Верхнетренчинские говоры

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Верхнетре́нчинские го́воры (также верхнетренчинский диалект, севернотренчинские говоры, севернотренчинский диалект; словацк. hornotrenčianske nárečia, severotrenčianske nárečia) — говоры западнословацкого диалекта, распространённые в северо-восточной части Тренчинского края и в северо-западной части Жилинского края Словакии[3][4][5]. Согласно классификации словацких диалектов, опубликованной в «Атласе словацкого языка», вернетренчинские говоры вместе с нижнетренчинскими и поважскими входят в группу северных западнословацких говоров[6]. Верхнетренчинский диалектный ареал делится на собственно верхнетренчинские, кисуцкие (нижнекисуцкие) и верхнекисуцкие говоры[7][8]. В некоторых классификациях кисуцкие говоры не включают в состав верхнетренчинского ареала и выделяют как самостоятельный диалектный ареал[9][10].

Своё название верхнетренчинские говоры (как и соседние с ними нижнетренчинские) получили по наименованию Тренчинского комитата Венгерского королевства. Верхнетренчинский диалектный ареал сформировался в пределах этой исторической области в эпоху феодальной раздробленности[2][11][12].

На языковую систему верхнетренчинских говоров (как и на языковые системы остальных северных западнословацких говоров) в значительной степени повлиял среднесловацкий диалект. Это выражено, в частности, в развитии в фонетической системе верхнетренчинских говоров дифтонгов и закона ритмического сокращения, а также в распространении на части верхнетренчинского ареала гласных ä или e (наряду с a) на месте этимологического после губных согласных. В области морфологии к среднесловацкому влиянию относят наличие флексии -i̯a у одушевлённых существительных в форме именительного падежа множественного числа[~ 1][13][14].
Между тем, в верхнетренчинских говорах представлены типичные западнословацкие диалектные черты. К ним относят такие фонетические особенности, как наличие гласной e на месте редуцированного ъ в сильной позиции; сочетаний rot, lot на месте праславянских *ort, *olt; сочетания lu или гласной u на месте сочетания редуцированного с плавным l. Среди морфологических особенностей выделяются: распространение нестяжённых форм притяжательных местоимений в родительном и дательном падежах типа mojého (словацк. литер. môjho «моего»), tvojému (словацк. литер. tvojmu «твоему»); распространение причастий мужского рода на -l и т. д.[15][16][17]
В числе наиболее ярких местных диалектных особенностей отмечается наличие аффрикат c, ʒ, развившихся на месте мягких ť, ď[13][18].





О названии

Верхнетренчинские говоры именуются в соответствии с регионом их распространения (историческим Тренчинским комитатом) и по их местонахождению в пределах этого комитата — в верхнем течении реки Ваг, в северо-восточной части Тренчинской области. Другая часть говоров, размещённая в юго-западной части бывшего комитата, вниз по течению Вага, получила название «нижнетренчинские говоры»[2][12]. С названием реки Кисуца связано наименование входящих в верхнетренчинский ареал кисуцких говоров. Две группы кисуцких говоров, верхнекисуцкая и нижнекисуцкая, именуются по размещению их ареалов относительно течения указанной реки[11][19][20].

В словацкой диалектологической литературе для верхнетренчинских говоров иногда используется название «севернотренчинские» (severotrenčianske nárečia), нижнетренчинские при этом называют «южнотренчинскими» (juhotrenčianske nárečia).

Классификация

Несмотря на то, что в верхнетренчинских говорах распространены наиболее яркие признаки среднесловацкого диалекта (наличие дифтонгов и отчасти закона ритмического сокращения), решающее значение для включения верхнетренчинского ареала в состав западнословацкого диалекта имеют языковые черты праславянского происхождения и некоторые более поздние черты. Такие варианты развития праславянских явлений, как сохранение групп tl, dl, изменение сочетаний *orT-, *olT- в roT-, loT- и другие, а также варианты более поздних явлений (гласный e на месте редуцированных в сильной позиции и контракция в окончаниях существительных и прилагательных, а также некоторых местоимений женского рода в форме творительного падежа единственного числа) говорят о западнословацком генезисе верхнетренчинских говоров[23].

Во всех вариантах классификаций словацкого диалектного ареала верхнетренчинские говоры включаются в состав северной группы западнословацкого диалекта. Различия в классификациях, имеющие отношение к верхнетренчинским говорам, сводятся в основном к различиям в границах, очерчивающих данные говоры, и к различиям в составе северного западнословацкого ареала (в разном числе говоров, определяемых как наиболее близкие к верхнетренчинским)[6][10][5][24].

По классификации, данной в «Атласе словацкого языка» (1968), верхнетренчинские говоры объединяются в северную западнословацкую группу вместе с нижнетренчинскими и поважскими говорами, данная группа противопоставляется юго-западным западнословацким говорам — загорским и трнавским, а также юго-восточным западнословацким говорам — средненитранским и нижненитранским[6]. Верхнетренчинский ареал при этом не рассматривается как однородный, он разделяется на собственно верхнетренчинские, кисуцкие и верхнекисуцкие говоры[7][8].

В классификации Р. Крайчовича (и по его терминологии) верхнетренчинские говоры вместе с нижнетренчинскими (как основные ареалы) относятся к северному диалектному региону в составе западнословацкого макроареала. Кроме основных ареалов регион включает также переходные ареалы — верхнекисуцкий и нижнекисуцкий (согласно диалектологической карте из «Атласа словацкого языка», выделенные Р. Крайчовичем переходные верхнекисуцкие и нижнекисуцкие говоры размещены в пределах северной части верхнетренчинского ареала). В рамках западнословацкого макроареала говоры северного региона противопоставляются говорам южного региона (основным — загорским, трнавским, пьештянским и глоговским, а также переходным — миявским и нижненитранским)[5][21]. В составе верхнетренчинского ареала Р. Крайчович особо выделил по ряду диалектных особенностей западный район (в окрестностях Пухова и в районе между Пуховым и Битчей)[22][25].

На диалектологической карте И. Рипки, представленной в «Атласе населения Словакии» (Atlas obyvateľstva Slovenska) (2001), верхнетренчинские говоры наряду с нижнетренчинскими и кисуцкими включены в число говоров северного региона в составе западнословацкого макроареала. Северные говоры противопоставлены говорам южного региона — загорским, поважским, трнавским и нижненитранским[10].

Согласно классификации, опубликованной в издании «Энциклопедии языкознания» (Encyklopédia jazykovedy, 1993) и работе Й. Мистрика[sk] «Грамматика словацкого языка» (1985), верхнетренчинские говоры вместе с нижнетренчинскими и кисуцкими образуют северную группу говоров западнословацкого диалекта, которая противопоставляется двум другим западнословацким группам — южной группе (с поважскими, трнавскими и нитранскими говорами) и загорской группе (с собственно загорскими говорами)[24].

Ареал

Верхнетренчинские говоры распространены в северо-западной части Словакии на границе с Чехией и Польшей в горных районах по среднему течению реки Ваг. Ареал верхнетренчинских говоров окружён горными массивами Внешних и Внутренних Западных Карпат: на западе — горными массивами Словацко-Моравских Карпат (Яворниками и северной частью Белых Карпат), на северо-западе — частью Западных Бескид, на севере — частью Центральных Бескид, на востоке — Малой Фатрой Фатранско-Татранской горной области[26]. По современному административно-территориальному делению Словакии данный регион расположен в северо-восточной части территории Тренчинского края (в районе городов Пухов, Илава, Поважска-Бистрица) и в северо-западной части территории Жилинского края (в районе городов Жилина, Кисуцке-Нове-Место, Битча, Чадца, Турзовка)[2][27][28].

С востока к ареалу верхнетренчинских говоров примыкает ареал говоров среднесловацкого диалекта: с северо-востока — область распространения оравских говоров, с востока — турчанских говоров, с юго-востока — верхненитранских говоров. На юге верхнетренчинские говоры граничат с северными западнословацкими нижнетренчинскими говорами[3][9][10]. На западе к ареалу верхнетренчинских говоров примыкает область распространения северного (валашского) диалекта восточноморавской (моравско-словацкой) диалектной группы[~ 2][29][30], на северо-западе — область распространения южного (моравского) диалекта и восточного (остравского) диалекта (включая верхнеостравицкие говоры) североморавской (силезской, ляшской) диалектной группы, а также ареалы яблонковских и чадецких говоров силезского диалекта польского языка (или же польско-чешских говоров)[31][32]. С севера верхнетренчинский ареал граничит с так называемыми говорами польских гуралей — живецкими говорами малопольского диалекта[33].

История

История формирования и развития верхнетренчинских говоров тесно связана с историей образования и развития всего западнословацкого диалектного ареала. О западнословацком происхождении верхнетренчинских говоров свидетельствуют древние изоглоссы, относящиеся к праславянскому периоду (VI—VII века[36]), разделяющие верхнетренчинский и среднесловацкий ареалы — западнословацкое сохранение групп tl, dl; изменение сочетаний *orT-, *olT- при циркумфлексной интонации в roT-, loT-[~ 3]; изменение *x в š по второй палатализации[~ 4]; наличие флексии -me в формах глаголов 1-го лица множественного числа настоящего времени — robíme (словацк. литер. robíme «делаем»), voláme (словацк. литер. voláme «зовём») при среднесловацком упрощении групп tl, dl в l; изменении групп *orT-, *olT- в raT-, laT-; изменении *x в s; наличии флексии -mo в аналогичных формах (robímo, volámo)[16][37]. Западнославянское происхождение древних западнословацких (как и восточнословацких) диалектных признаков и сходство с южнославянскими и восточнославянскими чертами среднесловацких диалектных явлений связывается с разными путями заселения славянами территории современной Словакии — одна часть славян переселилась с севера, другая — с юго-востока[38][39][40].

Для раннего периода развития празападнословацкого диалекта были характерны в основном одинаковые языковые процессы во всех его говорах. В VIII—IX веках отмечаются такие общие явления, как сохранение сочетаний *kv-, *gv- в начале слова перед ; отсутствие развития l эпентетического после губных согласных p, b, m, v на стыке морфем на месте праславянских сочетаний губного с *j; изменение *jь- в начале слова в i- и т. д.[39][41] В X—XI веках общими стали результаты изменения *dj > ʒ’; краткость на месте старого акута: slama «солома», krava «корова» и т. д.[36][42][43]

К общим языковым изменениям, произошедшим в X—XI веках в говорах празападнословацкого диалекта, включая говоры, лёгшие в основу современных верхнетренчинских говоров, относятся также процесс контракции, деназализации и падения редуцированных, разная последовательность которых привела к различным результатам этих процессов в празападнословацком и правосточнословацком диалектах с одной стороны и в прасреднесловацком — с другой. В частности, в празападнословацком диалекте оба праславянских редуцированных перешли в e: buben (литер. bubon «барабан» < праслав. *bǫbьnъ), dňes (литер. dnes «сегодня» < праслав. *dьnьsь), mex (предположительно исконная форма), mox, max (литер. mach «мох» < праслав. *mъxъ); в формах творительного падежа единственного числа существительных и прилагательных женского рода, а также некоторых личных местоимений и в омонимичных формах именительного и винительного падежей единственного числа среднего рода произошло стяжение гласных (как и в правосточнословацком диалекте) — ženú / ženu (литер. ženou «женщиной»), dobré / dobre (литер. dobré «хорошее») при отсутствии стяжения в этих же формах в прасреднесловацком диалекте ženou, dobru̯o; не возникло (как и в правосточнословацком диалекте) ритмическое сокращение: krásní (литер. krásny «красивый»), dávám (литер. dávam «даю»), в то время как в среднесловацких говорах долгий гласный, следующий за слогом с другим долгим гласным, сокращается (krásni, dávam)[44][45][46].

В то же время в этот период появляются некоторые диалектные различия, выделяющие среди прочих и верхнетренчинский ареал. Так, ряд празападнословацких говоров, на основе которых развились современные верхнетренчинские, нижнетренчинские и загорские говоры, а также все говоры правосточнословацкого диалекта, обособились от остальных празападнословацких и всех прасреднесловацких говоров, поскольку в них не развились слоговые согласные в сочетаниях язычного согласного и редуцированного гласного с плавным l — dl̥h (литер. dlh «долг»), sl̥nko (литер. slnko «солнце»), а сохранились изначальные сочетания, изменившиеся впоследствии в сочетание lu (dluh, slunko)[49][50].

Сложные процессы диалектной интеграции и дифференциации вызвали процессы, связанные с развитием гласных на месте старого и нового акута. Как и во всех говорах западнословацкого диалекта (за исключением загорских) в верхнетренчинских возникла новоакутовая долгота в результате рецессии ударения в формах именительного и винительного падежей множественного числа существительных среднего рода. Этот процесс был характерен также для среднесловацкого диалекта: mestá (литер. mestá «города»), di̯eu̯čatá / défčatá / ʒi̯éu̯čatá (литер. dievčatá «девочки, девушки») при mesta, ʒífčata в загорских говорах. Также верхнетренчинские (в составе всего западнославянского ареала без загорских говоров) и среднесловацкие говоры объединило отсутствие долгих гласных на месте старого акута: krava (литер. krava «корова»), slama (литер. slama «солома») при kráva, sláma в загорских говорах, и продление корневого гласного у существительных женского и среднего рода в формах родительного падежа множественного числа: ži̯en / ži̯én / žén (литер. žien «женщин»), hu̯or/ hvór / hór (литер. hôr «гор») при žen, hor в загорских говорах[51].

К XII—XIII векам в западнословацком диалекте отмечаются процессы диалектной дифференциации, выделившие значительные по территориальному охвату регионы западнословацких говоров, противопоставив при этом северный диалектный регион вместе с верхнетренчинским ареалом южному региону. В числе данных процессов — дифтонгизация долгих гласных é > i̯e, ó > u̯o, произошедшая в западнословацком диалекте (не всегда последовательно и не во всём ареале). В северных говорах дифтонги сохранились (с возможным образованием согласных звуков на месте неслоговых элементов сочетаний гласных) — bi̯élí / bjelí (литер. biely «белый»), ku̯óň / kvoň (литер. kôň «конь»), в юго-восточных и юго-западных — монофтонгизировались как и в чешском языке — bílí, kóň[52][53][54]. Другим процессом, происходившим в этот же период был процесс ассибиляции согласных ť и ď: ť > c, ď > ʒ. Он охватил северную и юго-западную части западнословацкого ареала. При этом позиции, в которых осуществлялась ассибиляция, были различными для северных и юго-западных говоров западнословацкого диалекта. В южных западнословацких говорах ассибиляция осуществилась в позиции перед гласным e из и частично из  — ʒeci (литер. deti «дети»), deň (литер. deň «день»), в то время как в северных западнословацких — перед гласным e любого происхождения, кроме e < (ʒeci, ʒeň), сходный процесс был характерен и для говоров восточнословацкого диалекта[55][56][57].

Фонемы ä и долгая ǟ (возникшие из праславянских и *ę̄, а также в результате контракции на месте сочетаний ьi̯a, ěi̯a и других) в большей части верхнетренчинских говоров были утрачены. К XIII веку происходит изменение фонем ä > a, ǟ > i̯a[58].

Кроме этого, некоторые языковые процессы, охватившие весь западнословацкий или весь среднесловацкий ареалы, ещё больше усилили различия верхнетренчинских с соседними среднесловацкими говорами. Так, в Средней Словакии сочетание šč изменилось в šť, а žǯ изменилось в žď: ešťe (литер. ešte «ещё»), drožďi̯e (литер. droždie «дрожжи»), в то время как в Западной Словакии эти сочетания остались прежними: ešče, drožǯe[59][60]. Билабиальная w в среднесловацком ареале в ряде позиций сохранилась неизменной: prau̯da (литер. pravda «правда»), но voda (литер. voda «вода»), fčera (литер. včera «вчера»), а в западнословацком последовательно изменилась в лабиодентальную v: pravda, voda, fčera[61][62]. Вместе с тем в результате языковых контактов в пограничных районах западнословацкого и среднесловацкого ареалов происходило формирование местных диалектных черт и распространение их в соседние говоры. В частности, отсутствие упрощения удвоенных согласных, характерное в восточной части западнословацкого ареала, имеется и в западных говорах среднесловацкого ареала. В результате этого процесса в верхнетренчинских говорах присутствуют такие формы, как oddix (литер. oddych «отдых»), stuňňa (литер. studňa «колодец»), схожие с формами в соседних среднесловацких говорах[55][63][64].

Формирование диалектных особенностей верхнетренчинских говоров, как и говоров всех остальных словацких диалектов, наиболее активно происходило в период феодальной раздробленности, поэтому границы верхнетренчинского ареала (вместе с нижнетренчинским ареалом) по большей части совпадают с границами средневекового Тренчинского комитата[2][12]. Обособление части словацкого населения в пределах административно-территориальной единицы Венгерского королевства было причиной того, что с одной стороны, диалектные инновации, появлявшиеся на тренчинской территории, как правило, не выходили за её границы, с другой стороны, диалектные явления соседних комитатов реже проникали в пределы Тренчинского комитата[65][66]. Дальнейшее размежевание верхнетренчинского и нижнетренчинского ареалов произошло из-за массового переселения носителей среднесловацких говоров в южные районы Тренчинского комитата, начавшегося в XIV веке, это привело к значительному сближению нижнетренчинского диалектного ареала по ряду черт со среднесловацким диалектом и к обособлению его от ареала верхнетренчинских говоров[67].

