают его, и что Пьеру больше ничего не нужно, как говорить правду.
Въехав в ворота большого дома, где было помещение ложи, и пройдя по темной лестнице, они вошли в освещенную, небольшую прихожую, где без помощи прислуги, сняли шубы. Из передней они прошли в другую комнату. Какой то человек в странном одеянии показался у двери. Вилларский, выйдя к нему навстречу, что то тихо сказал ему по французски и подошел к небольшому шкафу, в котором Пьер заметил невиданные им одеяния. Взяв из шкафа платок, Вилларский наложил его на глаза Пьеру и завязал узлом сзади, больно захватив в узел его волоса. Потом он пригнул его к себе, поцеловал и, взяв за руку, повел куда то. Пьеру было больно от притянутых узлом волос, он морщился от боли и улыбался от стыда чего то. Огромная фигура его с опущенными руками, с сморщенной и улыбающейся физиономией, неверными робкими шагами подвигалась за Вилларским.
Проведя его шагов десять, Вилларский остановился.
– Что бы ни случилось с вами, – сказал он, – вы должны с мужеством переносить всё, ежели вы твердо решились вступить в наше братство. (Пьер утвердительно отвечал наклонением головы.) Когда вы услышите стук в двери, вы развяжете себе глаза, – прибавил Вилларский; – желаю вам мужества и успеха. И, пожав руку Пьеру, Вилларский вышел.
Оставшись один, Пьер продолжал всё так же улыбаться. Раза два он пожимал плечами, подносил руку к платку, как бы желая снять его, и опять опускал ее. Пять минут, которые он пробыл с связанными глазами, показались ему часом. Руки его отекли, ноги подкашивались; ему казалось, что он устал. Он испытывал самые сложные и разнообразные чувства. Ему было и страшно того, что с ним случится, и еще более страшно того, как бы ему не выказать страха. Ему было любопытно узнать, что будет с ним, что откроется ему; но более всего ему было радостно, что наступила минута, когда он наконец вступит на тот путь обновления и деятельно добродетельной жизни, о котором он мечтал со времени своей встречи с Осипом Алексеевичем. В дверь послышались сильные удары. Пьер снял повязку и оглянулся вокруг себя. В комнате было черно – темно: только в одном месте горела лампада, в чем то белом. Пьер подошел ближе и увидал, что лампада стояла на черном столе, на котором лежала одна раскрытая книга. Книга была Евангелие; то белое, в чем горела лампада, был человечий череп с своими дырами и зубами. Прочтя первые слова Евангелия: «Вначале бе слово и слово бе к Богу», Пьер обошел стол и увидал большой, наполненный чем то и открытый ящик. Это был гроб с костями. Его нисколько не удивило то, что он увидал. Надеясь вступить в совершенно новую жизнь, совершенно отличную от прежней, он ожидал всего необыкновенного, еще более необыкновенного чем то, что он видел. Череп, гроб, Евангелие – ему казалось, что он ожидал всего этого, ожидал еще большего. Стараясь вызвать в себе чувство умиленья, он смотрел вокруг себя. – «Бог, смерть, любовь, братство людей», – говорил он себе, связывая с этими словами смутные, но радостные представления чего то. Дверь отворилась, и кто то вошел.
При слабом свете, к которому однако уже успел Пьер приглядеться, вошел невысокий человек. Видимо с света войдя в темноту, человек этот остановился; потом осторожными шагами он подвинулся к столу и положил на него небольшие, закрытые кожаными перчатками, руки.
Невысокий человек этот был одет в белый, кожаный фартук, прикрывавший его грудь и часть ног, на шее было надето что то вроде ожерелья, и из за ожерелья выступал высокий, белый жабо, окаймлявший его продолговатое лицо, освещенное снизу.
– Для чего вы пришли сюда? – спросил вошедший, по шороху, сделанному Пьером, обращаясь в его сторону. – Для чего вы, неверующий в истины света и не видящий света, для чего вы пришли сюда, чего хотите вы от нас? Премудрости, добродетели, просвещения?