В XIV—XV веках отмечался процесс разрушения консонантной корреляции по твёрдости / мягкости, что привело к утрате большей части мягких согласных фонем[68]. При этом в верхнетренчинских из континуантов мягких согласных сохранились ľ и ň, в то время как в нижнетренчинских сохранилась только ň[~ 5], а в поважских говорах мягкие согласные были утрачены полностью[69][70][71]. Следствием утраты корреляции согласных по твёрдости / мягкости стало совпадение ȧ, ȯ, , y (вариантов фонем после мягких согласных) с фонемами a, o, u, i[72]. В этот период происходила также дифтонгизация ȁ > ɪ̯a, охватившая верхнетренчинские и среднесловацкие говоры. Впоследствии в верхнетренчинском ареале этот дифтонг распался[73][74].

В период после XV века каких-либо ощутимых языковых процессов, затрагивавших весь верхнетренчинский ареал или весь западнословацкий диалектный ареал, больше не происходило. При этом усилилось влияние словацких диалектов друг на друга, что приводило к распространению диалектных черт того или иного диалекта в говорах других диалектов. Из значимых языковых изменений, происходивших в период после XV века, отмечаются появление в отдельных словоформах дифтонга i̯u, а также продолжающийся до настоящего времени процесс утраты фонемы ä после губных согласных: päť > peť (литер. päť «пять»), и мягкой согласной фонемы ľ: ľeto > leto (литер. leto «лето»)[73][75].

Ощутимое влияние на развитие верхнетренчинских говоров оказало соседство со среднесловацким диалектным ареалом. Так, в верхнетренчинском ареале в разное время распространились нехарактерные для западнословацкого диалекта лексемы с сочетаниями raT-, laT-: rasoxa / rásoxa (литер. rásocha), ražʒi̯e / rážʒi̯e (литер. raždie «хворост»); под влиянием среднесловацкого диалекта (или в результате сходных процессов в среднесловацких и верхнетренчинских говорах) развились дифтонги; ритмическое сокращение слога; гласная a как возможный рефлекс праславянского редуцированного ъ в сильной позиции (в отдельных словах); гласные ä или e (в части говоров) как возможные рефлексы носового гласного после губных согласных; также в верхнетренчинских говорах происходило историческое смягчение согласных в тех же позициях, что и в среднесловацком диалекте, в том числе и перед e любого происхождения (до настоящего времени из континуантов мягких согласных сохранились только ľ и ň); у одушевлённых существительных в форме именительного падежа множественного числа развились среднесловацкие окончания с дифтонгом i̯a; распространились чередования х — s типа mňíx (литер. mňích «монах») — mňísi (литер. mnísi «монахи»)[76][13][16].

Диалектные особенности

Языковая система верхнетренчинских говоров включает в свой состав большинство языковых черт, характерных для всего западнословацкого диалекта, основные черты северных западнословацких говоров, ряд особенностей среднесловацкого происхождения, а также местные диалектные явления.

Изоглоссы

Р. Крайчович отмечает ряд изоглосс, разделяющий верхнетренчинский диалектный ареал с соседними западнословацким нижнетренчинским и среднесловацким турчанским ареалами. Пучок изоглосс, образующий границу нижнетренчинского и верхнетренчинского ареалов, включает: изофону распространения дифтонга i̯a (vi̯ac «больше», robi̯a «делают» — vác, robá); изофону наличия ассибилированных согласных c, ʒ (ʒeci «дети», cicho «тихо», iʒece «идёте» — ďeťi / deti, ťicho / ticho, iďeťe / idete); изофону отсутствия ассимиляции в сочетаниях согласных dl, dn (padla «упала», jedna «одна» — palla, jenna); изоморфу распространения флексий одушевлённых существительных мужского рода в форме именительного падежа множественного числа -i̯a (braci̯a «братья» — bratjé / braťjé) и -ovi̯a (sinovi̯a «сыновья» — sinovjé); изоморфу наличия флексий существительных женского рода в формах дательного и местного падежей множественного числа -i̯am, -i̯ach (uľici̯am «улицам», uľici̯ach «улицах» — ulicám, ulicách); изоморфу распространения глаголов в форме 3-го лица множественного числа настоящего времени типа rozumi̯a (rozumi̯a — rozumejú) и другие изоглоссы. От турчанского ареала верхнетренчинский отделяет пучок изоглосс, включающий как древние диалектные черты, так и некоторые более поздние явления. В числе изоглосс древних черт (в том числе и праславянского происхождения) отмечаются изофона изменения групп *orT-, *olT-: rožeň, lokeс «локоть» — ražeň, lakeť; изоморфа окончания существительных женского рода в форме творительного падежа единственного числа: ze ženú — zo ženou̯ «с женщиной»; изоморфа форм именительного и винительного падежей единственного числа прилагательных среднего рода с окончанием é: dobré — dobru̯o; изофона наличия гласного e на месте сильного редуцированного ъ: pi̯atek «пятница», déždž «дождь» — pi̯atok, dážď. К изоглоссам более поздних явлений относятся изофоны распространения форм типа makkí «мягкий» — mäkí; ʒeci «дети» — ďeťi и т. д.[77]

Фонетика

В верхнетренчинских говорах в основном представлены типичные западнословацкие фонетические явления[78][79][80][81]. Вместе с тем ряд верхнетренчинских диалектных признаков в области фонетики является общим для верхнетренчинских и соседних с ними среднесловацких говоров. Некоторые из фонетических явлений Средней Словакии не всегда полностью сходны с верхнетренчинскими, так как в верхнетренчинском ареале данные явления приобрели своеобразный характер развития[13][14].

Гласные

Структура вокализма верхнетренчинских говоров (согласно Р. Крайчовичу) включает пять кратких гласных, пять долгих гласных и три дифтонга[16]:

Краткие гласные: Долгие гласные и дифтонги:
Подъём Ряд
Передний Средний Задний
Верхний i u
Средний e o
Нижний a
Подъём Ряд
Передний Средний Задний
Верхний ī ū
Средний i̯e ē ō u̯o
Нижний i̯a ā

Система вокализма верхнетренчинских говоров близка вокализму словацкого литературного языка, но в отличие от литературной нормы вокализм верхнетренчинских говоров не включает гласную ä и дифтонг i̯u[82]. На месте литературной ä отмечается гласная a: pata (словацк. литер. päta «пятка», «пята»), maso (литер. mäso «мясо»), на месте i̯u отмечается долгая гласная ú: ľepšú (литер. lepšiu «лучшую»)[16]. При том, что в целом для верхнетренчинского ареала гласная ä и дифтонг i̯u нехарактерны, они могут встречаться в отдельных верхнетренчинских говорах[19].

В системе гласных верхнетренчинских говоров отмечаются следующие особенности[13][16]:

  1. Наличие дифтонгов i̯e, u̯o, а также нередко и i̯a, i̯u, ставшее следствием тесных контактов с соседними среднесловацкими говорами:
    • kvi̯etek (литер. kvietok «цветочек»), hňi̯ezdo (литер. hniezdo «гнездо»), vi̯edľi (литер. viedli «вели»);
    • ku̯oň (литер. kôň «конь»), mu̯oj (литер. môj «мой»), potu̯oček (литер. potôčik «ручеёк»);
    • pri̯acel (литер. priateľ «друг», «приятель»), sedľi̯ak (литер. sedliak «крестьянин»), meci̯ac (литер. mesiac «месяц»);
    • mlači̯u (литер. mladšiu «младшую»), jeʒeňi̯u (литер. jedeniu «еде», «питанию») и т. д.
В говорах западнословацкого ареала дифтонги либо вообще не сформировались, либо после формирования перешли позднее в монофтонги. В некоторых западнословацких говорах имеются сочетания гласных, сходные с дифтонгами, в которых слоговой элемент сохранил долготу, что не позволяет квалифицировать эти сочетания как дифтонги[84]. Для системы вокализма среднесловацкого диалекта в целом (в противоположность западнословацкой) характерны дифтонги i̯e, u̯o, i̯a и частично i̯u[85][86].

Распространение дифтонгов в верхнетренчинском ареале имеет свои особенности. Одной из них является то, что дифтонги представлены не во всех верхнетренчинских говорах, в некоторых из них они распались на консонантный и вокальный элементы, образуя по характеру артикуляции сочетание двух самостоятельных звуков — гласного и согласного — je, vo, ja, ju. Другой особенностью системы вокализма верхнетренчинских говоров является даже более широкое распространение в ней дифтонгов, чем в среднесловацких говорах. Так, дифтонги, отмечаемые в таких верхнетренчинских формах как, например naši̯eho (литер. nášho «нашего»), o starši̯em (литер. o staršom «о старшем»), veči̯ej (литер. väčšej «большей»); hu̯ora (литер. hora «лес», «гора»), sinu̯ov (литер. synov «сыновей»); šči̯ava (литер. šťava «сок»), z husľi̯ami (литер. s huslami «со скрипкой»), gazʒiňi̯am (литер. gazdinám «крестьянкам», «хозяйкам») отсутствуют в соответствующих среднесловацких формах (nážho, o staršom, väčšej / večšej; hora, sinou̯; šťava, z husľami, gazďinám).
Сходное развитие с верхнетренчинской системой гласных в западнословацком диалектном ареале имеют гласные в нижнетренчинских говорах, в них также, хотя и ограниченно, представлены дифтонги: i̯e (имеющий в ряде случаев долгий слоговой компонент — i̯é) и частично u̯o[87]. В поважских говорах в разных частях их ареала встречаются дифтонги i̯e (нередко выступающий в форме i̯é с долгим слоговым гласным) и i̯a. На месте u̯o в части поважских говоров представлено сочетание [88].
  1. Реализация закона ритмического сокращения — ещё одно проявление среднесловацкого влияния в верхнетренчинских говорах. Согласно этому закону, два слога с долгими гласными (включая дифтонги) не могут следовать друг за другом в одном слове. В случае когда грамматические правила или правила словообразования предполагают наличие долгого гласного в слоге, последующем за слогом с долгим гласным, такой гласный (в последующем слоге) нейтрализуется. Особенностью функционирования ритмического закона в верхнетренчинском ареале является его частичное и непоследовательное действие — сокращение происходит только лишь в позиции после слога с простой долгой гласной. В случае, если в предшествующем слоге находится дифтонг, то долгий гласный в последующем слоге в ряде случаев может не сокращаться. Кроме того, закон ритмического сокращения реализуется в верхнетренчинских говорах со значительным числом исключений.
    • примеры, в которых проявляется действие закона: na horáx (литер. na horách «на горах») — na lúkax (литер. na lúkach «на лугах»), voláme (литер. voláme «зовём») — dávame (литер. dávame «даём»), prosíme (литер. prosíme «просим») — kúpime (литер. kúpime «купим»), dobríx (литер. dobrých «хороших») — múdrix (литер. múdrych «умных», «мудрых»);
    • примеры, в которых ритмическое сокращение не действует: после дифтонгов — pi̯atí (литер. piaty «пятый»), smi̯ešní (литер. smiešny «смешной»), či̯erní (литер. čierny «чёрный»); после простых долгих гласных (как исключение) — tŕňi̯e (литер. tŕnie «тёрн»), lísťi̯e (литер. lístie «листва»), slúži̯a (литер. slúžia «служат»), zháňi̯am (литер. zháňam «найду», «достану») и т. д.
Для словацкого литературного языка характерны исключения в действии ритмического закона, связанные с грамматическими или деривационными факторами. При этом в среднесловацком диалекте, являющемся основой литературного языка, реализация ритмического закона носит более последовательный характер. В отличие от среднесловацких говоров в западнословацких закон ритмического сокращения не действует[85][89] (исключение в западнословацком ареале помимо верхнетренчинских составляют только восточные нижнетренчинские говоры)[90].
  1. Рефлексами носовой гласной ę после губных согласных являются в верхнетренчинских говорах гласные ä или e (подобно рефлексам в среднесловацком диалекте), либо гласная a (представленная в большинстве западнословацких диалектов): mäso / meso / maso (литер. mäso «мясо»), päsc / pesc / pasc (литер. päsť «кулак»). В среднесловацком диалекте гласная ä фиксируется не только на месте ę, но и на месте исконного a, не только после губных согласных, но и в других позициях. Высокой частотностью гласной ä отличаются соседние с верхнетренчинскими среднесловацкие оравские говоры[91]. В целом же фонема ä в среднесловацком диалекте (и в словацком литературном языке) постепенно выходит из употребления[92]. В западнословацком диалекте гласная ä и её долгий коррелят ȁ отсутствуют. В частности, на месте краткой и долгой ę выступают соответственно a и á: maso, památka (литер. pamiatka «память», «воспоминание»)[93].
  2. Типично западнословацкая черта древнего происхождения в верхнетренчинских говорах — изменение редуцированного ъ в сильной позиции в e: kvi̯etek (литер. kvietok «цветочек»), bečka (литер. bočka «бочка»), buben (литер. bubon «барабан»), veš (литер. voš «вошь»), deska (литер. doska «доска»), dešť / déšť (литер. dážď «дождь»)[37]. В то же время в отдельных словах на месте ъ отмечается типично среднесловацкий рефлекс a: max (литер. mach «мох»), xr̥bát (литер. chrbát «спина», «хребет»)[94]. Значительное количество слов, отражающих среднесловацкий рефлекс a отмечается в соседних восточных нижнетренчинских говорах[90].
  3. Праславянский рефлекс сочетаний *ort, *olt при неакутовой интонации, являющийся западнословацким, что указывает, в частности, на генетическую принадлежность верхнетренчинских говоров. На месте *ort, *olt представлены сочетания rot, lot: rokita (литер. rakyta «ракита»), rožeň (литер. ražeň «ве́ртел»), lokec (литер. lakeť «локоть»). Вместе с этим существует ряд слов, в которых отмечаются среднесловацкие сочетания rat, lat: rasoxa / rásoxa (литер. rásocha), ražʒi̯e / rážʒi̯e (литер. raždie «хворост»). При этом изоглоссы этих лексем часто не совпадают друг с другом[94]. В основном среднесловацкие сочетания rat, lat распространены в западнословацких средненитранских говорах[95].
  4. Ещё одна черта западнословацкого происхождения, время образования которой относится к праславянскому периоду — распространение сочетания lu, либо просто гласной u на месте древнего сочетания редуцированного с плавным (*tьlstъ) после язычного согласного: slunko / sunko (литер. slnko «солнце»), dlux / dux (литер. dlh «долг»), žlutí / žutí (литер. žltý «жёлтый»). В среднесловацком диалекте в данной позиции отмечается слоговой [86]. В западнословацком ареале слоговой плавный не встречается в указанной позиции в северных и загорских говорах[81][95], наличие отмечается в северо-западных поважских, трнавских, средненитранских и нижненитранских говорах[96][97].