В ту минуту как дверь отворилась и вошел неизвестный человек, Пьер испытал чувство страха и благоговения, подобное тому, которое он в детстве испытывал на исповеди: он почувствовал себя с глазу на глаз с совершенно чужим по условиям жизни и с близким, по братству людей, человеком. Пьер с захватывающим дыханье биением сердца подвинулся к ритору (так назывался в масонстве брат, приготовляющий ищущего к вступлению в братство). Пьер, подойдя ближе, узнал в риторе знакомого человека, Смольянинова, но ему оскорбительно было думать, что вошедший был знакомый человек: вошедший был только брат и добродетельный наставник. Пьер долго не мог выговорить слова, так что ритор должен был повторить свой вопрос.
– Да, я… я… хочу обновления, – с трудом выговорил Пьер.
– Хорошо, – сказал Смольянинов, и тотчас же продолжал: – Имеете ли вы понятие о средствах, которыми наш святой орден поможет вам в достижении вашей цели?… – сказал ритор спокойно и быстро.
– Я… надеюсь… руководства… помощи… в обновлении, – сказал Пьер с дрожанием голоса и с затруднением в речи, происходящим и от волнения, и от непривычки говорить по русски об отвлеченных предметах.
– Какое понятие вы имеете о франк масонстве?
– Я подразумеваю, что франк масонство есть fraterienité [братство]; и равенство людей с добродетельными целями, – сказал Пьер, стыдясь по мере того, как он говорил, несоответственности своих слов с торжественностью минуты. Я подразумеваю…
– Хорошо, – сказал ритор поспешно, видимо вполне удовлетворенный этим ответом. – Искали ли вы средств к достижению своей цели в религии?
– Нет, я считал ее несправедливою, и не следовал ей, – сказал Пьер так тихо, что ритор не расслышал его и спросил, что он говорит. – Я был атеистом, – отвечал Пьер.
– Вы ищете истины для того, чтобы следовать в жизни ее законам; следовательно, вы ищете премудрости и добродетели, не так ли? – сказал ритор после минутного молчания.
– Да, да, – подтвердил Пьер.
Ритор прокашлялся, сложил на груди руки в перчатках и начал говорить:
– Теперь я должен открыть вам главную цель нашего ордена, – сказал он, – и ежели цель эта совпадает с вашею, то вы с пользою вступите в наше братство. Первая главнейшая цель и купно основание нашего ордена, на котором он утвержден, и которого никакая сила человеческая не может низвергнуть, есть сохранение и предание потомству некоего важного таинства… от самых древнейших веков и даже от первого человека до нас дошедшего, от которого таинства, может быть, зависит судьба рода человеческого. Но так как сие таинство такого свойства, что никто не может его знать и им пользоваться, если долговременным и прилежным очищением самого себя не приуготовлен, то не всяк может надеяться скоро обрести его. Поэтому мы имеем вторую цель, которая состоит в том, чтобы приуготовлять наших членов, сколько возможно, исправлять их сердце, очищать и просвещать их разум теми средствами, которые нам преданием открыты от мужей, потрудившихся в искании сего таинства, и тем учинять их способными к восприятию оного. Очищая и исправляя наших членов, мы стараемся в третьих исправлять и весь человеческий род, предлагая ему в членах наших пример благочестия и добродетели, и тем стараемся всеми силами противоборствовать злу, царствующему в мире. Подумайте об этом, и я опять приду к вам, – сказал он и вышел из комнаты.
– Противоборствовать злу, царствующему в мире… – повторил Пьер, и ему представилась его будущая деятельность на этом поприще. Ему представлялись такие же люди, каким он был сам две недели тому назад, и он мысленно обращал к ним поучительно наставническую речь. Он представлял себе порочных и несчастных людей, которым он помогал словом и делом; представлял себе угнетателей, от которых он спасал их жертвы. Из трех поименованных ритором целей, эта последняя – исправление рода человеческого, особенно близка была Пьеру. Некое важное таинство, о котором упомянул ритор, хотя и подстрекало его любопытство, не представлялось ему существенным; а вторая цель, очищение и исправление себя, мало занимала его, потому что он в эту минуту с наслаждением чувствовал себя уже вполне исправленным от прежних пороков и готовым только на одно доброе.
Через полчаса вернулся ритор передать ищущему те семь добродетелей, соответствующие семи ступеням храма Соломона, которые должен был воспитывать в себе каждый масон. Добродетели эти были: 1) скромность , соблюдение тайны ордена, 2) повиновение высшим чинам ордена, 3) добронравие, 4) любовь к человечеству, 5) мужество, 6) щедрость и 7) любовь к смерти.
– В седьмых старайтесь, – сказал ритор, – частым помышлением о смерти довести себя до того, чтобы она не казалась вам более страшным врагом, но другом… который освобождает от бедственной сей жизни в трудах добродетели томившуюся душу, для введения ее в место награды и успокоения.
«Да, это должно быть так», – думал Пьер, когда после этих слов ритор снова ушел от него, оставляя его уединенному размышлению. «Это должно быть так, но я еще так слаб, что люблю свою жизнь, которой смысл только теперь по немногу открывается мне». Но остальные пять добродетелей, которые перебирая по пальцам вспомнил Пьер, он чувствовал в душе своей: и мужество , и щедрость , и добронравие , и любовь к человечеству , и в особенности повиновение , которое даже не представлялось ему добродетелью, а счастьем. (Ему так радостно было теперь избавиться от своего произвола и подчинить свою волю тому и тем, которые знали несомненную истину.) Седьмую добродетель Пьер забыл и никак не мог вспомнить ее.
В третий раз ритор вернулся скорее и спросил Пьера, всё ли он тверд в своем намерении, и решается ли подвергнуть себя всему, что от него потребуется.
– Я готов на всё, – сказал Пьер.
– Еще должен вам сообщить, – сказал ритор, – что орден наш учение свое преподает не словами токмо, но иными средствами, которые на истинного искателя мудрости и добродетели действуют, может быть, сильнее, нежели словесные токмо объяснения. Сия храмина убранством своим, которое вы видите, уже должна была изъяснить вашему сердцу, ежели оно искренно, более нежели слова; вы увидите, может быть, и при дальнейшем вашем принятии подобный образ изъяснения. Орден наш подражает древним обществам, которые открывали свое учение иероглифами. Иероглиф, – сказал ритор, – есть наименование какой нибудь неподверженной чувствам вещи, которая содержит в себе качества, подобные изобразуемой.
Пьер знал очень хорошо, что такое иероглиф, но не смел говорить. Он молча слушал ритора, по всему чувствуя, что тотчас начнутся испытанья.
– Ежели вы тверды, то я должен приступить к введению вас, – говорил ритор, ближе подходя к Пьеру. – В знак щедрости прошу вас отдать мне все драгоценные вещи.
– Но я с собою ничего не имею, – сказал Пьер, полагавший, что от него требуют выдачи всего, что он имеет.
– То, что на вас есть: часы, деньги, кольца…
Пьер поспешно достал кошелек, часы, и долго не мог снять с жирного пальца обручальное кольцо. Когда это было сделано, масон сказал:
– В знак повиновенья прошу вас раздеться. – Пьер снял фрак, жилет и левый сапог по указанию ритора. Масон открыл рубашку на его левой груди, и, нагнувшись, поднял его штанину на левой ноге выше колена. Пьер поспешно хотел снять и правый сапог и засучить панталоны, чтобы избавить от этого труда незнакомого ему человека, но масон сказал ему, что этого не нужно – и подал ему туфлю на левую ногу. С детской улыбкой стыдливости, сомнения и насмешки над самим собою, которая против его воли выступала на лицо, Пьер стоял, опустив руки и расставив ноги, перед братом ритором, ожидая его новых приказаний.
– И наконец, в знак чистосердечия, я прошу вас открыть мне главное ваше пристрастие, – сказал он.
– Мое пристрастие! У меня их было так много, – сказал Пьер.
– То пристрастие, которое более всех других заставляло вас колебаться на пути добродетели, – сказал масон.
Пьер помолчал, отыскивая.
«Вино? Объедение? Праздность? Леность? Горячность? Злоба? Женщины?» Перебирал он свои пороки, мысленно взвешивая их и не зная которому отдать преимущество.
– Женщины, – сказал тихим, чуть слышным голосом Пьер. Масон не шевелился и не говорил долго после этого ответа. Наконец он подвинулся к Пьеру, взял лежавший на столе платок и опять завязал ему глаза.
– Последний раз говорю вам: обратите всё ваше внимание на самого себя, наложите цепи на свои чувства и ищите блаженства не в страстях, а в своем сердце. Источник блаженства не вне, а внутри нас…
Пьер уже чувствовал в себе этот освежающий источник блаженства, теперь радостью и умилением переполнявший его душу.