Согласные

Структура консонантизма верхнетренчинских говоров по данным Р. Крайчовича (в парах согласных слева приведены глухие согласные, справа — звонкие, в скобках даны варианты обозначения согласных, принятые в работе «История словацкого языка и диалектология»)[18]:

Способ артикуляции ↓ Губно-губные Губно-зубные Зубные Альвеолярные Палатальн. Заднеязычн. Глоттальн.
Взрывные p b t d k g
Носовые m n ɲ (ň)
Дрожащие r
Аффрикаты t͡s (c) d͡z (dz) ʧ (č) (dž)
Фрикативные f v s z ʃ (š) ʒ (ž) x (ch) ɦ (h)
Скользящие
аппроксиманты
j
Боковые l ʎ (ľ)

В числе особенностей в области консонантизма верхнетренчинских говоров отмечаются[13][18]:

  1. Смягчение согласных в тех же позициях, что и в среднесловацком диалекте, включая позицию перед гласным e любого происхождения (в том числе и смягчение согласного в конечной позиции инфинитива). Из континуантов мягких согласных в верхнетренчинских говорах сохранились только ľ и ň, согласные ť и ď подверглись ассибиляции и дальнейшему отвердению (ť > c’ > c, ď > ʒ’ > ʒ): veʒece (литер. vediete «знаете»), pasci̯er (литер. pastier «пастух»), ʒakovac (литер. ďakovať «благодарить»), ku̯oň (литер. kôň «конь»), ňi̯esol (литер. ňiesol «носил»), nocľax (литер. nocľah «ночлег»), ľeví (литер. leví «львиный») и т. д.[81]
В ряде случаев мягкий согласный ď не ассибилировался, а изменился в j (ď > j или ď > jj): keď (литер. keď «когда») > kej, všaďe (литер. všade «повсюду», «везде») > fšaje, xoďi̯a (литер. chodia «ходят») > xoja, xojja, buďem (литер. budem «буду») > bujem и т. д. В некоторых говорах в глагольных формах произошло выпадение j, иногда с последующим стяжением, например, в формах глагола byť «быть»: bujem > buem, buješ (литер. budeš «будешь») > bueš, buje (литер. bude «будет») > bue и т. д.; buem > bém, bueš > béš, bue > и т. д., или в формах pu̯ojďem (литер. pôjdem «пойду»), pu̯ojďeš (литер. pôjdeš «пойдёшь»), pu̯ojďe (литер. pôjde «пойдёт»), давших pém, péš, и т. д. По данным Й. Штольца, подобные стяжённые формы сохраняются в речи носителей северо-восточных поважских говоров старшего поколения: póm «пойду», póš «пойдёшь», bóme (литер. budeme «будем»), bóte (литер. budete «будете»)[101].
В западнословацком диалекте представлена, как правило, только одна пара согласных с так называемой оппозицией по твёрдости / мягкости — ň — n, мягкий ľ был утрачен, а мягкие ť и ď во многих говорах либо отвердели, либо подверглись ассибиляции, в то время как в среднесловацком диалекте отмечается наличие четырёх пар согласных по твёрдости / мягкости (t — ť, d — ď, n — ň, l — ľ), причём палатальная ľ встречается в среднесловацком ареале всё реже, поскольку данная согласная воспринимается как неэстетичный элемент в речи. В то же время стабильно сохраняется палатальная ľ в соседних с верхнетренчинскими среднесловацких турчанских говорах[102]. Смягчение согласных в западнословацких говорах произошло в позициях перед e < ě или ę, а в среднесловацком перед e любого происхождения, в том числе перед исконным e, e < ě, кроме редких случаев e < ъ[85][103][95]. В нижнетренчинских говорах ť и ď, первоначально подвергшиеся ассибиляции, позднее вновь восстановились на прежних позициях[20]. Реституция ассибилированных согласных c и ʒ произошла также в скалицких говорах загорского ареала[104]. В поважских и трнавских говорах палатальные согласные отсутствуют[96][97]. В средненитранских говорах имеется три палатальных согласных: ť, ď и ň[105].
  1. Наличие удвоенных согласных, чаще всего встречающихся в восточном ареале западнословацкого диалекта и в соседнем с ним западном ареале среднесловацкого диалекта: oddix (литер. oddych «отдых»), occa (литер. otca «отца»), sallo (литер. sadlo «сало»), stuňňa (литер. studňa «колодец»), bojja sa (литер. boja sa «боятся») и т. д. Широко распространены удвоенные согласные в нижненитранских говорах[106], также удвоенные согласные различного происхождения известны поважским и средненитранским говорам[107]. Сочетания согласных ll, nn, ňň отмечаются и в соседних с верхнетренчинскими верхненитранских говорах[91].

Ударение

Ударение в верхнетренчинских говорах, как и во всех остальных говорах западнословацкого диалекта, падает на первый слог[95].

Морфология

Для системы морфологии верхнетренчинских говоров характерны многие западнословацкие черты. В их числе распространение у существительных и прилагательных, а также некоторых местоимений женского рода в форме творительного падежа единственного числа окончания / -u: s tú dobrú ženú / s tu dobru ženu (литер. s tou dobrou ženou «с этой доброй женщиной»); наличие окончания -o, / -i в формах именительного и винительного падежей единственного числа существительных среднего рода с функционально мягким согласным в основе: srco (литер. srdce «сердце»), pleco (литер. plece «плечо»); znameňe / znameňi (литер. znamenie «знак»); неразличение твёрдой и мягкой разновидности в парадигмах имени прилагательного: в родительном падеже — dobrého (литер. dobrého «хорошего»), cuʒého (литер. cudzieho «чужого»), в дательном падеже — dobrému (литер. dobrému «хорошему»), cuʒému (литер. cudziemu «чужому») и т. д.; наличие флексии у прилагательных в форме именительного и винительного падежей единственного числа среднего рода: dobré (литер. dobré «хорошее»), cuʒé (литер. cudzie «чужое»); распространение вопросительного местоимения čo (литер. čo «что») с отрицательной формой ništ / ňišt (литер. nič «ничто», «ничего»); распространение единственной формы именительного падежа множественного числа указательного местоимения ti: ti ludé (литер. tí ľudia «эти люди»), ti ženi (литер. tie ženy «эти женщины»), ti ʒeci (литер. tie deti «эти дети»); омонимия форм косвенных падежей числительных: do osmi hoʒín (литер. do ôsmych hodín «до восьми часов»), o osmi hoʒínáx (литер. po ôsmych hodinách «в течение восьми часов»), pred osmi hoʒínami (литер. pred ôsmimi hodínami «восемь часов тому назад»); наличие основообразующего суффикса глагола настоящего времени и инфинитива -e-: ňesem (литер. nesiem «несу»), veďeť (литер. vedieť «знать»)[79][108][109][110].

Кроме того, среди основных морфологических особенностей верхнетренчинских говоров наряду с западнословацкими отмечаются особенности среднесловацкого диалекта и местные диалектные черты. К ним относят[15][111]:

  1. Распространение окончаний с дифтонгом i̯a у одушевлённых существительных в форме именительного падежа множественного числа, характерных для среднесловацкого диалекта: ľuʒi̯a (литер. ľudia «люди»), braci̯a (литер. bratia «братья»), sinovi̯a (литер. synovia «сыновья»), zacovi̯a (литер. zaťovia «зятья»). В западнословацком ареале в данных формах преобладают окончания с гласным порядка e: luďi̯e / ludé / ludi̯é, sinovi̯e / sinové / sinovi̯é и т. п.[112][113] Небольшой ареал с распространением дифтонга i̯a во флексиях указанных форм размещён на северо-западе Поважья[96]. Формы одушевлённых существительных типа luďá, sinová распространены в средненитранских говорах[97].
  2. Наличие у одушевлённых существительных в форме именительного падежа множественного числа, образованных от основ на х, чередования согласных х — s перед окончанием -i: mňíx (литер. mňích «монах») — mňísi (литер. mnísi «монахи»), belox (литер. beloch «белый человек») — belosi (литер. belosi «белые люди») и т. п. Подобные чередования, относящиеся к числу праславянских рефлексов, имеют среднесловацкое происхождение. Они широко распространились в говорах на большей части восточного западнословацкого диалектного ареала. В западной части области распространения западнословацких говоров сохранилось исконное чередование х — š: mňíši, beloši[94][113].
  3. К типично западнословацким явлениям в морфологии относится наличие долготы в окончании у существительных мужского рода в форме родительного падежа множественного числа. Долгота при этом представлена во флексиях в таких огласовках, как domu̯ov (литер. domov «домов»), domvov, domvo, domvó, domu̯óf. Подобные формы встречаются в поважских говорах: bratou̯ (литер. bratov «братьев»), bratvóf; sinou̯ (литер. synov «сыновей»), sinvóf[101]. В загорских говорах в указанных формах отмечается флексия ú: domú (литер. domov «домов»), sinú (литер. synov «сыновей»)[114]. Западнословацкое влияние проявляется в наличии долготы в окончаниях существительных мужского рода в форме родительного падежа множественного числа также в соседних с верхнетренчинскими верхненитранских говорах (bratu̯ou̯, sinu̯ou̯)[91].
  4. Распространение причастий мужского рода на -l: dával (литер. dával «давал»), šu̯ol / švol (литер. šiel «шёл»), spadol (литер. spadol «упал»). Данная особенность является одной из характерных западнословацких черт. В говорах среднесловацкого диалекта подобные формы причастий оканчиваются на -u̯: robiu̯ (литер. robil «делал»)[112][6].
Билабиальный -u̯ в причастиях мужского рода помимо среднесловацких говоров представлен также в западнословацких восточных нижнетренчинских говорах[90]. Подобные формы причастий распространены и в поважских говорах, исключая лишь их северный ареал. При этом на месте -u̯ в этих говорах возможно произношение -v: dau̯ / dav (литер. dal «дал»), robeu̯ / robev (литер. robil «делал»)[96]. Причастия типа robev характерны для средненитранских говоров[97].
В употреблении причастий на -l, образованных от глаголов с основой инфинитива на согласный, наблюдается различие между северной и южной частью верхнетренчинского ареала. На юге распространены причастия со вставным -e: spadel, vézel (литер. viezol «вёз»), mohel (литер. mohol «мог»), на севере — формы типа spadol.
Различия в качестве вставных гласных в формах причастия наблюдаются и в других группах западнословацких говоров. Гласный -o- в причастиях распространён в восточных нижненитранских говорах: padou̯ (литер. padol «упал»), гласный -e- — в западных нижненитранских говорах (padel)[90]. Также гласный -o- в причастиях характерен для восточной части трнавских говоров (padól), а -e- — для западных (padél)[115].
  1. Наличие западнословацких нестяжённых форм притяжательных местоимений 1-го и 2-го лица единственного числа в родительном и дательном падежах mojého (литер. môjho «моего»), tvojému (литер. tvojmu «твоему»), а также форм притяжательных местоимений 1-го и 2-го лица множественного числа naš, vaš в тех же падежах, образованных флективным способом: naši̯eho, vaši̯emu. Данные формы противопоставлены среднесловацким формам без стяжения mu̯ojho, tvojmu, nážho, vážmu[112][6]. Такие же формы характерны для западнословацких средненитранских говоров (mójho, nážmu)[97].
  2. Наличие флексий -ém, -i̯em с долгим гласным или дифтонгом у прилагательных и притяжательных местоимений мужского рода в форме предложного падежа единственно числа: o mojém / o mojem, o dobrém, o cuʒém, o naši̯em, o horňi̯em. В среднесловацком диалекте в данных формах отмечается флексия без долгого гласного: o peknom, o cuʒom[112]. В восточных нижнетренчинских говорах наряду с формами o dobrém встречаются формы типа o dobrom, но только o mojjém, o naši̯ém[106]. Среднесловацкая флексия -om распространена в средненитранских говорах o dobrom, o cuʒom[97].
  3. Чередования заднеязычных согласных у существительных женского рода в формах дательного и предложного падежей и у существительных мужского и среднего рода в форме предложного падежа: v záhracce, na noze, pri macose, na vr̥se и т. д. Такие чередования сохраняются в соседних с верхнетренчинскими среднесловацких турчанских говорах (в основном в речи носителей говоров старшего поколения)[102]. Устойчиво сохраняются чередования заднеязычных со свистящими в верхненитранских говорах[116].
  4. Разнообразие флексий у существительных множественного числа в форме творительного падежа: domami, xlapoma, s paholkima, ženámi, husi̯ami и т. д.

Западноверхнетренчинские говоры

Ряд западных районов верхнетренчинских говоров (исключая северо-западные и юго-западные районы) в окрестностях Пухова и между Пуховым и Битчей образуют обособленный диалектный ареал, который характеризуют некоторые местные языковые особенности. Так, главным образом, в северной части данного ареала отмечается распространение фонемы ä, которая встречается в тех же позициях, что и в соседних среднесловацких турчанских говорах: mäso, päta, žri̯ebä, zarábäc, staväc. В остальных верхнетренчинских говорах на месте ä употребляется фонема a: maso, pata. Дифтонги i̯a, i̯e и u̯o в западных верхнетренчинских говорах распространены в большей степени, чем на остальной территории верхнетренчинских говоров: vi̯ac, mi̯era, nu̯ož, bu̯ob, mu̯ože и т. п. Морфологические особенности, как правило, занимают ареалы, меньшие по охвату территории, чем область распространения западных верхнетренчинских говоров. К таким особенностям относятся, например, наличие форм существительных женского рода единственного числа творительного падежа типа ženum; распространение форм существительных в форме родительного падежа множественного числа типа xlapu̯o и в форме творительного падежа множественного числа типа xlapima, ženima; формы существительных дательного падежа множественного числа типа mestom и местного падежа типа mestox (в отдельных ареалах); формы существительных родительного падежа множественного числа типа jamák, zahradák, hrušák и hruši̯ak, ovi̯ac (в южной части западноверхнетренчинского ареала); формы местоимений híx, hím в соответствии литературным íx, ím; наличие анклава с распространением формы глагола 3-го лица множественного числа настоящего времени jesú; форма отрицания ňeje som у глагола 1-го лица единственного числа прошедшего времени; наличие анклавов с распространением форм rozumi̯a, sci̯a наряду с формами rozumejú, scú; распространение причастий мужского рода на -l, -la, -li; инфинитив с окончанием -c[25].

Кисуцкие говоры

В составе кисуцких говоров выделяют нижнекисуцкий и верхнекисуцкий диалектные ареалы.

Ареал нижнекисуцких говоров не является однородным, внутри него выделяется ряд обособленных диалектных районов и анклавов. Территорию распространения нижнекисуцких говоров пересекают в разных направлениях изоглоссы как верхнетренчинских говоров, так и соседних среднесловацких турчанских говоров. Отмечаются здесь также некоторые изоглоссы, продвинувшиеся в кисуцкую область с севера из ареала гуральских говоров[117].

В число основных фонетических особенностей нижнекисуцкого региона, согласно исследованиям Р. Крайчовича, входят распространение кратких гласных (a, o — e, u — i) и сочетаний ja, je, vo, сложившихся на месте дифтонгов, для западной части нижнекисуцкого ареала характерна оппозиция кратких и долгих гласных, а также наличие на месте дифтонгов сочетаний и ; распространение парных согласных t — ť, d — ď, n — ň, l — ľ в восточной части нижнекисуцкого ареала, в южной части ареала произошла ассибиляция мягких ť и ď, в ряде островных ареалов отмечается распространение только твёрдых t, d, n и l; развитие билабиального на месте l (в районе к востоку от Кисуцке-Нове-Место): leto, lipa, bu̯ato, mau̯a; наличие как последовательного оглушения согласного v в f, так и оглушения лишь в части позиций (например, только в начале слова в юго-восточной части нижнекисуцкого ареала: fčera, f‿tom, но hňev, sľivka); отсутствие сдвоенных согласных[117].

К особенностям в области морфологии нижнекисуцких говоров относят различные типы флексий у одушевлённых существительных мужского рода в форме именительного падежа множественного числа: -ja (braťja, ľuďja) и -ovja (sinovja) — на юго-востоке; -ová наряду с -ové (sinová, sinové) — на западе; -i (chlapi) — на остальной части нижнекисуцкой территории; преобладание форм типа ruce, noze, macose у существительных женского рода дательного и местного падежей единственного числа, для юго-восточной части нижнекисуцкого ареала характерны формы типа ruke, nohe, macoche; распространение существительных женского рода в форме творительного падежа единственного числа типа ze ženu с островными ареалами форм типа ze ženum; различение твёрдой и мягкой разновидности в парадигмах имени прилагательного: dobrého, dobreho (литер. dobrého «хорошего»), dobrému, dobremu (литер. dobrému «хорошему»), dobrej — predňjeho, predňjemu, predňjej; наличие флексии или -e у прилагательных в форме именительного и винительного падежей единственного числа среднего рода: dobré, dobre (литер. dobré «хорошее»); преобладание западнословацких форм местоимений s tebu, se mnu, teho, temu; распространение форм глагола 3-го лица множественного числа настоящего времени с окончаниями -ja, , (robja, robá, robé) и -u (ňesu), в южных нижнекисуцких говорах встречается форма chcja, характерная для турчанского ареала, в остальных говорах отмечаются формы типа chcu, chcú; распространение причастий мужского рода как на -l, так и на -u̯ с унификацией форм для мужского и женского рода: robel, robela, robeu̯, robeu̯a[118].

В языковой системе верхнекисуцкого диалектного ареала отражены результаты междиалектных контактов с говорами валашского диалекта восточноморавской группы и с гуральскими говорами малопольского диалекта[119].

К основным диалектным особенностям верхнекисуцких говоров относятся распространение только кратких гласных, причём в верхнекисуцких говорах отмечаются гласные ä и y заднего ряда, неизвестные нижнекисуцким говорам, а также ə как вариант фонемы e перед или после губного m (o dobrəm, robimə), кроме того, в верхнекисуцком ареале не происходили процессы дифтонгизации; разнообразие континуантов мягких ť и ď: c и ʒ — ʒecy, cycho (в этих же говорах распространены твёрдые s и z); ʒ́, ćś, ź) — ʒ́eći, ćixo, śeno, źima или ǯ́, č́š́, ž́) — ǯ́eč́i, č́ixo, š́eno, ž́ima; последовательное оглушение согласного v в f[120].

К морфологическим чертам верхнекисуцких говоров относятся распространение существительных мужского рода в форме родительного падежа единственного числа типа gazdy и существительных мужского рода в форме творительного падежа единственного числа типа bratem (brat[ə]m); распространение флексий -i, -e, -ove у существительных мужского рода в форме именительного падежа множественного числа (chlapi, bracé, ľuʒ́e или brač́é, ľuǯ́e, synove); наличие флексии -ax у существительных мужского рода в форме местного падежа множественного числа (synax, domax); неразличение твёрдой и мягкой разновидности в парадигмах имени прилагательного: dobry, dobreho, cuʒy, cuʒeho; форма личного местоимения 1-го лица единственного числа jo (литер. ja «я»); распространение флексии -m у глаголов 1-го лица единственного числа и флексий -ma или -mə у глаголов 1-го лица множественного числа: robima, robimə; формы глагола byť «быть» настоящего времени: səm (sam), jeś, jest, zmə (zma), sće (sč́e), su; распространение причастий мужского рода на -l (robel, robela) наряду с отсутствием -l в причастиях (spad, priňes)[121].