Скоро после этого в темную храмину пришел за Пьером уже не прежний ритор, а поручитель Вилларский, которого он узнал по голосу. На новые вопросы о твердости его намерения, Пьер отвечал: «Да, да, согласен», – и с сияющею детскою улыбкой, с открытой, жирной грудью, неровно и робко шагая одной разутой и одной обутой ногой, пошел вперед с приставленной Вилларским к его обнаженной груди шпагой. Из комнаты его повели по коридорам, поворачивая взад и вперед, и наконец привели к дверям ложи. Вилларский кашлянул, ему ответили масонскими стуками молотков, дверь отворилась перед ними. Чей то басистый голос (глаза Пьера всё были завязаны) сделал ему вопросы о том, кто он, где, когда родился? и т. п. Потом его опять повели куда то, не развязывая ему глаз, и во время ходьбы его говорили ему аллегории о трудах его путешествия, о священной дружбе, о предвечном Строителе мира, о мужестве, с которым он должен переносить труды и опасности. Во время этого путешествия Пьер заметил, что его называли то ищущим, то страждущим, то требующим, и различно стучали при этом молотками и шпагами. В то время как его подводили к какому то предмету, он заметил, что произошло замешательство и смятение между его руководителями. Он слышал, как шопотом заспорили между собой окружающие люди и как один настаивал на том, чтобы он был проведен по какому то ковру. После этого взяли его правую руку, положили на что то, а левою велели ему приставить циркуль к левой груди, и заставили его, повторяя слова, которые читал другой, прочесть клятву верности законам ордена. Потом потушили свечи, зажгли спирт, как это слышал по запаху Пьер, и сказали, что он увидит малый свет. С него сняли повязку, и Пьер как во сне увидал, в слабом свете спиртового огня, несколько людей, которые в таких же фартуках, как и ритор, стояли против него и держали шпаги, направленные в его грудь. Между ними стоял человек в белой окровавленной рубашке. Увидав это, Пьер грудью надвинулся вперед на шпаги, желая, чтобы они вонзились в него. Но шпаги отстранились от него и ему тотчас же опять надели повязку. – Теперь ты видел малый свет, – сказал ему чей то голос. Потом опять зажгли свечи, сказали, что ему надо видеть полный свет, и опять сняли повязку и более десяти голосов вдруг сказали: sic transit gloria mundi. [так проходит мирская слава.]
Пьер понемногу стал приходить в себя и оглядывать комнату, где он был, и находившихся в ней людей. Вокруг длинного стола, покрытого черным, сидело человек двенадцать, всё в тех же одеяниях, как и те, которых он прежде видел. Некоторых Пьер знал по петербургскому обществу. На председательском месте сидел незнакомый молодой человек, в особом кресте на шее. По правую руку сидел итальянец аббат, которого Пьер видел два года тому назад у Анны Павловны. Еще был тут один весьма важный сановник и один швейцарец гувернер, живший прежде у Курагиных. Все торжественно молчали, слушая слова председателя, державшего в руке молоток. В стене была вделана горящая звезда; с одной стороны стола был небольшой ковер с различными изображениями, с другой было что то в роде алтаря с Евангелием и черепом. Кругом стола было 7 больших, в роде церковных, подсвечников. Двое из братьев подвели Пьера к алтарю, поставили ему ноги в прямоугольное положение и приказали ему лечь, говоря, что он повергается к вратам храма.
– Он прежде должен получить лопату, – сказал шопотом один из братьев.
– А! полноте пожалуйста, – сказал другой.
Пьер, растерянными, близорукими глазами, не повинуясь, оглянулся вокруг себя, и вдруг на него нашло сомнение. «Где я? Что я делаю? Не смеются ли надо мной? Не будет ли мне стыдно вспоминать это?» Но сомнение это продолжалось только одно мгновение. Пьер оглянулся на серьезные лица окружавших его людей, вспомнил всё, что он уже прошел, и понял, что нельзя остановиться на половине дороги. Он ужаснулся своему сомнению и, стараясь вызвать в себе прежнее чувство умиления, повергся к вратам храма. И действительно чувство умиления, еще сильнейшего, чем прежде, нашло на него. Когда он пролежал несколько времени, ему велели встать и надели на него такой же белый кожаный фартук, какие были на других, дали ему в руки лопату и три пары перчаток, и тогда великий мастер обратился к нему. Он сказал ему, чтобы он старался ничем не запятнать белизну этого фартука, представляющего крепость и непорочность; потом о невыясненной лопате сказал, чтобы он трудился ею очищать свое сердце от пороков и снисходительно заглаживать ею сердце ближнего. Потом про первые перчатки мужские сказал, что значения их он не может знать, но должен хранить их, про другие перчатки мужские сказал, что он должен надевать их в собраниях и наконец про третьи женские перчатки сказал: «Любезный брат, и сии женские перчатки вам определены суть. Отдайте их той женщине, которую вы будете почитать больше всех. Сим даром уверите в непорочности сердца вашего ту, которую изберете вы себе в достойную каменьщицу». И помолчав несколько времени, прибавил: – «Но соблюди, любезный брат, да не украшают перчатки сии рук нечистых». В то время как великий мастер произносил эти последние слова, Пьеру показалось, что председатель смутился. Пьер смутился еще больше, покраснел до слез, как краснеют дети, беспокойно стал оглядываться и произошло неловкое молчание.
Молчание это было прервано одним из братьев, который, подведя Пьера к ковру, начал из тетради читать ему объяснение всех изображенных на нем фигур: солнца, луны, молотка. отвеса, лопаты, дикого и кубического камня, столба, трех окон и т. д. Потом Пьеру назначили его место, показали ему знаки ложи, сказали входное слово и наконец позволили сесть. Великий мастер начал читать устав. Устав был очень длинен, и Пьер от радости, волнения и стыда не был в состоянии понимать того, что читали. Он вслушался только в последние слова устава, которые запомнились ему.
«В наших храмах мы не знаем других степеней, – читал „великий мастер, – кроме тех, которые находятся между добродетелью и пороком. Берегись делать какое нибудь различие, могущее нарушить равенство. Лети на помощь к брату, кто бы он ни был, настави заблуждающегося, подними упадающего и не питай никогда злобы или вражды на брата. Будь ласков и приветлив. Возбуждай во всех сердцах огнь добродетели. Дели счастье с ближним твоим, и да не возмутит никогда зависть чистого сего наслаждения. Прощай врагу твоему, не мсти ему, разве только деланием ему добра. Исполнив таким образом высший закон, ты обрящешь следы древнего, утраченного тобой величества“.
Кончил он и привстав обнял Пьера и поцеловал его. Пьер, с слезами радости на глазах, смотрел вокруг себя, не зная, что отвечать на поздравления и возобновления знакомств, с которыми окружили его. Он не признавал никаких знакомств; во всех людях этих он видел только братьев, с которыми сгорал нетерпением приняться за дело.
Великий мастер стукнул молотком, все сели по местам, и один прочел поучение о необходимости смирения.
Великий мастер предложил исполнить последнюю обязанность, и важный сановник, который носил звание собирателя милостыни, стал обходить братьев. Пьеру хотелось записать в лист милостыни все деньги, которые у него были, но он боялся этим выказать гордость, и записал столько же, сколько записывали другие.
Заседание было кончено, и по возвращении домой, Пьеру казалось, что он приехал из какого то дальнего путешествия, где он провел десятки лет, совершенно изменился и отстал от прежнего порядка и привычек жизни.


На другой день после приема в ложу, Пьер сидел дома, читая книгу и стараясь вникнуть в значение квадрата, изображавшего одной своей стороною Бога, другою нравственное, третьею физическое и четвертою смешанное. Изредка он отрывался от книги и квадрата и в воображении своем составлял себе новый план жизни. Вчера в ложе ему сказали, что до сведения государя дошел слух о дуэли, и что Пьеру благоразумнее бы было удалиться из Петербурга. Пьер предполагал ехать в свои южные имения и заняться там своими крестьянами. Он радостно обдумывал эту новую жизнь, когда неожиданно в комнату вошел князь Василий.