История изучения

Масштабное исследование верхнетренчинских говоров проводилось во время сбора данных для составления «Атласа словацкого языка». Материалы для первых томов атласа собирались в 1947—1951 годах по вопроснику, подготовленному Э. Паулини и Й. Штольцем. Вопросник заполнялся в большинстве населённых пунктов Верхнетренчинского региона. В дальнейшем были собраны материалы для остальных томов атласа. В 1968 году был издан первый том, посвящённый фонетике, в 1978 году — том по словообразованию, в 1981 году — том по морфологии, в 1984 году — том по лексике[122][123]. Кроме того, верхнетренчинским говорам посвящены отдельные монографии, включающие как общую характеристику говоров, так и отдельные исследования тех или иных верхнетренчинских диалектных явлений. К таким работам относится, в частности, исследование И. Рипки «Asibilácia v trenčianskych nárečiach» (1966). Известны также работы, посвящённые говорам отдельных диалектных регионов или населённых пунктов Верхнетренчинского края. В их числе работа Е. Гашинеца «Diferenciálna charakteristika dolnokysuckých nárečí a ich postavenie medzi slovenskými nárečiami» (1981—1982), описывающая нижнекисуцкие говоры, работа Й. Млачека «Náčrt hláskoslovia a tvaroslovia v Tepličke nad Váhom»(1970), описывающая диалектные черты села Тепличка-над-Вагом[sk], работы Л. Шимовича «Z hláskoslovia hornotrenčianskej obce Terchovej» (1939), «Z tvaroslovia hornotrenčianskej obce Terchovej» (1940), описывающие диалектные черты села Терхова[sk][124].

Пример текста

Miľka moja, jagžiu̯ som xorá ňebola a tera‿žije človek f‿samej bɪ̯eʒe. Ňeňi mi zľe, ľen ňeviʒím dobre. Prɪ̯am som to jabúčko vikrajuvala, z mašini mi spadlo čosi do oka, h‿máji to bolo. Mojeho muža som naľakala, že viaperuvaʒ‿mi to musɪ̯a. Dala som sa kamiľki varic. Ke‿ci oko máčɪ̯am, viʒím, nuš fše si oko namáčɪ̯am a dobre je. Aľe robí mi to tu cɪ̯eň. Viʒím hori, ľen to je ve hmľe. Aj to pɪ̯erí drɪ̯apem, prez roboti ňemóžem bic. A tak som išla do špitáľa. Bola tam jenna, na trojku čakala: «Bapko, hentam iʒe vaša švagriná, trecɪ̯a bola ode mňa». A ja: «Xto je to? Ňeviʒím». A príʒem k pánu primárovi: «Bapko, čo vám je?» — «Hmla sa mi robí. Dva-tri metre ode mňa ňeviʒím. Viʒím hori, ľen to je ve hmľe». — «A títo písmenká viʒíce?» — «Keʒ‿je tá osmička teľɪ̯a, čerd‿abi ju ňeviʒel. Aľe tí rɪ̯edučké rádečki ňeviʒím». — Pán primár ma obezreľi. «Bapko, na váž‿veg‿vi toho až moʒ‿viʒíce». — To sa mi vislúželo, tí okuľɪ̯are, reku, na očox som‿jagžiu̯ ňemála ňič. Aj mi ix sľúbel, a ňedau̯ mi lístek. Strašňe som toj prvej bola ňervózna, aľe som si pomisľela: Sľubi sa sľubujú, somarɪ̯a sa radujú…

— Strážov, okr. Žilina[125]

Напишите отзыв о статье "Верхнетренчинские говоры"

Примечания

Комментарии
  1. Здесь и далее гравис над буквенным знаком обозначает долготу согласного (ú = u̅ = u:). Обозначение остальных фонем соответствует графемам словацкого алфавита за исключением знаков ʒ и х, соответствующих диграфам и ch
  2. Некоторые исследователи словацких диалектов (в частности, А. М. Селищев, К. В. Лифанов и другие) относят говоры восточноморавской (моравско-словацкой) диалектной группы к ареалу западнословацкого диалекта, несмотря на чешское языковое сознание носителей данных говоров.
  3. В верхнетренчинских говорах отмечается распространение отдельных лексем с сочетаниями raT-, laT-, которые являются результатом позднего среднесловацкого влияния: rasoxa / rásoxa (литер. rásocha), ražʒi̯e / rážʒi̯e (литер. raždie «хворост»).
  4. В верхнетренчинских говорах в настоящее время распространены формы с s (как в среднесловацком диалекте) или x на месте праславянского *x: žeňísi (словацк. литер. ženísi «женихи»), macose / macoche (литер. macoche «мачехе»).
  5. В нижнетренчинских говорах, как и во многих других говорах западнословацкого диалекта произошла ассибиляция согласных ť и ď: ť > c, ď > ʒ. Но позже ассибилированные согласные подверглись реституции в тех же позициях, что и в среднесловацком диалекте: ʒeci > ďeťi (литер. deti «дети»).
Источники
  1. Short, 1993, p. 590.
  2. 1 2 3 4 5 6 Лифанов, 2012, Карта 1. Диалекты словацкого языка..
  3. 1 2 3 [slovake.eu/sk/intro/language/dialects Úvod. O jazyku. Nárečia] (слов.). Slovake.eu (2010—2014). [www.webcitation.org/6GJ36TotB Архивировано из первоисточника 2 мая 2013]. (Проверено 8 августа 2014)
  4. Смирнов, 2005, с. 275.
  5. 1 2 3 4 Krajčovič, 1988, s. 224—225.
  6. 1 2 3 4 5 Лифанов, 2012, с. 36.
  7. 1 2 3 [www.pitt.edu/~armata/dialects.htm Map of Slovak Dialects // Atlas slovenského jazyka / Jozef Stolc, editor. — Bratislava: SAV, 1968] (англ.). Pitt.edu. [www.webcitation.org/6GY04TJf2 Архивировано из первоисточника 12 мая 2013]. (Проверено 8 августа 2014)
  8. 1 2 [korpus.juls.savba.sk/dialect.html Mapa slovenských nárečí. Zdroj: Kolektív autorov: Atlas slovenského jazyka I. Vokalismus a konsonantizmus. Mapy. Bratislava: Slovenská akadémia vied, 1968] (слов.). Slovenský národný korpus. Jazykovedný ústav Ľ. Štúra Slovenskej akadémie vied (2014). (Проверено 8 августа 2014)
  9. 1 2 [fpv.uniza.sk/orgpoz/nehmotnekd/narec.html Nehmotné kultúrne dedičstvo Slovenska. Slovenský jazyk a nárečia] (слов.). Uniza.sk. [www.webcitation.org/6GJ37zSg2 Архивировано из первоисточника 2 мая 2013]. (Проверено 8 августа 2014)
  10. 1 2 3 4 5 Mojmír Benža. [www.ludovakultura.sk/index.php?id=3879 Obyvateľstvo a tradičné oblasti. Slovenčina] (слов.). Slovenský ľudový umelecký kolektív (2011). [www.webcitation.org/6GJ37FhAh Архивировано из первоисточника 2 мая 2013]. (Проверено 8 августа 2014)
  11. 1 2 Лифанов, 2012, с. 17—18.
  12. 1 2 3 Лифанов, 2012, Карта 3. Исторические комитаты на территории Словакии..
  13. 1 2 3 4 5 6 Лифанов, 2012, с. 37—38.
  14. 1 2 Krajčovič, 1988, s. 229—230.
  15. 1 2 Лифанов, 2012, с. 38—39.
  16. 1 2 3 4 5 6 Krajčovič, 1988, s. 229.
  17. Krajčovič, 1988, s. 231.
  18. 1 2 3 Krajčovič, 1988, s. 230.
  19. 1 2 Лифанов, 2012, с. 37.
  20. 1 2 Лифанов, 2012, с. 39.
  21. 1 2 Krajčovič, 1988, s. 208—209.
  22. 1 2 Krajčovič, 1988, s. 315.
  23. Лифанов, 2012, с. 15—17.
  24. 1 2 Й. Мистрик[sk]. Грамматика словацкого языка. — Братислава: Словацкое педагогическое издательство, 1985. — С. 177—178.
  25. 1 2 Krajčovič, 1988, s. 231—232.
  26. Krajčovič, 1988, s. 228.
  27. Лифанов, 2012, с. 36—37.
  28. Лифанов, 2012, Карта 2. Современное административное деление Словакии..
  29. Лифанов, 2012, с. 18.
  30. Селищев А. М. Славянское языкознание. Западнославянские языки. — М.: Государственное учебно-педагогическое издательство Наркомпроса РСФСР, 1941. — С. 193—194.
  31. Bělič J. Nástin české dialektologie. — Praha, 1972. Mapka č. 40: Přehled nářečí českého jazyka.
  32. Wyderka B. [www.dialektologia.uw.edu.pl/index.php?l1=opis-dialektow&l2=dialekt-slaski&l3=dialekt-slaski-zasieg-mwr Opis dialektów polskich. Dialekt śląski. Zasięg terytorialny i podziały dialektu (wersja rozszerzona)] (польск.). Dialekty i gwary polskie. Kompendium internetowe pod redakcją Haliny Karaś (2010). (Проверено 8 августа 2014)
  33. Karaś H. [www.dialektologia.uw.edu.pl/index.php?l1=opis-dialektow&l2=dialekt-malopolski&l3=dialekt-malopolski-zasieg Opis dialektów polskich. Dialekt małopolski. Zasięg terytorialny i podziały dialektu] (польск.). Dialekty i gwary polskie. Kompendium internetowe pod redakcją Haliny Karaś (2010). (Проверено 8 августа 2014)
  34. Pauliny, 1963, s. 30.
  35. Pauliny, 1963, s. 32.
  36. 1 2 Смирнов, 2005, с. 278.
  37. 1 2 Лифанов, 2012, с. 38.
  38. Лифанов, 2012, с. 6.
  39. 1 2 Krajčovič R. [www.juls.savba.sk/ediela/ks/2005/2/ks2005-2.pdf Z galérie osobností v dejinách spisovnej slovenčiny (XIV). Namiesto záveru malé kalendárium tisícročnej slovenčiny] (слов.) // Kultúra slova, roč. 39, č. 2 : журнал. — Martin: Vydavateľstvo Matice slovenskej v Martine, 2005. — S. 67. — ISSN [www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=0023-5202&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 0023-5202].
  40. Krajčovič, 1988, s. 14—15.
  41. Krajčovič, 1988, s. 15—16.
  42. Krajčovič R. [www.juls.savba.sk/ediela/ks/2005/2/ks2005-2.pdf Z galérie osobností v dejinách spisovnej slovenčiny (XIV). Namiesto záveru malé kalendárium tisícročnej slovenčiny] (слов.) // Kultúra slova, roč. 39, č. 2 : журнал. — Martin: Vydavateľstvo Matice slovenskej v Martine, 2005. — S. 68—69. — ISSN [www.sigla.ru/table.jsp?f=8&t=3&v0=0023-5202&f=1003&t=1&v1=&f=4&t=2&v2=&f=21&t=3&v3=&f=1016&t=3&v4=&f=1016&t=3&v5=&bf=4&b=&d=0&ys=&ye=&lng=&ft=&mt=&dt=&vol=&pt=&iss=&ps=&pe=&tr=&tro=&cc=UNION&i=1&v=tagged&s=0&ss=0&st=0&i18n=ru&rlf=&psz=20&bs=20&ce=hJfuypee8JzzufeGmImYYIpZKRJeeOeeWGJIZRrRRrdmtdeee88NJJJJpeeefTJ3peKJJ3UWWPtzzzzzzzzzzzzzzzzzbzzvzzpy5zzjzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzztzzzzzzzbzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzvzzzzzzyeyTjkDnyHzTuueKZePz9decyzzLzzzL*.c8.NzrGJJvufeeeeeJheeyzjeeeeJh*peeeeKJJJJJJJJJJmjHvOJJJJJJJJJfeeeieeeeSJJJJJSJJJ3TeIJJJJ3..E.UEAcyhxD.eeeeeuzzzLJJJJ5.e8JJJheeeeeeeeeeeeyeeK3JJJJJJJJ*s7defeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeSJJJJJJJJZIJJzzz1..6LJJJJJJtJJZ4....EK*&debug=false 0023-5202].
  43. Krajčovič, 1988, s. 16—17.
  44. Лифанов, 2012, с. 7—9.
  45. Krajčovič, 1988, s. 22—34.
  46. Pauliny, 1963, s. 77—92.
  47. Pauliny, 1963, s. 159.
  48. Pauliny, 1963, s. 158.
  49. Лифанов, 2012, с. 7.
  50. Pauliny, 1963, s. 156—160.
  51. Лифанов, 2012, с. 9—10.
  52. Лифанов, 2012, с. 10—11.
  53. Krajčovič, 1988, s. 50—51.
  54. Pauliny, 1963, s. 221—229.
  55. 1 2 Лифанов, 2012, с. 12.
  56. Krajčovič, 1988, s. 67—69.
  57. Pauliny, 1963, s. 191—197.
  58. Krajčovič, 1988, s. 42—44.
  59. Krajčovič, 1988, s. 75—76.
  60. Pauliny, 1963, s. 177—178.
  61. Krajčovič, 1988, s. 64—65.
  62. Pauliny, 1963, s. 209—221.
  63. Krajčovič, 1988, s. 73—75.
  64. Pauliny, 1963, s. 198—203.
  65. Лифанов, 2012, с. 17.
  66. Штольц Й. Состояние, проблемы и задачи словацкой диалектологии // «Вопросы языкознания». №4. — М.: «Наука», 1968. — С. 16—17. (Проверено 8 августа 2014)
  67. Лифанов, 2012, с. 12—13.
  68. Лифанов, 2012, с. 13.
  69. Лифанов, 2012, с. 37—42.
  70. Krajčovič, 1988, s. 69—71.
  71. Pauliny, 1963, s. 232—240.
  72. Krajčovič, 1988, s. 54—55.
  73. 1 2 Лифанов, 2012, с. 14.
  74. Krajčovič, 1988, s. 52—53.
  75. Pauliny, 1963, s. 286—295.
  76. Лифанов, 2012, с. 15.
  77. Krajčovič, 1988, s. 228—229.
  78. Лифанов, 2012, с. 33—35.
  79. 1 2 Krajčovič, 1988, s. 207—208.
  80. Смирнов, 2005, с. 305—306.
  81. 1 2 3 Й. Мистрик[sk]. Грамматика словацкого языка. — Братислава: Словацкое педагогическое издательство, 1985. — С. 178.
  82. Смирнов Л. Н. Западнославянские языки. Словацкий язык // Языки мира. Славянские языки. — М.: Academia, 2005. — С. 280. — ISBN 5-87444-216-2.
  83. 1 2 Pauliny, 1963, s. 222.
  84. Лифанов, 2012, с. 33—34.
  85. 1 2 3 Лифанов, 2012, с. 16.
  86. 1 2 Лифанов, 2012, с. 20.
  87. Лифанов, 2012, с. 39—40.
  88. Лифанов, 2012, с. 41—42.
  89. Лифанов, 2012, с. 20—21.
  90. 1 2 3 4 Лифанов, 2012, с. 40.
  91. 1 2 3 Лифанов, 2012, с. 25.
  92. Лифанов, 2012, с. 19—20.
  93. Лифанов, 2012, с. 33.
  94. 1 2 3 Лифанов, 2012, с. 22.
  95. 1 2 3 4 Лифанов, 2012, с. 34.
  96. 1 2 3 4 Лифанов, 2012, с. 42.
  97. 1 2 3 4 5 6 Лифанов, 2012, с. 45.
  98. Pauliny, 1963, s. 194.
  99. Pauliny, 1963, s. 193.
  100. Pauliny, 1963, s. 195.
  101. 1 2 Лифанов, 2012, с. 43.
  102. 1 2 Лифанов, 2012, с. 24.
  103. Лифанов, 2012, с. 21.
  104. Лифанов, 2012, с. 48.
  105. Лифанов, 2012, с. 44.
  106. 1 2 Лифанов, 2012, с. 41.
  107. Лифанов, 2012, с. 43—44.
  108. Лифанов, 2012, с. 35—36.
  109. Смирнов, 2005, с. 306.
  110. Й. Мистрик[sk]. Грамматика словацкого языка. — Братислава: Словацкое педагогическое издательство, 1985. — С. 178—179.
  111. Krajčovič, 1988, s. 230—232.
  112. 1 2 3 4 Лифанов, 2012, с. 23.
  113. 1 2 Лифанов, 2012, с. 35.
  114. Лифанов, 2012, с. 47.
  115. Лифанов, 2012, с. 45—46.
  116. Лифанов, 2012, с. 26.
  117. 1 2 Krajčovič, 1988, s. 232.
  118. Krajčovič, 1988, s. 232—233.
  119. Krajčovič, 1988, s. 233.
  120. Krajčovič, 1988, s. 233—234.
  121. Krajčovič, 1988, s. 234.
  122. Штольц Й. Состояние, проблемы и задачи словацкой диалектологии // «Вопросы языкознания». №4. — М.: «Наука», 1968. — С. 14—15. (Проверено 8 августа 2014)
  123. Krajčovič, 1988, s. 331.
  124. Krajčovič, 1988, s. 333—334.
  125. Krajčovič, 1988, s. 303.

Литература

  1. Krajčovič R. Vývin slovenského jazyka a dialektológia. — Bratislava: Vydavateľstvo Slovenskej Akadémie Vied, 1988. — 344 S. — ISBN 80-223-2158-3.
  2. Pauliny E. Fonologický vývin slovenčiny. — Bratislava: Slovenské pedagogické nakladateľstvo, 1963. — 360 S.
  3. Short D. Slovak // The Slavonic Languages / Comrie B., Corbett G. — London, New York: Routledge, 1993. — P. 533—592. — ISBN 0-415-04755-2.
  4. Štolc J., Habovštiak A., Jazykovedný ústav L’udovíta Štúra[sk]. Atlas slovenského jazyka. — 1 vyd. — Bratislava: SAV, 1968—1984. — Т. diel I—IV (I.Vokalizmus a konsonantizmus; II.Flexia; III.Tvorenie slov; IV.Lexika).
  5. Лифанов К. В. Диалектология словацкого языка: Учебное пособие. — М.: Инфра-М, 2012. — 86 с. — ISBN 978-5-16-005518-3.
  6. Й. Мистрик[sk]. Грамматика словацкого языка. — Братислава: Словацкое педагогическое издательство, 1985. — 182 с.
  7. Смирнов Л. Н. Западнославянские языки. Словацкий язык // Языки мира. Славянские языки. — М.: Academia, 2005. — С. 274—309. — ISBN 5-87444-216-2.


Отрывок, характеризующий Верхнетренчинские говоры

Князь Андрей вошел в столовую. Всё общество стояло между двух окон у небольшого стола с закуской. Сперанский в сером фраке с звездой, очевидно в том еще белом жилете и высоком белом галстухе, в которых он был в знаменитом заседании государственного совета, с веселым лицом стоял у стола. Гости окружали его. Магницкий, обращаясь к Михайлу Михайловичу, рассказывал анекдот. Сперанский слушал, вперед смеясь тому, что скажет Магницкий. В то время как князь Андрей вошел в комнату, слова Магницкого опять заглушились смехом. Громко басил Столыпин, пережевывая кусок хлеба с сыром; тихим смехом шипел Жерве, и тонко, отчетливо смеялся Сперанский.
Сперанский, всё еще смеясь, подал князю Андрею свою белую, нежную руку.
– Очень рад вас видеть, князь, – сказал он. – Минутку… обратился он к Магницкому, прерывая его рассказ. – У нас нынче уговор: обед удовольствия, и ни слова про дела. – И он опять обратился к рассказчику, и опять засмеялся.
Князь Андрей с удивлением и грустью разочарования слушал его смех и смотрел на смеющегося Сперанского. Это был не Сперанский, а другой человек, казалось князю Андрею. Всё, что прежде таинственно и привлекательно представлялось князю Андрею в Сперанском, вдруг стало ему ясно и непривлекательно.
За столом разговор ни на мгновение не умолкал и состоял как будто бы из собрания смешных анекдотов. Еще Магницкий не успел докончить своего рассказа, как уж кто то другой заявил свою готовность рассказать что то, что было еще смешнее. Анекдоты большею частью касались ежели не самого служебного мира, то лиц служебных. Казалось, что в этом обществе так окончательно было решено ничтожество этих лиц, что единственное отношение к ним могло быть только добродушно комическое. Сперанский рассказал, как на совете сегодняшнего утра на вопрос у глухого сановника о его мнении, сановник этот отвечал, что он того же мнения. Жерве рассказал целое дело о ревизии, замечательное по бессмыслице всех действующих лиц. Столыпин заикаясь вмешался в разговор и с горячностью начал говорить о злоупотреблениях прежнего порядка вещей, угрожая придать разговору серьезный характер. Магницкий стал трунить над горячностью Столыпина, Жерве вставил шутку и разговор принял опять прежнее, веселое направление.
Очевидно, Сперанский после трудов любил отдохнуть и повеселиться в приятельском кружке, и все его гости, понимая его желание, старались веселить его и сами веселиться. Но веселье это казалось князю Андрею тяжелым и невеселым. Тонкий звук голоса Сперанского неприятно поражал его, и неумолкавший смех своей фальшивой нотой почему то оскорблял чувство князя Андрея. Князь Андрей не смеялся и боялся, что он будет тяжел для этого общества. Но никто не замечал его несоответственности общему настроению. Всем было, казалось, очень весело.
Он несколько раз желал вступить в разговор, но всякий раз его слово выбрасывалось вон, как пробка из воды; и он не мог шутить с ними вместе.
Ничего не было дурного или неуместного в том, что они говорили, всё было остроумно и могло бы быть смешно; но чего то, того самого, что составляет соль веселья, не только не было, но они и не знали, что оно бывает.
После обеда дочь Сперанского с своей гувернанткой встали. Сперанский приласкал дочь своей белой рукой, и поцеловал ее. И этот жест показался неестественным князю Андрею.
Мужчины, по английски, остались за столом и за портвейном. В середине начавшегося разговора об испанских делах Наполеона, одобряя которые, все были одного и того же мнения, князь Андрей стал противоречить им. Сперанский улыбнулся и, очевидно желая отклонить разговор от принятого направления, рассказал анекдот, не имеющий отношения к разговору. На несколько мгновений все замолкли.
Посидев за столом, Сперанский закупорил бутылку с вином и сказав: «нынче хорошее винцо в сапожках ходит», отдал слуге и встал. Все встали и также шумно разговаривая пошли в гостиную. Сперанскому подали два конверта, привезенные курьером. Он взял их и прошел в кабинет. Как только он вышел, общее веселье замолкло и гости рассудительно и тихо стали переговариваться друг с другом.
– Ну, теперь декламация! – сказал Сперанский, выходя из кабинета. – Удивительный талант! – обратился он к князю Андрею. Магницкий тотчас же стал в позу и начал говорить французские шутливые стихи, сочиненные им на некоторых известных лиц Петербурга, и несколько раз был прерываем аплодисментами. Князь Андрей, по окончании стихов, подошел к Сперанскому, прощаясь с ним.
– Куда вы так рано? – сказал Сперанский.
– Я обещал на вечер…
Они помолчали. Князь Андрей смотрел близко в эти зеркальные, непропускающие к себе глаза и ему стало смешно, как он мог ждать чего нибудь от Сперанского и от всей своей деятельности, связанной с ним, и как мог он приписывать важность тому, что делал Сперанский. Этот аккуратный, невеселый смех долго не переставал звучать в ушах князя Андрея после того, как он уехал от Сперанского.
Вернувшись домой, князь Андрей стал вспоминать свою петербургскую жизнь за эти четыре месяца, как будто что то новое. Он вспоминал свои хлопоты, искательства, историю своего проекта военного устава, который был принят к сведению и о котором старались умолчать единственно потому, что другая работа, очень дурная, была уже сделана и представлена государю; вспомнил о заседаниях комитета, членом которого был Берг; вспомнил, как в этих заседаниях старательно и продолжительно обсуживалось всё касающееся формы и процесса заседаний комитета, и как старательно и кратко обходилось всё что касалось сущности дела. Он вспомнил о своей законодательной работе, о том, как он озабоченно переводил на русский язык статьи римского и французского свода, и ему стало совестно за себя. Потом он живо представил себе Богучарово, свои занятия в деревне, свою поездку в Рязань, вспомнил мужиков, Дрона старосту, и приложив к ним права лиц, которые он распределял по параграфам, ему стало удивительно, как он мог так долго заниматься такой праздной работой.


На другой день князь Андрей поехал с визитами в некоторые дома, где он еще не был, и в том числе к Ростовым, с которыми он возобновил знакомство на последнем бале. Кроме законов учтивости, по которым ему нужно было быть у Ростовых, князю Андрею хотелось видеть дома эту особенную, оживленную девушку, которая оставила ему приятное воспоминание.
Наташа одна из первых встретила его. Она была в домашнем синем платье, в котором она показалась князю Андрею еще лучше, чем в бальном. Она и всё семейство Ростовых приняли князя Андрея, как старого друга, просто и радушно. Всё семейство, которое строго судил прежде князь Андрей, теперь показалось ему составленным из прекрасных, простых и добрых людей. Гостеприимство и добродушие старого графа, особенно мило поразительное в Петербурге, было таково, что князь Андрей не мог отказаться от обеда. «Да, это добрые, славные люди, думал Болконский, разумеется, не понимающие ни на волос того сокровища, которое они имеют в Наташе; но добрые люди, которые составляют наилучший фон для того, чтобы на нем отделялась эта особенно поэтическая, переполненная жизни, прелестная девушка!»
Князь Андрей чувствовал в Наташе присутствие совершенно чуждого для него, особенного мира, преисполненного каких то неизвестных ему радостей, того чуждого мира, который еще тогда, в отрадненской аллее и на окне, в лунную ночь, так дразнил его. Теперь этот мир уже более не дразнил его, не был чуждый мир; но он сам, вступив в него, находил в нем новое для себя наслаждение.
После обеда Наташа, по просьбе князя Андрея, пошла к клавикордам и стала петь. Князь Андрей стоял у окна, разговаривая с дамами, и слушал ее. В середине фразы князь Андрей замолчал и почувствовал неожиданно, что к его горлу подступают слезы, возможность которых он не знал за собой. Он посмотрел на поющую Наташу, и в душе его произошло что то новое и счастливое. Он был счастлив и ему вместе с тем было грустно. Ему решительно не об чем было плакать, но он готов был плакать. О чем? О прежней любви? О маленькой княгине? О своих разочарованиях?… О своих надеждах на будущее?… Да и нет. Главное, о чем ему хотелось плакать, была вдруг живо сознанная им страшная противуположность между чем то бесконечно великим и неопределимым, бывшим в нем, и чем то узким и телесным, чем он был сам и даже была она. Эта противуположность томила и радовала его во время ее пения.
Только что Наташа кончила петь, она подошла к нему и спросила его, как ему нравится ее голос? Она спросила это и смутилась уже после того, как она это сказала, поняв, что этого не надо было спрашивать. Он улыбнулся, глядя на нее, и сказал, что ему нравится ее пение так же, как и всё, что она делает.
Князь Андрей поздно вечером уехал от Ростовых. Он лег спать по привычке ложиться, но увидал скоро, что он не может спать. Он то, зажжа свечку, сидел в постели, то вставал, то опять ложился, нисколько не тяготясь бессонницей: так радостно и ново ему было на душе, как будто он из душной комнаты вышел на вольный свет Божий. Ему и в голову не приходило, чтобы он был влюблен в Ростову; он не думал о ней; он только воображал ее себе, и вследствие этого вся жизнь его представлялась ему в новом свете. «Из чего я бьюсь, из чего я хлопочу в этой узкой, замкнутой рамке, когда жизнь, вся жизнь со всеми ее радостями открыта мне?» говорил он себе. И он в первый раз после долгого времени стал делать счастливые планы на будущее. Он решил сам собою, что ему надо заняться воспитанием своего сына, найдя ему воспитателя и поручив ему; потом надо выйти в отставку и ехать за границу, видеть Англию, Швейцарию, Италию. «Мне надо пользоваться своей свободой, пока так много в себе чувствую силы и молодости, говорил он сам себе. Пьер был прав, говоря, что надо верить в возможность счастия, чтобы быть счастливым, и я теперь верю в него. Оставим мертвым хоронить мертвых, а пока жив, надо жить и быть счастливым», думал он.


В одно утро полковник Адольф Берг, которого Пьер знал, как знал всех в Москве и Петербурге, в чистеньком с иголочки мундире, с припомаженными наперед височками, как носил государь Александр Павлович, приехал к нему.
– Я сейчас был у графини, вашей супруги, и был так несчастлив, что моя просьба не могла быть исполнена; надеюсь, что у вас, граф, я буду счастливее, – сказал он, улыбаясь.
– Что вам угодно, полковник? Я к вашим услугам.
– Я теперь, граф, уж совершенно устроился на новой квартире, – сообщил Берг, очевидно зная, что это слышать не могло не быть приятно; – и потому желал сделать так, маленький вечерок для моих и моей супруги знакомых. (Он еще приятнее улыбнулся.) Я хотел просить графиню и вас сделать мне честь пожаловать к нам на чашку чая и… на ужин.
– Только графиня Елена Васильевна, сочтя для себя унизительным общество каких то Бергов, могла иметь жестокость отказаться от такого приглашения. – Берг так ясно объяснил, почему он желает собрать у себя небольшое и хорошее общество, и почему это ему будет приятно, и почему он для карт и для чего нибудь дурного жалеет деньги, но для хорошего общества готов и понести расходы, что Пьер не мог отказаться и обещался быть.
– Только не поздно, граф, ежели смею просить, так без 10 ти минут в восемь, смею просить. Партию составим, генерал наш будет. Он очень добр ко мне. Поужинаем, граф. Так сделайте одолжение.
Противно своей привычке опаздывать, Пьер в этот день вместо восьми без 10 ти минут, приехал к Бергам в восемь часов без четверти.
Берги, припася, что нужно было для вечера, уже готовы были к приему гостей.
В новом, чистом, светлом, убранном бюстиками и картинками и новой мебелью, кабинете сидел Берг с женою. Берг, в новеньком, застегнутом мундире сидел возле жены, объясняя ей, что всегда можно и должно иметь знакомства людей, которые выше себя, потому что тогда только есть приятность от знакомств. – «Переймешь что нибудь, можешь попросить о чем нибудь. Вот посмотри, как я жил с первых чинов (Берг жизнь свою считал не годами, а высочайшими наградами). Мои товарищи теперь еще ничто, а я на ваканции полкового командира, я имею счастье быть вашим мужем (он встал и поцеловал руку Веры, но по пути к ней отогнул угол заворотившегося ковра). И чем я приобрел всё это? Главное умением выбирать свои знакомства. Само собой разумеется, что надо быть добродетельным и аккуратным».
Берг улыбнулся с сознанием своего превосходства над слабой женщиной и замолчал, подумав, что всё таки эта милая жена его есть слабая женщина, которая не может постигнуть всего того, что составляет достоинство мужчины, – ein Mann zu sein [быть мужчиной]. Вера в то же время также улыбнулась с сознанием своего превосходства над добродетельным, хорошим мужем, но который всё таки ошибочно, как и все мужчины, по понятию Веры, понимал жизнь. Берг, судя по своей жене, считал всех женщин слабыми и глупыми. Вера, судя по одному своему мужу и распространяя это замечание, полагала, что все мужчины приписывают только себе разум, а вместе с тем ничего не понимают, горды и эгоисты.
Берг встал и, обняв свою жену осторожно, чтобы не измять кружевную пелеринку, за которую он дорого заплатил, поцеловал ее в середину губ.
– Одно только, чтобы у нас не было так скоро детей, – сказал он по бессознательной для себя филиации идей.
– Да, – отвечала Вера, – я совсем этого не желаю. Надо жить для общества.
– Точно такая была на княгине Юсуповой, – сказал Берг, с счастливой и доброй улыбкой, указывая на пелеринку.
В это время доложили о приезде графа Безухого. Оба супруга переглянулись самодовольной улыбкой, каждый себе приписывая честь этого посещения.
«Вот что значит уметь делать знакомства, подумал Берг, вот что значит уметь держать себя!»
– Только пожалуйста, когда я занимаю гостей, – сказала Вера, – ты не перебивай меня, потому что я знаю чем занять каждого, и в каком обществе что надо говорить.
Берг тоже улыбнулся.
– Нельзя же: иногда с мужчинами мужской разговор должен быть, – сказал он.
Пьер был принят в новенькой гостиной, в которой нигде сесть нельзя было, не нарушив симметрии, чистоты и порядка, и потому весьма понятно было и не странно, что Берг великодушно предлагал разрушить симметрию кресла, или дивана для дорогого гостя, и видимо находясь сам в этом отношении в болезненной нерешительности, предложил решение этого вопроса выбору гостя. Пьер расстроил симметрию, подвинув себе стул, и тотчас же Берг и Вера начали вечер, перебивая один другого и занимая гостя.
Вера, решив в своем уме, что Пьера надо занимать разговором о французском посольстве, тотчас же начала этот разговор. Берг, решив, что надобен и мужской разговор, перебил речь жены, затрогивая вопрос о войне с Австриею и невольно с общего разговора соскочил на личные соображения о тех предложениях, которые ему были деланы для участия в австрийском походе, и о тех причинах, почему он не принял их. Несмотря на то, что разговор был очень нескладный, и что Вера сердилась за вмешательство мужского элемента, оба супруга с удовольствием чувствовали, что, несмотря на то, что был только один гость, вечер был начат очень хорошо, и что вечер был, как две капли воды похож на всякий другой вечер с разговорами, чаем и зажженными свечами.
Вскоре приехал Борис, старый товарищ Берга. Он с некоторым оттенком превосходства и покровительства обращался с Бергом и Верой. За Борисом приехала дама с полковником, потом сам генерал, потом Ростовы, и вечер уже совершенно, несомненно стал похож на все вечера. Берг с Верой не могли удерживать радостной улыбки при виде этого движения по гостиной, при звуке этого бессвязного говора, шуршанья платьев и поклонов. Всё было, как и у всех, особенно похож был генерал, похваливший квартиру, потрепавший по плечу Берга, и с отеческим самоуправством распорядившийся постановкой бостонного стола. Генерал подсел к графу Илье Андреичу, как к самому знатному из гостей после себя. Старички с старичками, молодые с молодыми, хозяйка у чайного стола, на котором были точно такие же печенья в серебряной корзинке, какие были у Паниных на вечере, всё было совершенно так же, как у других.


Пьер, как один из почетнейших гостей, должен был сесть в бостон с Ильей Андреичем, генералом и полковником. Пьеру за бостонным столом пришлось сидеть против Наташи и странная перемена, происшедшая в ней со дня бала, поразила его. Наташа была молчалива, и не только не была так хороша, как она была на бале, но она была бы дурна, ежели бы она не имела такого кроткого и равнодушного ко всему вида.
«Что с ней?» подумал Пьер, взглянув на нее. Она сидела подле сестры у чайного стола и неохотно, не глядя на него, отвечала что то подсевшему к ней Борису. Отходив целую масть и забрав к удовольствию своего партнера пять взяток, Пьер, слышавший говор приветствий и звук чьих то шагов, вошедших в комнату во время сбора взяток, опять взглянул на нее.
«Что с ней сделалось?» еще удивленнее сказал он сам себе.
Князь Андрей с бережливо нежным выражением стоял перед нею и говорил ей что то. Она, подняв голову, разрумянившись и видимо стараясь удержать порывистое дыхание, смотрела на него. И яркий свет какого то внутреннего, прежде потушенного огня, опять горел в ней. Она вся преобразилась. Из дурной опять сделалась такою же, какою она была на бале.
Князь Андрей подошел к Пьеру и Пьер заметил новое, молодое выражение и в лице своего друга.
Пьер несколько раз пересаживался во время игры, то спиной, то лицом к Наташе, и во всё продолжение 6 ти роберов делал наблюдения над ней и своим другом.
«Что то очень важное происходит между ними», думал Пьер, и радостное и вместе горькое чувство заставляло его волноваться и забывать об игре.
После 6 ти роберов генерал встал, сказав, что эдак невозможно играть, и Пьер получил свободу. Наташа в одной стороне говорила с Соней и Борисом, Вера о чем то с тонкой улыбкой говорила с князем Андреем. Пьер подошел к своему другу и спросив не тайна ли то, что говорится, сел подле них. Вера, заметив внимание князя Андрея к Наташе, нашла, что на вечере, на настоящем вечере, необходимо нужно, чтобы были тонкие намеки на чувства, и улучив время, когда князь Андрей был один, начала с ним разговор о чувствах вообще и о своей сестре. Ей нужно было с таким умным (каким она считала князя Андрея) гостем приложить к делу свое дипломатическое искусство.
Когда Пьер подошел к ним, он заметил, что Вера находилась в самодовольном увлечении разговора, князь Андрей (что с ним редко бывало) казался смущен.
– Как вы полагаете? – с тонкой улыбкой говорила Вера. – Вы, князь, так проницательны и так понимаете сразу характер людей. Что вы думаете о Натали, может ли она быть постоянна в своих привязанностях, может ли она так, как другие женщины (Вера разумела себя), один раз полюбить человека и навсегда остаться ему верною? Это я считаю настоящею любовью. Как вы думаете, князь?
– Я слишком мало знаю вашу сестру, – отвечал князь Андрей с насмешливой улыбкой, под которой он хотел скрыть свое смущение, – чтобы решить такой тонкий вопрос; и потом я замечал, что чем менее нравится женщина, тем она бывает постояннее, – прибавил он и посмотрел на Пьера, подошедшего в это время к ним.
– Да это правда, князь; в наше время, – продолжала Вера (упоминая о нашем времени, как вообще любят упоминать ограниченные люди, полагающие, что они нашли и оценили особенности нашего времени и что свойства людей изменяются со временем), в наше время девушка имеет столько свободы, что le plaisir d'etre courtisee [удовольствие иметь поклонников] часто заглушает в ней истинное чувство. Et Nathalie, il faut l'avouer, y est tres sensible. [И Наталья, надо признаться, на это очень чувствительна.] Возвращение к Натали опять заставило неприятно поморщиться князя Андрея; он хотел встать, но Вера продолжала с еще более утонченной улыбкой.
– Я думаю, никто так не был courtisee [предметом ухаживанья], как она, – говорила Вера; – но никогда, до самого последнего времени никто серьезно ей не нравился. Вот вы знаете, граф, – обратилась она к Пьеру, – даже наш милый cousin Борис, который был, entre nous [между нами], очень и очень dans le pays du tendre… [в стране нежностей…]
Князь Андрей нахмурившись молчал.
– Вы ведь дружны с Борисом? – сказала ему Вера.
– Да, я его знаю…
– Он верно вам говорил про свою детскую любовь к Наташе?
– А была детская любовь? – вдруг неожиданно покраснев, спросил князь Андрей.
– Да. Vous savez entre cousin et cousine cette intimite mene quelquefois a l'amour: le cousinage est un dangereux voisinage, N'est ce pas? [Знаете, между двоюродным братом и сестрой эта близость приводит иногда к любви. Такое родство – опасное соседство. Не правда ли?]
– О, без сомнения, – сказал князь Андрей, и вдруг, неестественно оживившись, он стал шутить с Пьером о том, как он должен быть осторожным в своем обращении с своими 50 ти летними московскими кузинами, и в середине шутливого разговора встал и, взяв под руку Пьера, отвел его в сторону.
– Ну что? – сказал Пьер, с удивлением смотревший на странное оживление своего друга и заметивший взгляд, который он вставая бросил на Наташу.
– Мне надо, мне надо поговорить с тобой, – сказал князь Андрей. – Ты знаешь наши женские перчатки (он говорил о тех масонских перчатках, которые давались вновь избранному брату для вручения любимой женщине). – Я… Но нет, я после поговорю с тобой… – И с странным блеском в глазах и беспокойством в движениях князь Андрей подошел к Наташе и сел подле нее. Пьер видел, как князь Андрей что то спросил у нее, и она вспыхнув отвечала ему.
Но в это время Берг подошел к Пьеру, настоятельно упрашивая его принять участие в споре между генералом и полковником об испанских делах.
Берг был доволен и счастлив. Улыбка радости не сходила с его лица. Вечер был очень хорош и совершенно такой, как и другие вечера, которые он видел. Всё было похоже. И дамские, тонкие разговоры, и карты, и за картами генерал, возвышающий голос, и самовар, и печенье; но одного еще недоставало, того, что он всегда видел на вечерах, которым он желал подражать.
Недоставало громкого разговора между мужчинами и спора о чем нибудь важном и умном. Генерал начал этот разговор и к нему то Берг привлек Пьера.


На другой день князь Андрей поехал к Ростовым обедать, так как его звал граф Илья Андреич, и провел у них целый день.
Все в доме чувствовали для кого ездил князь Андрей, и он, не скрывая, целый день старался быть с Наташей. Не только в душе Наташи испуганной, но счастливой и восторженной, но во всем доме чувствовался страх перед чем то важным, имеющим совершиться. Графиня печальными и серьезно строгими глазами смотрела на князя Андрея, когда он говорил с Наташей, и робко и притворно начинала какой нибудь ничтожный разговор, как скоро он оглядывался на нее. Соня боялась уйти от Наташи и боялась быть помехой, когда она была с ними. Наташа бледнела от страха ожидания, когда она на минуты оставалась с ним с глазу на глаз. Князь Андрей поражал ее своей робостью. Она чувствовала, что ему нужно было сказать ей что то, но что он не мог на это решиться.
Когда вечером князь Андрей уехал, графиня подошла к Наташе и шопотом сказала:
– Ну что?
– Мама, ради Бога ничего не спрашивайте у меня теперь. Это нельзя говорить, – сказала Наташа.
Но несмотря на то, в этот вечер Наташа, то взволнованная, то испуганная, с останавливающимися глазами лежала долго в постели матери. То она рассказывала ей, как он хвалил ее, то как он говорил, что поедет за границу, то, что он спрашивал, где они будут жить это лето, то как он спрашивал ее про Бориса.
– Но такого, такого… со мной никогда не бывало! – говорила она. – Только мне страшно при нем, мне всегда страшно при нем, что это значит? Значит, что это настоящее, да? Мама, вы спите?
– Нет, душа моя, мне самой страшно, – отвечала мать. – Иди.
– Все равно я не буду спать. Что за глупости спать? Maмаша, мамаша, такого со мной никогда не бывало! – говорила она с удивлением и испугом перед тем чувством, которое она сознавала в себе. – И могли ли мы думать!…
Наташе казалось, что еще когда она в первый раз увидала князя Андрея в Отрадном, она влюбилась в него. Ее как будто пугало это странное, неожиданное счастье, что тот, кого она выбрала еще тогда (она твердо была уверена в этом), что тот самый теперь опять встретился ей, и, как кажется, неравнодушен к ней. «И надо было ему нарочно теперь, когда мы здесь, приехать в Петербург. И надо было нам встретиться на этом бале. Всё это судьба. Ясно, что это судьба, что всё это велось к этому. Еще тогда, как только я увидала его, я почувствовала что то особенное».
– Что ж он тебе еще говорил? Какие стихи то эти? Прочти… – задумчиво сказала мать, спрашивая про стихи, которые князь Андрей написал в альбом Наташе.
– Мама, это не стыдно, что он вдовец?
– Полно, Наташа. Молись Богу. Les Marieiages se font dans les cieux. [Браки заключаются в небесах.]
– Голубушка, мамаша, как я вас люблю, как мне хорошо! – крикнула Наташа, плача слезами счастья и волнения и обнимая мать.
В это же самое время князь Андрей сидел у Пьера и говорил ему о своей любви к Наташе и о твердо взятом намерении жениться на ней.

В этот день у графини Елены Васильевны был раут, был французский посланник, был принц, сделавшийся с недавнего времени частым посетителем дома графини, и много блестящих дам и мужчин. Пьер был внизу, прошелся по залам, и поразил всех гостей своим сосредоточенно рассеянным и мрачным видом.
Пьер со времени бала чувствовал в себе приближение припадков ипохондрии и с отчаянным усилием старался бороться против них. Со времени сближения принца с его женою, Пьер неожиданно был пожалован в камергеры, и с этого времени он стал чувствовать тяжесть и стыд в большом обществе, и чаще ему стали приходить прежние мрачные мысли о тщете всего человеческого. В это же время замеченное им чувство между покровительствуемой им Наташей и князем Андреем, своей противуположностью между его положением и положением его друга, еще усиливало это мрачное настроение. Он одинаково старался избегать мыслей о своей жене и о Наташе и князе Андрее. Опять всё ему казалось ничтожно в сравнении с вечностью, опять представлялся вопрос: «к чему?». И он дни и ночи заставлял себя трудиться над масонскими работами, надеясь отогнать приближение злого духа. Пьер в 12 м часу, выйдя из покоев графини, сидел у себя наверху в накуренной, низкой комнате, в затасканном халате перед столом и переписывал подлинные шотландские акты, когда кто то вошел к нему в комнату. Это был князь Андрей.
– А, это вы, – сказал Пьер с рассеянным и недовольным видом. – А я вот работаю, – сказал он, указывая на тетрадь с тем видом спасения от невзгод жизни, с которым смотрят несчастливые люди на свою работу.
Князь Андрей с сияющим, восторженным и обновленным к жизни лицом остановился перед Пьером и, не замечая его печального лица, с эгоизмом счастия улыбнулся ему.
– Ну, душа моя, – сказал он, – я вчера хотел сказать тебе и нынче за этим приехал к тебе. Никогда не испытывал ничего подобного. Я влюблен, мой друг.
Пьер вдруг тяжело вздохнул и повалился своим тяжелым телом на диван, подле князя Андрея.
– В Наташу Ростову, да? – сказал он.
– Да, да, в кого же? Никогда не поверил бы, но это чувство сильнее меня. Вчера я мучился, страдал, но и мученья этого я не отдам ни за что в мире. Я не жил прежде. Теперь только я живу, но я не могу жить без нее. Но может ли она любить меня?… Я стар для нее… Что ты не говоришь?…
– Я? Я? Что я говорил вам, – вдруг сказал Пьер, вставая и начиная ходить по комнате. – Я всегда это думал… Эта девушка такое сокровище, такое… Это редкая девушка… Милый друг, я вас прошу, вы не умствуйте, не сомневайтесь, женитесь, женитесь и женитесь… И я уверен, что счастливее вас не будет человека.
– Но она!
– Она любит вас.
– Не говори вздору… – сказал князь Андрей, улыбаясь и глядя в глаза Пьеру.
– Любит, я знаю, – сердито закричал Пьер.
– Нет, слушай, – сказал князь Андрей, останавливая его за руку. – Ты знаешь ли, в каком я положении? Мне нужно сказать все кому нибудь.
– Ну, ну, говорите, я очень рад, – говорил Пьер, и действительно лицо его изменилось, морщина разгладилась, и он радостно слушал князя Андрея. Князь Андрей казался и был совсем другим, новым человеком. Где была его тоска, его презрение к жизни, его разочарованность? Пьер был единственный человек, перед которым он решался высказаться; но зато он ему высказывал всё, что у него было на душе. То он легко и смело делал планы на продолжительное будущее, говорил о том, как он не может пожертвовать своим счастьем для каприза своего отца, как он заставит отца согласиться на этот брак и полюбить ее или обойдется без его согласия, то он удивлялся, как на что то странное, чуждое, от него независящее, на то чувство, которое владело им.
– Я бы не поверил тому, кто бы мне сказал, что я могу так любить, – говорил князь Андрей. – Это совсем не то чувство, которое было у меня прежде. Весь мир разделен для меня на две половины: одна – она и там всё счастье надежды, свет; другая половина – всё, где ее нет, там всё уныние и темнота…
– Темнота и мрак, – повторил Пьер, – да, да, я понимаю это.
– Я не могу не любить света, я не виноват в этом. И я очень счастлив. Ты понимаешь меня? Я знаю, что ты рад за меня.
– Да, да, – подтверждал Пьер, умиленными и грустными глазами глядя на своего друга. Чем светлее представлялась ему судьба князя Андрея, тем мрачнее представлялась своя собственная.


Для женитьбы нужно было согласие отца, и для этого на другой день князь Андрей уехал к отцу.
Отец с наружным спокойствием, но внутренней злобой принял сообщение сына. Он не мог понять того, чтобы кто нибудь хотел изменять жизнь, вносить в нее что нибудь новое, когда жизнь для него уже кончалась. – «Дали бы только дожить так, как я хочу, а потом бы делали, что хотели», говорил себе старик. С сыном однако он употребил ту дипломацию, которую он употреблял в важных случаях. Приняв спокойный тон, он обсудил всё дело.
Во первых, женитьба была не блестящая в отношении родства, богатства и знатности. Во вторых, князь Андрей был не первой молодости и слаб здоровьем (старик особенно налегал на это), а она была очень молода. В третьих, был сын, которого жалко было отдать девчонке. В четвертых, наконец, – сказал отец, насмешливо глядя на сына, – я тебя прошу, отложи дело на год, съезди за границу, полечись, сыщи, как ты и хочешь, немца, для князя Николая, и потом, ежели уж любовь, страсть, упрямство, что хочешь, так велики, тогда женись.
– И это последнее мое слово, знай, последнее… – кончил князь таким тоном, которым показывал, что ничто не заставит его изменить свое решение.
Князь Андрей ясно видел, что старик надеялся, что чувство его или его будущей невесты не выдержит испытания года, или что он сам, старый князь, умрет к этому времени, и решил исполнить волю отца: сделать предложение и отложить свадьбу на год.
Через три недели после своего последнего вечера у Ростовых, князь Андрей вернулся в Петербург.

На другой день после своего объяснения с матерью, Наташа ждала целый день Болконского, но он не приехал. На другой, на третий день было то же самое. Пьер также не приезжал, и Наташа, не зная того, что князь Андрей уехал к отцу, не могла себе объяснить его отсутствия.
Так прошли три недели. Наташа никуда не хотела выезжать и как тень, праздная и унылая, ходила по комнатам, вечером тайно от всех плакала и не являлась по вечерам к матери. Она беспрестанно краснела и раздражалась. Ей казалось, что все знают о ее разочаровании, смеются и жалеют о ней. При всей силе внутреннего горя, это тщеславное горе усиливало ее несчастие.
Однажды она пришла к графине, хотела что то сказать ей, и вдруг заплакала. Слезы ее были слезы обиженного ребенка, который сам не знает, за что он наказан.
Графиня стала успокоивать Наташу. Наташа, вслушивавшаяся сначала в слова матери, вдруг прервала ее:
– Перестаньте, мама, я и не думаю, и не хочу думать! Так, поездил и перестал, и перестал…
Голос ее задрожал, она чуть не заплакала, но оправилась и спокойно продолжала: – И совсем я не хочу выходить замуж. И я его боюсь; я теперь совсем, совсем, успокоилась…
На другой день после этого разговора Наташа надела то старое платье, которое было ей особенно известно за доставляемую им по утрам веселость, и с утра начала тот свой прежний образ жизни, от которого она отстала после бала. Она, напившись чаю, пошла в залу, которую она особенно любила за сильный резонанс, и начала петь свои солфеджи (упражнения пения). Окончив первый урок, она остановилась на середине залы и повторила одну музыкальную фразу, особенно понравившуюся ей. Она прислушалась радостно к той (как будто неожиданной для нее) прелести, с которой эти звуки переливаясь наполнили всю пустоту залы и медленно замерли, и ей вдруг стало весело. «Что об этом думать много и так хорошо», сказала она себе и стала взад и вперед ходить по зале, ступая не простыми шагами по звонкому паркету, но на всяком шагу переступая с каблучка (на ней были новые, любимые башмаки) на носок, и так же радостно, как и к звукам своего голоса прислушиваясь к этому мерному топоту каблучка и поскрипыванью носка. Проходя мимо зеркала, она заглянула в него. – «Вот она я!» как будто говорило выражение ее лица при виде себя. – «Ну, и хорошо. И никого мне не нужно».
Лакей хотел войти, чтобы убрать что то в зале, но она не пустила его, опять затворив за ним дверь, и продолжала свою прогулку. Она возвратилась в это утро опять к своему любимому состоянию любви к себе и восхищения перед собою. – «Что за прелесть эта Наташа!» сказала она опять про себя словами какого то третьего, собирательного, мужского лица. – «Хороша, голос, молода, и никому она не мешает, оставьте только ее в покое». Но сколько бы ни оставляли ее в покое, она уже не могла быть покойна и тотчас же почувствовала это.
В передней отворилась дверь подъезда, кто то спросил: дома ли? и послышались чьи то шаги. Наташа смотрелась в зеркало, но она не видала себя. Она слушала звуки в передней. Когда она увидала себя, лицо ее было бледно. Это был он. Она это верно знала, хотя чуть слышала звук его голоса из затворенных дверей.
Наташа, бледная и испуганная, вбежала в гостиную.
– Мама, Болконский приехал! – сказала она. – Мама, это ужасно, это несносно! – Я не хочу… мучиться! Что же мне делать?…
Еще графиня не успела ответить ей, как князь Андрей с тревожным и серьезным лицом вошел в гостиную. Как только он увидал Наташу, лицо его просияло. Он поцеловал руку графини и Наташи и сел подле дивана.
– Давно уже мы не имели удовольствия… – начала было графиня, но князь Андрей перебил ее, отвечая на ее вопрос и очевидно торопясь сказать то, что ему было нужно.
– Я не был у вас всё это время, потому что был у отца: мне нужно было переговорить с ним о весьма важном деле. Я вчера ночью только вернулся, – сказал он, взглянув на Наташу. – Мне нужно переговорить с вами, графиня, – прибавил он после минутного молчания.
Графиня, тяжело вздохнув, опустила глаза.
– Я к вашим услугам, – проговорила она.
Наташа знала, что ей надо уйти, но она не могла этого сделать: что то сжимало ей горло, и она неучтиво, прямо, открытыми глазами смотрела на князя Андрея.
«Сейчас? Сию минуту!… Нет, это не может быть!» думала она.
Он опять взглянул на нее, и этот взгляд убедил ее в том, что она не ошиблась. – Да, сейчас, сию минуту решалась ее судьба.
– Поди, Наташа, я позову тебя, – сказала графиня шопотом.
Наташа испуганными, умоляющими глазами взглянула на князя Андрея и на мать, и вышла.
– Я приехал, графиня, просить руки вашей дочери, – сказал князь Андрей. Лицо графини вспыхнуло, но она ничего не сказала.
– Ваше предложение… – степенно начала графиня. – Он молчал, глядя ей в глаза. – Ваше предложение… (она сконфузилась) нам приятно, и… я принимаю ваше предложение, я рада. И муж мой… я надеюсь… но от нее самой будет зависеть…
– Я скажу ей тогда, когда буду иметь ваше согласие… даете ли вы мне его? – сказал князь Андрей.
– Да, – сказала графиня и протянула ему руку и с смешанным чувством отчужденности и нежности прижалась губами к его лбу, когда он наклонился над ее рукой. Она желала любить его, как сына; но чувствовала, что он был чужой и страшный для нее человек. – Я уверена, что мой муж будет согласен, – сказала графиня, – но ваш батюшка…
– Мой отец, которому я сообщил свои планы, непременным условием согласия положил то, чтобы свадьба была не раньше года. И это то я хотел сообщить вам, – сказал князь Андрей.
– Правда, что Наташа еще молода, но так долго.
– Это не могло быть иначе, – со вздохом сказал князь Андрей.
– Я пошлю вам ее, – сказала графиня и вышла из комнаты.
– Господи, помилуй нас, – твердила она, отыскивая дочь. Соня сказала, что Наташа в спальне. Наташа сидела на своей кровати, бледная, с сухими глазами, смотрела на образа и, быстро крестясь, шептала что то. Увидав мать, она вскочила и бросилась к ней.
– Что? Мама?… Что?
– Поди, поди к нему. Он просит твоей руки, – сказала графиня холодно, как показалось Наташе… – Поди… поди, – проговорила мать с грустью и укоризной вслед убегавшей дочери, и тяжело вздохнула.
Наташа не помнила, как она вошла в гостиную. Войдя в дверь и увидав его, она остановилась. «Неужели этот чужой человек сделался теперь всё для меня?» спросила она себя и мгновенно ответила: «Да, всё: он один теперь дороже для меня всего на свете». Князь Андрей подошел к ней, опустив глаза.
– Я полюбил вас с той минуты, как увидал вас. Могу ли я надеяться?
Он взглянул на нее, и серьезная страстность выражения ее лица поразила его. Лицо ее говорило: «Зачем спрашивать? Зачем сомневаться в том, чего нельзя не знать? Зачем говорить, когда нельзя словами выразить того, что чувствуешь».
Она приблизилась к нему и остановилась. Он взял ее руку и поцеловал.
– Любите ли вы меня?
– Да, да, – как будто с досадой проговорила Наташа, громко вздохнула, другой раз, чаще и чаще, и зарыдала.
– Об чем? Что с вами?
– Ах, я так счастлива, – отвечала она, улыбнулась сквозь слезы, нагнулась ближе к нему, подумала секунду, как будто спрашивая себя, можно ли это, и поцеловала его.
Князь Андрей держал ее руки, смотрел ей в глаза, и не находил в своей душе прежней любви к ней. В душе его вдруг повернулось что то: не было прежней поэтической и таинственной прелести желания, а была жалость к ее женской и детской слабости, был страх перед ее преданностью и доверчивостью, тяжелое и вместе радостное сознание долга, навеки связавшего его с нею. Настоящее чувство, хотя и не было так светло и поэтично как прежнее, было серьезнее и сильнее.
– Сказала ли вам maman, что это не может быть раньше года? – сказал князь Андрей, продолжая глядеть в ее глаза. «Неужели это я, та девочка ребенок (все так говорили обо мне) думала Наташа, неужели я теперь с этой минуты жена , равная этого чужого, милого, умного человека, уважаемого даже отцом моим. Неужели это правда! неужели правда, что теперь уже нельзя шутить жизнию, теперь уж я большая, теперь уж лежит на мне ответственность за всякое мое дело и слово? Да, что он спросил у меня?»
– Нет, – отвечала она, но она не понимала того, что он спрашивал.
– Простите меня, – сказал князь Андрей, – но вы так молоды, а я уже так много испытал жизни. Мне страшно за вас. Вы не знаете себя.
Наташа с сосредоточенным вниманием слушала, стараясь понять смысл его слов и не понимала.
– Как ни тяжел мне будет этот год, отсрочивающий мое счастье, – продолжал князь Андрей, – в этот срок вы поверите себя. Я прошу вас через год сделать мое счастье; но вы свободны: помолвка наша останется тайной и, ежели вы убедились бы, что вы не любите меня, или полюбили бы… – сказал князь Андрей с неестественной улыбкой.
– Зачем вы это говорите? – перебила его Наташа. – Вы знаете, что с того самого дня, как вы в первый раз приехали в Отрадное, я полюбила вас, – сказала она, твердо уверенная, что она говорила правду.
– В год вы узнаете себя…
– Целый год! – вдруг сказала Наташа, теперь только поняв то, что свадьба отсрочена на год. – Да отчего ж год? Отчего ж год?… – Князь Андрей стал ей объяснять причины этой отсрочки. Наташа не слушала его.
– И нельзя иначе? – спросила она. Князь Андрей ничего не ответил, но в лице его выразилась невозможность изменить это решение.
– Это ужасно! Нет, это ужасно, ужасно! – вдруг заговорила Наташа и опять зарыдала. – Я умру, дожидаясь года: это нельзя, это ужасно. – Она взглянула в лицо своего жениха и увидала на нем выражение сострадания и недоумения.
– Нет, нет, я всё сделаю, – сказала она, вдруг остановив слезы, – я так счастлива! – Отец и мать вошли в комнату и благословили жениха и невесту.
С этого дня князь Андрей женихом стал ездить к Ростовым.


Обручения не было и никому не было объявлено о помолвке Болконского с Наташей; на этом настоял князь Андрей. Он говорил, что так как он причиной отсрочки, то он и должен нести всю тяжесть ее. Он говорил, что он навеки связал себя своим словом, но что он не хочет связывать Наташу и предоставляет ей полную свободу. Ежели она через полгода почувствует, что она не любит его, она будет в своем праве, ежели откажет ему. Само собою разумеется, что ни родители, ни Наташа не хотели слышать об этом; но князь Андрей настаивал на своем. Князь Андрей бывал каждый день у Ростовых, но не как жених обращался с Наташей: он говорил ей вы и целовал только ее руку. Между князем Андреем и Наташей после дня предложения установились совсем другие чем прежде, близкие, простые отношения. Они как будто до сих пор не знали друг друга. И он и она любили вспоминать о том, как они смотрели друг на друга, когда были еще ничем , теперь оба они чувствовали себя совсем другими существами: тогда притворными, теперь простыми и искренними. Сначала в семействе чувствовалась неловкость в обращении с князем Андреем; он казался человеком из чуждого мира, и Наташа долго приучала домашних к князю Андрею и с гордостью уверяла всех, что он только кажется таким особенным, а что он такой же, как и все, и что она его не боится и что никто не должен бояться его. После нескольких дней, в семействе к нему привыкли и не стесняясь вели при нем прежний образ жизни, в котором он принимал участие. Он про хозяйство умел говорить с графом и про наряды с графиней и Наташей, и про альбомы и канву с Соней. Иногда домашние Ростовы между собою и при князе Андрее удивлялись тому, как всё это случилось и как очевидны были предзнаменования этого: и приезд князя Андрея в Отрадное, и их приезд в Петербург, и сходство между Наташей и князем Андреем, которое заметила няня в первый приезд князя Андрея, и столкновение в 1805 м году между Андреем и Николаем, и еще много других предзнаменований того, что случилось, было замечено домашними.
В доме царствовала та поэтическая скука и молчаливость, которая всегда сопутствует присутствию жениха и невесты. Часто сидя вместе, все молчали. Иногда вставали и уходили, и жених с невестой, оставаясь одни, всё также молчали. Редко они говорили о будущей своей жизни. Князю Андрею страшно и совестно было говорить об этом. Наташа разделяла это чувство, как и все его чувства, которые она постоянно угадывала. Один раз Наташа стала расспрашивать про его сына. Князь Андрей покраснел, что с ним часто случалось теперь и что особенно любила Наташа, и сказал, что сын его не будет жить с ними.
– Отчего? – испуганно сказала Наташа.
– Я не могу отнять его у деда и потом…
– Как бы я его любила! – сказала Наташа, тотчас же угадав его мысль; но я знаю, вы хотите, чтобы не было предлогов обвинять вас и меня.
Старый граф иногда подходил к князю Андрею, целовал его, спрашивал у него совета на счет воспитания Пети или службы Николая. Старая графиня вздыхала, глядя на них. Соня боялась всякую минуту быть лишней и старалась находить предлоги оставлять их одних, когда им этого и не нужно было. Когда князь Андрей говорил (он очень хорошо рассказывал), Наташа с гордостью слушала его; когда она говорила, то со страхом и радостью замечала, что он внимательно и испытующе смотрит на нее. Она с недоумением спрашивала себя: «Что он ищет во мне? Чего то он добивается своим взглядом! Что, как нет во мне того, что он ищет этим взглядом?» Иногда она входила в свойственное ей безумно веселое расположение духа, и тогда она особенно любила слушать и смотреть, как князь Андрей смеялся. Он редко смеялся, но зато, когда он смеялся, то отдавался весь своему смеху, и всякий раз после этого смеха она чувствовала себя ближе к нему. Наташа была бы совершенно счастлива, ежели бы мысль о предстоящей и приближающейся разлуке не пугала ее, так как и он бледнел и холодел при одной мысли о том.
Накануне своего отъезда из Петербурга, князь Андрей привез с собой Пьера, со времени бала ни разу не бывшего у Ростовых. Пьер казался растерянным и смущенным. Он разговаривал с матерью. Наташа села с Соней у шахматного столика, приглашая этим к себе князя Андрея. Он подошел к ним.
– Вы ведь давно знаете Безухого? – спросил он. – Вы любите его?
– Да, он славный, но смешной очень.
И она, как всегда говоря о Пьере, стала рассказывать анекдоты о его рассеянности, анекдоты, которые даже выдумывали на него.
– Вы знаете, я поверил ему нашу тайну, – сказал князь Андрей. – Я знаю его с детства. Это золотое сердце. Я вас прошу, Натали, – сказал он вдруг серьезно; – я уеду, Бог знает, что может случиться. Вы можете разлю… Ну, знаю, что я не должен говорить об этом. Одно, – чтобы ни случилось с вами, когда меня не будет…
– Что ж случится?…
– Какое бы горе ни было, – продолжал князь Андрей, – я вас прошу, m lle Sophie, что бы ни случилось, обратитесь к нему одному за советом и помощью. Это самый рассеянный и смешной человек, но самое золотое сердце.
Ни отец и мать, ни Соня, ни сам князь Андрей не могли предвидеть того, как подействует на Наташу расставанье с ее женихом. Красная и взволнованная, с сухими глазами, она ходила этот день по дому, занимаясь самыми ничтожными делами, как будто не понимая того, что ожидает ее. Она не плакала и в ту минуту, как он, прощаясь, последний раз поцеловал ее руку. – Не уезжайте! – только проговорила она ему таким голосом, который заставил его задуматься о том, не нужно ли ему действительно остаться и который он долго помнил после этого. Когда он уехал, она тоже не плакала; но несколько дней она не плача сидела в своей комнате, не интересовалась ничем и только говорила иногда: – Ах, зачем он уехал!
Но через две недели после его отъезда, она так же неожиданно для окружающих ее, очнулась от своей нравственной болезни, стала такая же как прежде, но только с измененной нравственной физиогномией, как дети с другим лицом встают с постели после продолжительной болезни.


Здоровье и характер князя Николая Андреича Болконского, в этот последний год после отъезда сына, очень ослабели. Он сделался еще более раздражителен, чем прежде, и все вспышки его беспричинного гнева большей частью обрушивались на княжне Марье. Он как будто старательно изыскивал все больные места ее, чтобы как можно жесточе нравственно мучить ее. У княжны Марьи были две страсти и потому две радости: племянник Николушка и религия, и обе были любимыми темами нападений и насмешек князя. О чем бы ни заговорили, он сводил разговор на суеверия старых девок или на баловство и порчу детей. – «Тебе хочется его (Николеньку) сделать такой же старой девкой, как ты сама; напрасно: князю Андрею нужно сына, а не девку», говорил он. Или, обращаясь к mademoiselle Bourime, он спрашивал ее при княжне Марье, как ей нравятся наши попы и образа, и шутил…
Он беспрестанно больно оскорблял княжну Марью, но дочь даже не делала усилий над собой, чтобы прощать его. Разве мог он быть виноват перед нею, и разве мог отец ее, который, она всё таки знала это, любил ее, быть несправедливым? Да и что такое справедливость? Княжна никогда не думала об этом гордом слове: «справедливость». Все сложные законы человечества сосредоточивались для нее в одном простом и ясном законе – в законе любви и самоотвержения, преподанном нам Тем, Который с любовью страдал за человечество, когда сам он – Бог. Что ей было за дело до справедливости или несправедливости других людей? Ей надо было самой страдать и любить, и это она делала.
Зимой в Лысые Горы приезжал князь Андрей, был весел, кроток и нежен, каким его давно не видала княжна Марья. Она предчувствовала, что с ним что то случилось, но он не сказал ничего княжне Марье о своей любви. Перед отъездом князь Андрей долго беседовал о чем то с отцом и княжна Марья заметила, что перед отъездом оба были недовольны друг другом.
Вскоре после отъезда князя Андрея, княжна Марья писала из Лысых Гор в Петербург своему другу Жюли Карагиной, которую княжна Марья мечтала, как мечтают всегда девушки, выдать за своего брата, и которая в это время была в трауре по случаю смерти своего брата, убитого в Турции.
«Горести, видно, общий удел наш, милый и нежный друг Julieie».
«Ваша потеря так ужасна, что я иначе не могу себе объяснить ее, как особенную милость Бога, Который хочет испытать – любя вас – вас и вашу превосходную мать. Ах, мой друг, религия, и только одна религия, может нас, уже не говорю утешить, но избавить от отчаяния; одна религия может объяснить нам то, чего без ее помощи не может понять человек: для чего, зачем существа добрые, возвышенные, умеющие находить счастие в жизни, никому не только не вредящие, но необходимые для счастия других – призываются к Богу, а остаются жить злые, бесполезные, вредные, или такие, которые в тягость себе и другим. Первая смерть, которую я видела и которую никогда не забуду – смерть моей милой невестки, произвела на меня такое впечатление. Точно так же как вы спрашиваете судьбу, для чего было умирать вашему прекрасному брату, точно так же спрашивала я, для чего было умирать этому ангелу Лизе, которая не только не сделала какого нибудь зла человеку, но никогда кроме добрых мыслей не имела в своей душе. И что ж, мой друг, вот прошло с тех пор пять лет, и я, с своим ничтожным умом, уже начинаю ясно понимать, для чего ей нужно было умереть, и каким образом эта смерть была только выражением бесконечной благости Творца, все действия Которого, хотя мы их большею частью не понимаем, суть только проявления Его бесконечной любви к Своему творению. Может быть, я часто думаю, она была слишком ангельски невинна для того, чтобы иметь силу перенести все обязанности матери. Она была безупречна, как молодая жена; может быть, она не могла бы быть такою матерью. Теперь, мало того, что она оставила нам, и в особенности князю Андрею, самое чистое сожаление и воспоминание, она там вероятно получит то место, которого я не смею надеяться для себя. Но, не говоря уже о ней одной, эта ранняя и страшная смерть имела самое благотворное влияние, несмотря на всю печаль, на меня и на брата. Тогда, в минуту потери, эти мысли не могли притти мне; тогда я с ужасом отогнала бы их, но теперь это так ясно и несомненно. Пишу всё это вам, мой друг, только для того, чтобы убедить вас в евангельской истине, сделавшейся для меня жизненным правилом: ни один волос с головы не упадет без Его воли. А воля Его руководствуется только одною беспредельною любовью к нам, и потому всё, что ни случается с нами, всё для нашего блага. Вы спрашиваете, проведем ли мы следующую зиму в Москве? Несмотря на всё желание вас видеть, не думаю и не желаю этого. И вы удивитесь, что причиною тому Буонапарте. И вот почему: здоровье отца моего заметно слабеет: он не может переносить противоречий и делается раздражителен. Раздражительность эта, как вы знаете, обращена преимущественно на политические дела. Он не может перенести мысли о том, что Буонапарте ведет дело как с равными, со всеми государями Европы и в особенности с нашим, внуком Великой Екатерины! Как вы знаете, я совершенно равнодушна к политическим делам, но из слов моего отца и разговоров его с Михаилом Ивановичем, я знаю всё, что делается в мире, и в особенности все почести, воздаваемые Буонапарте, которого, как кажется, еще только в Лысых Горах на всем земном шаре не признают ни великим человеком, ни еще менее французским императором. И мой отец не может переносить этого. Мне кажется, что мой отец, преимущественно вследствие своего взгляда на политические дела и предвидя столкновения, которые у него будут, вследствие его манеры, не стесняясь ни с кем, высказывать свои мнения, неохотно говорит о поездке в Москву. Всё, что он выиграет от лечения, он потеряет вследствие споров о Буонапарте, которые неминуемы. Во всяком случае это решится очень скоро. Семейная жизнь наша идет по старому, за исключением присутствия брата Андрея. Он, как я уже писала вам, очень изменился последнее время. После его горя, он теперь только, в нынешнем году, совершенно нравственно ожил. Он стал таким, каким я его знала ребенком: добрым, нежным, с тем золотым сердцем, которому я не знаю равного. Он понял, как мне кажется, что жизнь для него не кончена. Но вместе с этой нравственной переменой, он физически очень ослабел. Он стал худее чем прежде, нервнее. Я боюсь за него и рада, что он предпринял эту поездку за границу, которую доктора уже давно предписывали ему. Я надеюсь, что это поправит его. Вы мне пишете, что в Петербурге о нем говорят, как об одном из самых деятельных, образованных и умных молодых людей. Простите за самолюбие родства – я никогда в этом не сомневалась. Нельзя счесть добро, которое он здесь сделал всем, начиная с своих мужиков и до дворян. Приехав в Петербург, он взял только то, что ему следовало. Удивляюсь, каким образом вообще доходят слухи из Петербурга в Москву и особенно такие неверные, как тот, о котором вы мне пишете, – слух о мнимой женитьбе брата на маленькой Ростовой. Я не думаю, чтобы Андрей когда нибудь женился на ком бы то ни было и в особенности на ней. И вот почему: во первых я знаю, что хотя он и редко говорит о покойной жене, но печаль этой потери слишком глубоко вкоренилась в его сердце, чтобы когда нибудь он решился дать ей преемницу и мачеху нашему маленькому ангелу. Во вторых потому, что, сколько я знаю, эта девушка не из того разряда женщин, которые могут нравиться князю Андрею. Не думаю, чтобы князь Андрей выбрал ее своею женою, и откровенно скажу: я не желаю этого. Но я заболталась, кончаю свой второй листок. Прощайте, мой милый друг; да сохранит вас Бог под Своим святым и могучим покровом. Моя милая подруга, mademoiselle Bourienne, целует вас.
Мари».


В середине лета, княжна Марья получила неожиданное письмо от князя Андрея из Швейцарии, в котором он сообщал ей странную и неожиданную новость. Князь Андрей объявлял о своей помолвке с Ростовой. Всё письмо его дышало любовной восторженностью к своей невесте и нежной дружбой и доверием к сестре. Он писал, что никогда не любил так, как любит теперь, и что теперь только понял и узнал жизнь; он просил сестру простить его за то, что в свой приезд в Лысые Горы он ничего не сказал ей об этом решении, хотя и говорил об этом с отцом. Он не сказал ей этого потому, что княжна Марья стала бы просить отца дать свое согласие, и не достигнув бы цели, раздражила бы отца, и на себе бы понесла всю тяжесть его неудовольствия. Впрочем, писал он, тогда еще дело не было так окончательно решено, как теперь. «Тогда отец назначил мне срок, год, и вот уже шесть месяцев, половина прошло из назначенного срока, и я остаюсь более, чем когда нибудь тверд в своем решении. Ежели бы доктора не задерживали меня здесь, на водах, я бы сам был в России, но теперь возвращение мое я должен отложить еще на три месяца. Ты знаешь меня и мои отношения с отцом. Мне ничего от него не нужно, я был и буду всегда независим, но сделать противное его воле, заслужить его гнев, когда может быть так недолго осталось ему быть с нами, разрушило бы наполовину мое счастие. Я пишу теперь ему письмо о том же и прошу тебя, выбрав добрую минуту, передать ему письмо и известить меня о том, как он смотрит на всё это и есть ли надежда на то, чтобы он согласился сократить срок на три месяца».
После долгих колебаний, сомнений и молитв, княжна Марья передала письмо отцу. На другой день старый князь сказал ей спокойно:
– Напиши брату, чтоб подождал, пока умру… Не долго – скоро развяжу…
Княжна хотела возразить что то, но отец не допустил ее, и стал всё более и более возвышать голос.
– Женись, женись, голубчик… Родство хорошее!… Умные люди, а? Богатые, а? Да. Хороша мачеха у Николушки будет! Напиши ты ему, что пускай женится хоть завтра. Мачеха Николушки будет – она, а я на Бурьенке женюсь!… Ха, ха, ха, и ему чтоб без мачехи не быть! Только одно, в моем доме больше баб не нужно; пускай женится, сам по себе живет. Может, и ты к нему переедешь? – обратился он к княжне Марье: – с Богом, по морозцу, по морозцу… по морозцу!…
После этой вспышки, князь не говорил больше ни разу об этом деле. Но сдержанная досада за малодушие сына выразилась в отношениях отца с дочерью. К прежним предлогам насмешек прибавился еще новый – разговор о мачехе и любезности к m lle Bourienne.
– Отчего же мне на ней не жениться? – говорил он дочери. – Славная княгиня будет! – И в последнее время, к недоуменью и удивлению своему, княжна Марья стала замечать, что отец ее действительно начинал больше и больше приближать к себе француженку. Княжна Марья написала князю Андрею о том, как отец принял его письмо; но утешала брата, подавая надежду примирить отца с этою мыслью.
Николушка и его воспитание, Andre и религия были утешениями и радостями княжны Марьи; но кроме того, так как каждому человеку нужны свои личные надежды, у княжны Марьи была в самой глубокой тайне ее души скрытая мечта и надежда, доставлявшая ей главное утешение в ее жизни. Утешительную эту мечту и надежду дали ей божьи люди – юродивые и странники, посещавшие ее тайно от князя. Чем больше жила княжна Марья, чем больше испытывала она жизнь и наблюдала ее, тем более удивляла ее близорукость людей, ищущих здесь на земле наслаждений и счастия; трудящихся, страдающих, борющихся и делающих зло друг другу, для достижения этого невозможного, призрачного и порочного счастия. «Князь Андрей любил жену, она умерла, ему мало этого, он хочет связать свое счастие с другой женщиной. Отец не хочет этого, потому что желает для Андрея более знатного и богатого супружества. И все они борются и страдают, и мучают, и портят свою душу, свою вечную душу, для достижения благ, которым срок есть мгновенье. Мало того, что мы сами знаем это, – Христос, сын Бога сошел на землю и сказал нам, что эта жизнь есть мгновенная жизнь, испытание, а мы всё держимся за нее и думаем в ней найти счастье. Как никто не понял этого? – думала княжна Марья. Никто кроме этих презренных божьих людей, которые с сумками за плечами приходят ко мне с заднего крыльца, боясь попасться на глаза князю, и не для того, чтобы не пострадать от него, а для того, чтобы его не ввести в грех. Оставить семью, родину, все заботы о мирских благах для того, чтобы не прилепляясь ни к чему, ходить в посконном рубище, под чужим именем с места на место, не делая вреда людям, и молясь за них, молясь и за тех, которые гонят, и за тех, которые покровительствуют: выше этой истины и жизни нет истины и жизни!»
Была одна странница, Федосьюшка, 50 ти летняя, маленькая, тихенькая, рябая женщина, ходившая уже более 30 ти лет босиком и в веригах. Ее особенно любила княжна Марья. Однажды, когда в темной комнате, при свете одной лампадки, Федосьюшка рассказывала о своей жизни, – княжне Марье вдруг с такой силой пришла мысль о том, что Федосьюшка одна нашла верный путь жизни, что она решилась сама пойти странствовать. Когда Федосьюшка пошла спать, княжна Марья долго думала над этим и наконец решила, что как ни странно это было – ей надо было итти странствовать. Она поверила свое намерение только одному духовнику монаху, отцу Акинфию, и духовник одобрил ее намерение. Под предлогом подарка странницам, княжна Марья припасла себе полное одеяние странницы: рубашку, лапти, кафтан и черный платок. Часто подходя к заветному комоду, княжна Марья останавливалась в нерешительности о том, не наступило ли уже время для приведения в исполнение ее намерения.
Часто слушая рассказы странниц, она возбуждалась их простыми, для них механическими, а для нее полными глубокого смысла речами, так что она была несколько раз готова бросить всё и бежать из дому. В воображении своем она уже видела себя с Федосьюшкой в грубом рубище, шагающей с палочкой и котомочкой по пыльной дороге, направляя свое странствие без зависти, без любви человеческой, без желаний от угодников к угодникам, и в конце концов, туда, где нет ни печали, ни воздыхания, а вечная радость и блаженство.
«Приду к одному месту, помолюсь; не успею привыкнуть, полюбить – пойду дальше. И буду итти до тех пор, пока ноги подкосятся, и лягу и умру где нибудь, и приду наконец в ту вечную, тихую пристань, где нет ни печали, ни воздыхания!…» думала княжна Марья.
Но потом, увидав отца и особенно маленького Коко, она ослабевала в своем намерении, потихоньку плакала и чувствовала, что она грешница: любила отца и племянника больше, чем Бога.



Библейское предание говорит, что отсутствие труда – праздность была условием блаженства первого человека до его падения. Любовь к праздности осталась та же и в падшем человеке, но проклятие всё тяготеет над человеком, и не только потому, что мы в поте лица должны снискивать хлеб свой, но потому, что по нравственным свойствам своим мы не можем быть праздны и спокойны. Тайный голос говорит, что мы должны быть виновны за то, что праздны. Ежели бы мог человек найти состояние, в котором он, будучи праздным, чувствовал бы себя полезным и исполняющим свой долг, он бы нашел одну сторону первобытного блаженства. И таким состоянием обязательной и безупречной праздности пользуется целое сословие – сословие военное. В этой то обязательной и безупречной праздности состояла и будет состоять главная привлекательность военной службы.
Николай Ростов испытывал вполне это блаженство, после 1807 года продолжая служить в Павлоградском полку, в котором он уже командовал эскадроном, принятым от Денисова.
Ростов сделался загрубелым, добрым малым, которого московские знакомые нашли бы несколько mauvais genre [дурного тона], но который был любим и уважаем товарищами, подчиненными и начальством и который был доволен своей жизнью. В последнее время, в 1809 году, он чаще в письмах из дому находил сетования матери на то, что дела расстраиваются хуже и хуже, и что пора бы ему приехать домой, обрадовать и успокоить стариков родителей.
Читая эти письма, Николай испытывал страх, что хотят вывести его из той среды, в которой он, оградив себя от всей житейской путаницы, жил так тихо и спокойно. Он чувствовал, что рано или поздно придется опять вступить в тот омут жизни с расстройствами и поправлениями дел, с учетами управляющих, ссорами, интригами, с связями, с обществом, с любовью Сони и обещанием ей. Всё это было страшно трудно, запутано, и он отвечал на письма матери, холодными классическими письмами, начинавшимися: Ma chere maman [Моя милая матушка] и кончавшимися: votre obeissant fils, [Ваш послушный сын,] умалчивая о том, когда он намерен приехать. В 1810 году он получил письма родных, в которых извещали его о помолвке Наташи с Болконским и о том, что свадьба будет через год, потому что старый князь не согласен. Это письмо огорчило, оскорбило Николая. Во первых, ему жалко было потерять из дома Наташу, которую он любил больше всех из семьи; во вторых, он с своей гусарской точки зрения жалел о том, что его не было при этом, потому что он бы показал этому Болконскому, что совсем не такая большая честь родство с ним и что, ежели он любит Наташу, то может обойтись и без разрешения сумасбродного отца. Минуту он колебался не попроситься ли в отпуск, чтоб увидать Наташу невестой, но тут подошли маневры, пришли соображения о Соне, о путанице, и Николай опять отложил. Но весной того же года он получил письмо матери, писавшей тайно от графа, и письмо это убедило его ехать. Она писала, что ежели Николай не приедет и не возьмется за дела, то всё именье пойдет с молотка и все пойдут по миру. Граф так слаб, так вверился Митеньке, и так добр, и так все его обманывают, что всё идет хуже и хуже. «Ради Бога, умоляю тебя, приезжай сейчас же, ежели ты не хочешь сделать меня и всё твое семейство несчастными», писала графиня.
Письмо это подействовало на Николая. У него был тот здравый смысл посредственности, который показывал ему, что было должно.
Теперь должно было ехать, если не в отставку, то в отпуск. Почему надо было ехать, он не знал; но выспавшись после обеда, он велел оседлать серого Марса, давно не езженного и страшно злого жеребца, и вернувшись на взмыленном жеребце домой, объявил Лаврушке (лакей Денисова остался у Ростова) и пришедшим вечером товарищам, что подает в отпуск и едет домой. Как ни трудно и странно было ему думать, что он уедет и не узнает из штаба (что ему особенно интересно было), произведен ли он будет в ротмистры, или получит Анну за последние маневры; как ни странно было думать, что он так и уедет, не продав графу Голуховскому тройку саврасых, которых польский граф торговал у него, и которых Ростов на пари бил, что продаст за 2 тысячи, как ни непонятно казалось, что без него будет тот бал, который гусары должны были дать панне Пшаздецкой в пику уланам, дававшим бал своей панне Боржозовской, – он знал, что надо ехать из этого ясного, хорошего мира куда то туда, где всё было вздор и путаница.
Через неделю вышел отпуск. Гусары товарищи не только по полку, но и по бригаде, дали обед Ростову, стоивший с головы по 15 руб. подписки, – играли две музыки, пели два хора песенников; Ростов плясал трепака с майором Басовым; пьяные офицеры качали, обнимали и уронили Ростова; солдаты третьего эскадрона еще раз качали его, и кричали ура! Потом Ростова положили в сани и проводили до первой станции.
До половины дороги, как это всегда бывает, от Кременчуга до Киева, все мысли Ростова были еще назади – в эскадроне; но перевалившись за половину, он уже начал забывать тройку саврасых, своего вахмистра Дожойвейку, и беспокойно начал спрашивать себя о том, что и как он найдет в Отрадном. Чем ближе он подъезжал, тем сильнее, гораздо сильнее (как будто нравственное чувство было подчинено тому же закону скорости падения тел в квадратах расстояний), он думал о своем доме; на последней перед Отрадным станции, дал ямщику три рубля на водку, и как мальчик задыхаясь вбежал на крыльцо дома.