– Мой друг, что ты наделал в Москве? За что ты поссорился с Лёлей, mon сher? [дорогой мoй?] Ты в заблуждении, – сказал князь Василий, входя в комнату. – Я всё узнал, я могу тебе сказать верно, что Элен невинна перед тобой, как Христос перед жидами. – Пьер хотел отвечать, но он перебил его. – И зачем ты не обратился прямо и просто ко мне, как к другу? Я всё знаю, я всё понимаю, – сказал он, – ты вел себя, как прилично человеку, дорожащему своей честью; может быть слишком поспешно, но об этом мы не будем судить. Одно ты помни, в какое положение ты ставишь ее и меня в глазах всего общества и даже двора, – прибавил он, понизив голос. – Она живет в Москве, ты здесь. Помни, мой милый, – он потянул его вниз за руку, – здесь одно недоразуменье; ты сам, я думаю, чувствуешь. Напиши сейчас со мною письмо, и она приедет сюда, всё объяснится, а то я тебе скажу, ты очень легко можешь пострадать, мой милый.
Князь Василий внушительно взглянул на Пьера. – Мне из хороших источников известно, что вдовствующая императрица принимает живой интерес во всем этом деле. Ты знаешь, она очень милостива к Элен.
Несколько раз Пьер собирался говорить, но с одной стороны князь Василий не допускал его до этого, с другой стороны сам Пьер боялся начать говорить в том тоне решительного отказа и несогласия, в котором он твердо решился отвечать своему тестю. Кроме того слова масонского устава: «буди ласков и приветлив» вспоминались ему. Он морщился, краснел, вставал и опускался, работая над собою в самом трудном для него в жизни деле – сказать неприятное в глаза человеку, сказать не то, чего ожидал этот человек, кто бы он ни был. Он так привык повиноваться этому тону небрежной самоуверенности князя Василия, что и теперь он чувствовал, что не в силах будет противостоять ей; но он чувствовал, что от того, что он скажет сейчас, будет зависеть вся дальнейшая судьба его: пойдет ли он по старой, прежней дороге, или по той новой, которая так привлекательно была указана ему масонами, и на которой он твердо верил, что найдет возрождение к новой жизни.
– Ну, мой милый, – шутливо сказал князь Василий, – скажи же мне: «да», и я от себя напишу ей, и мы убьем жирного тельца. – Но князь Василий не успел договорить своей шутки, как Пьер с бешенством в лице, которое напоминало его отца, не глядя в глаза собеседнику, проговорил шопотом:
– Князь, я вас не звал к себе, идите, пожалуйста, идите! – Он вскочил и отворил ему дверь.
– Идите же, – повторил он, сам себе не веря и радуясь выражению смущенности и страха, показавшемуся на лице князя Василия.
– Что с тобой? Ты болен?
– Идите! – еще раз проговорил дрожащий голос. И князь Василий должен был уехать, не получив никакого объяснения.
Через неделю Пьер, простившись с новыми друзьями масонами и оставив им большие суммы на милостыни, уехал в свои именья. Его новые братья дали ему письма в Киев и Одессу, к тамошним масонам, и обещали писать ему и руководить его в его новой деятельности.


Дело Пьера с Долоховым было замято, и, несмотря на тогдашнюю строгость государя в отношении дуэлей, ни оба противника, ни их секунданты не пострадали. Но история дуэли, подтвержденная разрывом Пьера с женой, разгласилась в обществе. Пьер, на которого смотрели снисходительно, покровительственно, когда он был незаконным сыном, которого ласкали и прославляли, когда он был лучшим женихом Российской империи, после своей женитьбы, когда невестам и матерям нечего было ожидать от него, сильно потерял во мнении общества, тем более, что он не умел и не желал заискивать общественного благоволения. Теперь его одного обвиняли в происшедшем, говорили, что он бестолковый ревнивец, подверженный таким же припадкам кровожадного бешенства, как и его отец. И когда, после отъезда Пьера, Элен вернулась в Петербург, она была не только радушно, но с оттенком почтительности, относившейся к ее несчастию, принята всеми своими знакомыми. Когда разговор заходил о ее муже, Элен принимала достойное выражение, которое она – хотя и не понимая его значения – по свойственному ей такту, усвоила себе. Выражение это говорило, что она решилась, не жалуясь, переносить свое несчастие, и что ее муж есть крест, посланный ей от Бога. Князь Василий откровеннее высказывал свое мнение. Он пожимал плечами, когда разговор заходил о Пьере, и, указывая на лоб, говорил: