Викторианская эпоха

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Периоды английской истории
Тюдоровский период

(1485—1558)

Елизаветинская эпоха

(1558—1603)

Яковианская эпоха

(1603—1625)

Каролинская эпоха

(1625—1642)

Гражданские войны, республика и Протекторат

(1642—1660)

Реставрация Стюартов и Славная революция

(1660—1688)

Образование Великобритании

(1688—1714)

Георгианская эпоха

(1714—1811)

Регентство

(1811—1830)

Викторианская эпоха

(1837—1901)

Эдвардианская эпоха

(1901—1910)

Первая мировая война

(1914—1918)

Межвоенный период

(1918—1939)

Вторая мировая война

(1939—1945)

Викториа́нская эпо́ха (18371901) — период правления Виктории, королевы Британской империи.

Викторианский период в истории Англии можно считать одним из самых значимых и важных. Несмотря на значительную протяжённость во времени, эту эпоху нельзя представлять себе как что-то однородное, поскольку она характеризуется быстрыми переменами во многих сферах человеческой жизни. Это были технологические, демографические сдвиги, изменение мировосприятия людей, изменения в политической и социальной системе. Один из английских историков отмечал, что «такие быстрые и постоянные перемены в сфере экономической и духовной жизни» были возможны потому, что «в этот период не было ни значительной войны, ни боязни катастрофы извне, в течение всего периода существовал интерес к религиозным вопросам, и происходило быстрое развитие научной мысли и самодисциплинирования человеческой личности»[1].

Отличительной чертой этой эпохи является отсутствие масштабных войн, что позволило стране интенсивно развиваться — в частности в сфере развития инфраструктуры, строительства железных дорог. В области экономики в этот период продолжались промышленная революция и развитие капитализма. Для социального облика эпохи характерен строгий моральный кодекс (джентльменство), закрепивший консервативные ценности и классовые различия. В области внешней политики продолжалась колониальная экспансия Британии в Азии («Большая Игра») и Африке («драка за Африку»).





Исторический обзор эпохи

Виктория наследовала престол после смерти своего дяди, бездетного Вильгельма IV, 20 июня 1837 года. Вигийский кабинет лорда Мельбурна, который королева застала при своём воцарении, опирался в нижней палате на смешанное большинство, только отчасти состоявшее из старых вигов. В состав его входили, кроме того, радикалы, стремившиеся к расширению избирательного права и к краткосрочным парламентам, а также ирландская партия, руководимая О’Коннелем. Противники министерства, тори, были воодушевлены твёрдой решимостью противодействовать всякому дальнейшему торжеству демократического принципа. Новые выборы, назначенные вследствие перемены монарха, усилили консервативную партию. Большие города Англии, Шотландии и Ирландии голосовали преимущественно в пользу либеральных и радикальных фракций, но английские графства большей частью избрали противников министерства.

Между тем политика прежних лет создала для правительства значительные затруднения. В частности, в Канаде нарастало противостояние между метрополией и местным парламентом. Министерство получило разрешение приостановить действие канадской конституции и отправило в Канаду графа Дергама. Дергам действовал энергично и искусно, но оппозиция обвинила его в превышении должностных обязанностей, вследствие чего он был вынужден подать в отставку.

Авторитет Лондона был также слаб и в Ирландии. Утверждения ирландского десятинного билля министерство могло добиться не иначе, как после совершенного устранения аппроприационного параграфа.

Чартизм

В то время радикалы образовали крайнюю фракцию, которая разработала «Народную хартию» — петицию парламенту, где требовала всеобщего избирательного права, тайной подачи голосов, ежегодно возобновляемых парламентов и т. п. Начиная с осени 1838 года чартисты подняли сильную агитацию на сходках, собирали подписи для петиций и созвали в начале 1839 года так называемый национальный конвент в Лондоне, ища себе сторонников среди рабочего населения фабричных городов. Восстание, поднятое летом 1839 года, было подавлено; главные лидеры чартистов были отданы под суд и отправлены в ссылку. Чартизм добился уменьшения рабочего дня.

Внешняя и внутренняя политика

Весной 1839 года англичане успешно воевали с Афганистаном, который с этого времени стал как бы передовым прикрытием их ост-индских владений и предметом ревнивой опеки со стороны Англии.

В мае того же года разразился министерский кризис, непосредственным поводом к которому послужили дела острова Ямайки. Несогласия между метрополией, уничтожившей в 1834 году невольничество негров, и интересами плантаторов на острове угрожали привести к такому же разрыву, как в Канаде. Министерство предложило приостановить на несколько лет действие местной конституции. Этому воспротивились как тори, так и радикалы, и предложение министерства было принято большинством всего 5 голосов. Оно подало в отставку, но снова приняло на себя ведение дел, когда попытки Веллингтона и Пиля составить новый кабинет окончились неудачей — между прочим, вследствие того, что Пиль требовал замены статс-дам и фрейлин королевы, принадлежавших к вигским семействам, другими, из лагеря тори, а королева не хотела на это согласиться (в английской конституционной истории этот вопрос известен под именем «Спальный вопрос» англ. Bedchamber question). Парламентская сессия 1840 года была открыта торжественным извещением о предстоящем браке королевы Виктории с принцем Альбертом Саксен-Кобург-Готским; бракосочетание состоялось 10 февраля.

15 июля 1840 года представители Англии, России, Австрии и Пруссии заключили договор, имевший целью положить конец раздорам между Портой и египетским пашой. Мехмед-Али отверг решение конференции, рассчитывая на помощь Франции, оскорблённой отстранением от участия в таком важном деле; но этот расчёт не оправдался. Английская эскадра, подкреплённая турецкими и австрийскими военными силами, произвела в сентябре высадку в Сирии и положила здесь конец египетскому владычеству.

Торжество внешней политики нисколько не упрочило положения министерства; это обнаружилось во время парламентской сессии, открывшейся в январе 1841 года. Правительство терпело одно поражение за другим. Уже в 1838 году в Манчестере образовалась под предводительством Ричарда Кобдена, так называемая лига против хлебного закона, поставившая себе задачей отмену существующей покровительственной системы и, главным образом, пошлин на привозный хлеб. Встреченная с яростью аристократией и землевладельцами, извлекавшими громадные выгоды из высокого тарифа, лига требовала свободного ввоза всех предметов продовольствия как единственного средства поднять упавшие государственные доходы, улучшить положение рабочих классов и облегчить конкуренцию с другими государствами. Отчасти под давлением финансовых затруднений, отчасти в надежде найти поддержку в противниках хлебной пошлины, министерство возвестило о своём намерении приступить к пересмотру хлебных законов. Вслед за этим по вопросу о налоге на сахар оно было побито большинством 317 голосов против 281. Министерство распустило парламент (23 июня).

Консервативная партия, превосходно организованная и руководимая Пилем, одержала победу, и когда в новом парламенте министерский проект адреса был отклонен сильным большинством, министры подали в отставку. 1 сентября 1841 года образовался новый кабинет. Во главе его стоял Пиль, а главными членами были герцоги Веллингтон и Букингам, лорды Линдгерст, Стэнли, Абердин и сэр Джeмс Грэгам. И раньше уже, по вопросу об эмансипации католиков, показавший некоторую чуткость к требованиям времени Пиль в феврале 1842 года выступил в нижней палате с предложением понизить ввозную пошлину на хлеб (с 35 шиллингов на 20) и принять принцип постепенно понижающихся тарифных норм. Все контрпроекты безусловных сторонников свободной торговли и протекционистов были отвергнуты, и предложение Пиля было принято, равно как и другие финансовые меры, направленные к покрытию дефицита (введение подоходного налога, уменьшение косвенных налогов и т. п.). В это время снова заявили о себе чартисты, внеся в парламент исполинскую по числу подписей петицию с изложением своих требований. Они нашли сильную опору в лице фабричных рабочих, чьё недовольство подпитывалось кризисом в торговле, затишьем в промышленном производстве и высокими ценами на основные товары. Несогласие с Северо-Американскими Штатами из-за границ было улажено конвенцией 9 августа 1842 года. Натянутость отношений к Франции, вызванная договором 1840 года, всё ещё оставалась; отголоском её был отказ французского правительства подписать заключённую великими державами конвенцию об уничтожении торговли невольниками и о праве обыска подозрительных кораблей (англ. droit de visite).

Старые раздоры с Китаем из-за торговли опиумом привели ещё в 1840 году к открытой войне. В 1842 году эта война приняла благоприятный для англичан оборот. Они поднялись вверх по Янтсекиангу до Нанкина и продиктовали китайцам мир. Англичанам был уступлен остров Гонконг; для торговых сношений были открыты 4 новые гавани.

В Афганистане быстрый успех 1839 года ослепил англичан; они считали себя хозяевами страны и были застигнуты врасплох восстанием афганцев, неожиданно вспыхнувшим в ноябре 1841 года. Доверившись коварному врагу, англичане выговорили себе свободный выход из страны, но на обратном походе в Индию потерпели страшные потери от климата, лишений и фанатизма жителей. Вице-король, лорд Элленборо, решился отомстить афганцам и летом 1842 года отправил против них новые войска. Афганцы были разбиты, города их разрушены, оставшиеся в живых английские пленные освобождены. Опустошительный характер похода вызвал резкое порицание со стороны оппозиции в палате общин. 1843 год прошёл тревожно.

Католическое направление некоторой части англиканского духовенства (см. Пьюзеизм) все более и более разрасталось. В Шотландии произошёл разрыв между государственной церковью и пресвитерианским толком нонинтрузионистов. Главные затруднения предстояли правительству в Ирландии. С самого вступления в должность торийского министерства Даниэль О’Коннель возобновил свою агитацию в пользу расторжения унии между Ирландией и Англией (англ. Repeal). Он собирал теперь сходки в 100 000 человек; можно было ожидать вооружённого столкновения. Против О’Коннеля и многих его сторонников было возбуждено уголовное преследование. Судебное разбирательство несколько раз откладывалось, но в конце концов агитатор был признан виновным. Палата лордов кассировала приговор вследствие формальных нарушений закона; правительство отказалось от дальнейшего преследования, но агитация уже не достигала прежней силы.

В сессии 1844 года на первый план выдвинулся опять вопрос о хлебных законах. Предложение Кобдена относительно полной отмены хлебной пошлины было отвергнуто нижней палатой большинством 234 голоса против 133; но уже при обсуждении фабричного билля, когда известному филантропу лорду Ашлею (позднее граф Шефтсбери) удалось провести предложение о сокращении рабочего дня до 10 часов, стало ясно, что правительство не располагает больше прежним прочным большинством.

Главнейшей финансовой мерой в 1844 году был банковый билль Пиля, давший английскому банку новую организацию.

В том же году произошла важная перемена в высшей администрации Ост-Индии. В декабре 1843 года лорд Элленборо предпринял победоносный поход против округа Гвалиор в Северном Индостане (ещё раньше, в 1843 году, был покорен Синд). Но именно эта воинственная политика вице-короля в связи с беспорядками и подкупами в гражданском управлении, вызвали вмешательство дирекции Ост-Индской компании. Пользуясь предоставленным ей законом правом, она сменила лорда Элленборо и назначила на его место лорда Гардинга. В 1845 году завершился внутренний распад прежних партий.

Все совершенное Пилем в сессии этого года было достигнуто им при помощи его прежних политических противников. Он предложил увеличить средства на содержание католической семинарии в Майнуте, которая, будучи единственным государственным учреждением этого рода в Ирландии, представляла плачевный контраст с роскошной обстановкой школ англиканской церкви. Это предложение вызвало сильнейшую оппозицию на министерских скамьях, рельефно обрисовавшую все бессердечие староторийского и англиканского правоверия. Когда 18 апреля билль был допущен ко второму чтению, прежнее министерское большинство уже не существовало. Пиль приобрел поддержку 163 вигов и радикалов. Церковная агитация получила новую пищу, когда министры выступили с предложением учредить три высшие светские коллегии для католиков, без права вмешательства государства или церкви в религиозное преподавание.

Из-за этой меры Гладстон, тогда ещё строгий церковник, вышел из кабинета; когда она была внесена в парламент, англиканские высокоцерковники, фанатики католицизма и О’Коннель одинаково разразились проклятиями против безбожного проекта. Тем не менее, билль был принят громадным большинством. Ещё резче это измененное положение партий обозначилось в экономических вопросах. Результаты последнего финансового года оказались благоприятными и показали значительный прирост подоходного налога. Пиль ходатайствовал о продолжении этого налога ещё на три года, предполагая, вместе с тем, допустить новое понижение таможенных сборов и совершенное уничтожение вывозных пошлин. Предложения его вызвали неудовольствие тори и землевладельцев, но встретили горячую поддержку в прежней оппозиции и были приняты при её помощи.

Тем временем в Ирландии неожиданно разразился страшный голод вследствие неурожая на картофель, составлявший почти единственную пищу беднейших классов населения. Народ умирал и десятками тысяч искал спасения в эмиграции. Благодаря этому агитация против хлебных законов достигла высшей степени напряжения. Предводители старых вигов открыто и бесповоротно примкнули к движению, которое до тех пор находилось в руках Кобдена и его партии. 10 декабря министерство подало в отставку; но лорд Джон Россель, которому поручено было составить новый кабинет, встретил не меньше затруднений, чем Пиль, и возвратил королеве свои полномочия.

Пиль преобразовал кабинет, в который вновь вступил Гладстон. Вслед за тем предложена была Пилем постепенная отмена хлебных законов. Часть старой торийской партии последовала за Пилем в лагерь свободной торговли, но главная масса ториев подняла яростную агитацию против своего прежнего вожака. 28 марта 1846 года второе чтение хлебного билля было принято большинством 88 голосов; все изменения, отчасти предложенные протекционистами, отчасти клонившиеся к немедленной отмене всех хлебных пошлин, были отвергнуты. Билль прошёл и в верхней палате благодаря влиянию Веллингтона.

Несмотря, однако, на этот успех и громадную популярность, приобретенную Пилем проведением своей великой экономической реформы, личное положение его становилось все более затруднительным. В борьбе против ядовитых нападок протекционистов — в особенности Дизраэли, который вместе с Бентинком принял на себя предводительство над старыми тори, Пиль, разумеется, не мог рассчитывать на защиту своих долголетних противников. Ближайшим поводом к его падению послужил вопрос о чрезвычайных мерах по отношению к Ирландии, разрешённый отрицательно коалицией вигов, радикалов и ирландских депутатов. Внешние дела в момент удаления торийского министерства находились в весьма благоприятном положении. Прежние натянутые отношения с Францией мало-помалу уступили место дружественному сближению. С Северной Америкой произошли было разногласия вследствие обоюдных притязаний на область Орегона, но они были мирно улажены.

В июне 1846 года сикхи произвели набег на британские владения в Индии, но были разбиты.

3 июля 1846 года образовалось новое вигийское министерство под главенством лорда Джона Росселя; самым влиятельным членом его был министр иностранных дел лорд Пальмерстон. Оно могло рассчитывать на большинство только при условии поддержки со стороны Пиля. Открывшийся в январе 1847 года парламент одобрил целый ряд мер, принятых с целью помочь бедствиям Ирландии. Около того же времени умер О’Коннель, на пути в Рим, и в нём национальная партия Ирландии потеряла свою главную опору.

Вопрос об испанских браках привёл к охлаждению между лондонским и парижским кабинетами. Пользуясь этим, восточные державы порешили присоединение Кракова к Австрии, оставив без внимания запоздалые протесты английского министра иностранных дел.

На общих выборах 1847 года протекционисты остались в меньшинстве; пилиты составили влиятельную среднюю партию; соединённые виги, либералы и радикалы образовали большинство 30 голосов. Чартисты нашли себе представителя в талантливом адвокате О’Конноре. Внутри страны положение дел было безотрадно. Размножившиеся преступления в Ирландии потребовали особого репрессивного закона. В английских фабричных округах нужда и безработица тоже приняли ужасающие размеры; банкротства следовали одно за другим. Недобор в государственных доходах вследствие общего застоя в делах и невозможности сокращения расходов заставил министерство предложить закон о повышении подоходного налога ещё на 2 процента. Но увеличение этого непопулярного налога вызвало такую бурю в самом парламенте и вне его, что в конце февраля 1848 года предложенная мера была взята назад.

Революции в Европе

В это время вспыхнула февральская революция. Ввиду материальной нужды в Ирландии можно было ожидать, что революция, потрясшая весь материк, не замедлит перекинуться и туда; не безопасно было, по-видимому, и положение самой Англии.

В первых числах марта в Глазго, Манчестере и других городах вспыхнули беспорядки, которые быстро были подавлены. В то же время пришли в движение чартисты, а в Ирландии поднялась сильная агитация в пользу немедленного отделения от Англии. В Лондоне, Бирмингеме, Шеффилде и других местах чартисты собирали многолюдные сходки с нескрываемой республиканской тенденцией и завязали сношения с ирландскими агитаторами. Петиция чартистов 10 апреля громадной толпой была отнесена в парламент. Новый закон об охране престола и правительства дал министрам возможность приступить к решительным мерам против ирландского движения. В Дублине было объявлено осадное положение; обе палаты почти единогласно приняли предложение министерства о приостановке Habeas Corpus в Ирландии. Когда Смит О’Бриен сделал попытку к открытому восстанию, повлекшую за собой вооружённое столкновение, дело было выиграно правительством. Главные вожаки были приговорены к смертной казни, замененной ссылкой. Одновременно с этим улеглось и чартистское движение.

Реформы между тем продолжались. По предложению правительства отменены были все постановления, по которым ввоз азиатских, африканских и американских продуктов из европейских гаваней в Англию разрешался только английским кораблям.

По поводу избрания Ротшильда в члены палаты общин министерство внесло билль о допущении евреев в парламент. Нижней палатой он был принят, но верхней отвергнут. Встречая упорных противников в ториях, министерство мало удовлетворяло и радикалов, образовавших под предводительством Кобдена реформистский союз, все более и более расходившийся с вигами. Разъединение стало обозначаться ещё резче после того, как Россель высказался в нижней палате против предложения Юма, требовавшего расширения избирательного права, тайной подачи голосов, трёхлетних парламентов и нового распределения депутатских мест. Все эти требования были отвергнуты.

Отношения Англии к Франции со времени февральского переворота имели гораздо более дружественный характер, чем в последние годы царствования Людовика Филиппа. Итальянскому движению Пальмерстон сочувствовал и после выступления австрийцев из Милана открыто принял сторону Сардинии.

Относительно Германии и в шлезвиг-голштинском деле правительство держалось выжидательного положения.

С большими затруднениями оно должно было бороться в колониях, особенно в Канаде, где в апреле 1849 года вспыхнул открытый бунт.

В Ост-Индии англичане потерпели ряд неудач, изглаженных окончательным поражением сикхов при Гуджарате.

1850 год начался при более благоприятных условиях. В Ирландии было восстановлено действие Habeas Corpus; благодаря свободе торговли доходы дали излишек в 2 млн. фунтов стерлингов, тогда как налог в пользу бедных уменьшился на 400 000 фунтов против предыдущего года.

В разладе между Россией и Австрией, с одной стороны, и Турцией, с другой, вызванном делом о венгерских беглецах, Англия приняла сторону Порты. В январе 1850 года английская эскадра неожиданно появилась в виду Афин с требованием уплаты по старым счетам, между которыми на первом плане стояло вознаграждение португальского еврея Пачифико, состоявшего в английском подданстве, за повреждение его дома во время народных беспорядков. Ответом на отказ греческого правительства послужила блокада всех греческих гаваней. Греция могла только протестовать против такого злоупотребления силой; посланники других государств в более или менее энергических выражениях высказали своё порицание образу действия Англии. Месяц спустя блокада была снята; последствием её было охлаждение отношений к Франции и России. Лорд Стэнли предложил верхней палате выразить порицание правительству за его образ действий в Греции.

Предложение это было принято, но нижняя палата по предложению Робука выразила формальное одобрение пальмерстоновской политике. Тем не менее, голосование верхней палаты не осталось без последствий. Пальмерстон понял необходимость выпутаться из изолированного положения, в которое он поставил Англию, и тем усерднее старался сблизиться с великими державами по шлезвиг-голштинскому вопросу, разрешённому лондонскими протоколами от 4 июля и 12 августа 1850 года.

Чувствительным ударом для министерства была внезапная смерть Роберта Пиля. Тогда же приехавший в Лондон австрийский генерал Гайнау потерпел личное оскорбление со стороны рабочих на пивоваренном заводе Барклая, и так как Пальмерстон не торопился дать удовлетворение, то это ещё более обострило взаимные отношения к Австрии, политика которой в Германии, в особенности стремление включить все австрийские земли в Германский союз, вызывала решительный отпор со стороны Англии.

Большие затруднения подготовила вигскому министерству Римская курия. Папским бреве от 30 сентября сразу были назначены девять католических епископов для Великобритании; кардинал Виземан получил титул архиепископа Вестминистерского. Это оживило в английском духовенстве и народе закоренелую ненависть и отвращение к Риму; снова раздался старинный клик «No Popery». В начале 1851 года Россель внёс билль о духовных титулах, запрещавший принятие епископского титула всем духовным лицам, не принадлежащим к государственной церкви, и объявлявший недействительными все пожертвования, сделанные в пользу таких лиц. Либералам и даже некоторым пилитам этот билль показался чересчур суровым, а в глазах ревностных протестантов он был ещё слишком робким.

Между тем, нижняя палата вопреки протесту министерства приняла предложение Лок-Кинга о предоставлении английским и валлийским графствам одинаковых избирательных прав с городами. Наступил министерский кризис, окончившийся восстановлением прежнего кабинета, так как лорду Стэнли, предводителю протекционистов, не удалось образовать прочного кабинета и привлечь в него таких людей, как Гладстон.

На время политика отступила на задний план благодаря первой всемирной выставке, открывшейся в Лондоне 1 мая 1851 года. Новым источником слабости для министерства явился образ действий лорда Пальмерстона. Правда, он добился того, что водворенные в Турции венгерские беглецы, в том числе Кошут, были выпущены на свободу; но зато исход борьбы из-за Пачифико был для него тяжёлым поражением. Избранная по этому вопросу посредническая комиссия признала за Пачифико право на вознаграждение в размере не больше 150 фунтов стерлингов — и из-за такой-то суммы министр чуть было не вызвал европейскую войну.

Затем произошёл дипломатический разрыв с Неаполем вследствие рассылки английским посланникам на континенте писем Гладстона о жестокостях неаполитанского правительства.

Государственный переворот, совершившийся во Франции 2 декабря, был радостно приветствован Пальмерстоном, без ведома министерства и короны. Россель воспользовался этим, чтобы отделаться от неудобного товарища. Пальмерстон отплатил ему внесением поправки к одному из правительственных предложений, принятие которой вызвало отставку министерства. На этот раз лорду Стэнли (получившему после смерти отца титул графа Дерби) удалось составить министерство (в феврале 1852 года). В новом кабинете, строго-торийского направления, он сам занял место первого лорда казначейства, Дизраэли получил портфель финансов, а иностранные дела перешли к графу Мальмсбери.

Протекционистские симпатии министерства привели к возобновлению фритредерской агитации. Лига Кобдена снова открыла свою деятельность; по всей стране собирались митинги и делались приготовления к новым выборам. Правительство находилось в нижней палате в несомненном меньшинстве и обязано было своим существованием единственно несогласиям среди либеральных партий. Ввиду всего этого Дизраэли высказался за продолжение таможенной политики своих предшественников.

Война с Бирмой окончилась покорением провинции Пегу.

В июле последовало давно ожидавшееся распущение парламента, и немедленно назначены новые выборы. Министерство приобрело несколько лишних голосов, но не так много, чтобы располагать большинством в парламенте. Немалой утратой для него была смерть Веллингтона (14 сентября), пользовавшегося умиротворяющим влиянием на партии. Финансовые предложения Дизраэли были отклонены большинством 19 голосов, и торийское министерство принуждено было подать в отставку (декабрь 1852 года).

Заменивший его кабинет составился из различных партий, вступивших между собой в союз для низвержения Дерби. Пилиты имели в нём своих представителей в лице лорда Абердина (первого министра) и Гладстона, получившего портфель финансов, виги — в лице лорда Джона Росселя, а радикалы — в лице Мольсворта и Бейнса. Пальмерстон получил министерство внутренних дел.

Крымская война

В это время миссия князя Меншикова вызвала волнение во всей Европе.

Наполеон III воспользовался случаем, чтобы сблизиться с английским кабинетом и склонить его к совместным действиям. Ещё 25 апреля лорд Кларендон заявил в верхней палате, что европейскому миру не угрожает никакая опасность; но по настоянию лорда Стратфорда, английского посла в Константинополе, британская эскадра в Средиземном море вскоре получила приказ отплыть к Безикской бухте.

В среде министерства господствовало разногласие: большинство, с пилитами во главе, желало мира во что бы то ни стало, тогда как меньшинство надеялось предупредить войну энергическим образом действий или же в случае неизбежности войны воспользоваться ей для уничтожения русского преобладания в Европе и ограждения Индии против завоевательных намерений России.

Тем временем события неудержимо шли вперёд. Ответом на появление англо-французского флота в Дарданеллах был синопский погром. Весть о нём вызвала в Англии бурю негодования; под давлением общественного мнения англо-французский флот получил приказ войти в Чёрное море и запереть русские корабли в их гаванях. 1854 год начался среди военных приготовлений, принявших размеры, каких Англия не видала уже целых 40 лет.

12 марта был заключен союз с Францией и Портой, по которому западные державы обязались под условием дарования равноправности всем христианским подданным Турции выставить вспомогательные войска для поддержания целости последней и по окончании войны очистить все могущие быть занятыми союзниками пункты. 28 марта России была объявлена война.

Первые шаги остались далеко позади народных ожиданий. Англией овладело чувство тревоги и неудовольствия. Уже финансовые меры Гладстона, вызванные потребностями войны, породили сильное раздражение. Чтобы не увеличить государственного долга новым займом, он удвоил подоходный налог, распространив его на мелких промышленников и вообще на всех лиц, получающих доход не менее 100 фунтов стерлингов. Неудовольствие увеличивалось взятием назад Росселевского билля о реформе. Чтобы доставить удовлетворение общественному мнению, решено было отправить экспедицию в Крым. Сражение на Альме возбудило всеобщий восторг; но мало-помалу стали получаться печальные слухи о состоянии армии. Нападки сыпались главным образом на неспособного военного министра, герцога Ньюкасла.

Робук, подстрекаемый, вероятно, Пальмерстоном, внёс предложение назначить особую комиссию для ревизии военного управления, имевшее своим последствием распадение министерства. Так как лорд Дерби заявил о невозможности для него образовать новое министерство, то королева возложила это дело на Пальмерстона, взявшего на себя портфель иностранных дел. Назначенная парламентом ревизия военного министерства осталась без последствий.

На театре войны дела все ещё плохо подвигались вперёд, и, когда Севастополь наконец пал, англичанам пришлось предоставить всю славу французам, взявшим штурмом Малахов курган, тогда как их собственное нападение на Редан было отбито. Английское войско совершенно оправилось от бедствий предшествовавшей зимы, а на театр войны то и дело прибывали иностранные легионы, набираемые в Германии, Италии, Швейцарии и даже Америке. Правда, эти вербовки вызвали ссору с Северо-Американскими Штатами, которая после резкого обмена нот повела к удалению британского посланника Крамптона. В данную минуту для Англии нежелателен был разрыв с могущественной республикой, с которой она ещё в 1854 году заключила благоприятный для Америки торговый договор. Среди усиленных приготовлений к продолжению войны неожиданно разнеслась весть, что при посредстве Венского двора России сделаны Францией мирные предложения, принятые в основание для дальнейших переговоров. Пальмерстон должен был подчиниться, так как без Франции он ничего сделать не мог и несогласие с его стороны повело бы только к изолированию Англии. 30 марта мирный договор был подписан.

Вектор на Азию

Неожиданное прекращение войны встречено было в Англии с чувством тяжёлого недоумения. Между всеми воюющими державами она всего менее имела причин желать мира; торговля её почти совсем не пострадала, кредит был прочен, и она имела основание надеяться посредством новой кампании восстановить свою несколько компрометированную военную честь. К тому же Англия не могла не сознавать, что истинная цель войны не была достигнута и что восточный вопрос остался нерешённым. Правда, могущество России в Европе было потрясено, но преобладание Франции заключало в себе ещё большую опасность для такой близкой соседки, как Англия. В парламенте мирный договор подал повод к бурным прениям, из которых, однако, Пальмерстон вышел победителем благодаря поддержке манчестерской партии. Избирательная реформа откладывалась от одной сессии до другой; только по вопросу о свободной торговле правительство неуклонно шло вперёд и мало-помалу сбросило последние путы, стеснявшие торговую жизнь Англии. Вообще мир внёс необычайное оживление в торговую и промышленную жизнь Англии. Из австралийских золотоносных руд в метрополию полились новые богатства; торговые трактаты с Японией (1854 и 1855 годов) открыли новые рынки для английского сбыта. Но в это самое время в Азии подготавливались новые серьёзные события.

Персия воспользовалась затруднениями Англии в Европе, чтобы осуществить свои давнишние притязания на Герат. Жители города после непродолжительной осады изъявили покорность. Чтобы поддержать необходимую для безопасности англо-индийских владений независимость Афганистана, в Персидский залив была отправлена экспедиция, которая заняла Абушер.

Ещё более серьёзный характер приняли недоразумения, возникшие вследствие захвата китайцами плывшего под британским флагом судна. Так как китайский наместник Иэ отказал в требуемом удовлетворении, то английский адмирал Сеймур среди полного мира открыл бомбардировку города Кантона, разрушил его крепостные сооружения и уничтожил китайский флот.

Такое неслыханное насилие по такому пустому делу, в котором британские власти вдобавок были далеко не безусловно правы, вызвало всеобщее негодование. В парламентской сессии 1857 года образ действий правительства подвергся резкой критике. Несмотря на благополучное окончание войны с Персией, коалиция ториев, радикалов и пилитов достигла своей цели. Выражение порицания правительству, предложенное Кобденом, было принято большинством 19 голосов. Пальмерстон, надеясь на популярность своей иностранной политики, распустил парламент и апеллировал к народу. Оппозиция понесла беспримерное поражение: 175 членов её вовсе не попали в парламент, в том числе самые популярные предводители манчестерской партии — Кобден, Брайт и Мильнер-Джибсон, избранные потом в других округах. Консерваторы потеряли 91, пилиты — 12 мест; большинство новой палаты состояло из приверженцев Пальмерстона.

В это время страшное восстание разразилось в Индии. 10 мая 1857 года расположенный в Мируте полк сипаев подал пример возмущения, поджег европейский квартал, перебил женщин и детей и расстрелял своих офицеров. Такие же сцены, но в ещё больших размерах, повторялись в Дели, где жил потомок династии Тимуров. Все европейцы были перебиты и наследник Великого Могола провозглашен королём. Мятеж охватил и Бенгалию, так что во многих местах пришлось обезоружить и распустить туземные полки; уже в конце июня бенгальская армия перестала существовать. Когда известия об этих событиях пришли в Англию, правительство немедленно назначило главнокомандующим в Индию сэра Колина Кэмпбеля и отправило туда все войска, какие были в его распоряжении. Экспедиция, ещё в марте отправленная лордом Эльджином в Кантон, была задержана на пути и направлена в Индию.

Восстание в Индии повлияло также на положение Англии в Европе. Для сохранения добрых отношений с Францией пришлось глядеть сквозь пальцы на Объединение Дунайских княжеств, против которого английское правительство первоначально протестовало, в интересах Порты. Чрезвычайный денежный и торговый кризис, перешедший из Америки в Европу, отразился и на Англии. В общем, однако, благодаря прочности своей хозяйственной организации Англия перенесла кризис без особых последствий.

Совсем неожиданное событие — покушение Орсини на жизнь Наполеона III (январь 1858 года) вызвало падение Пальмерстона. Так как Орсини и его соумышленники производили свои приготовления в Англии, то французское правительство обратилось к английскому с требованием усилить надзор за политическими изгнанниками или совсем удалить их из страны. Первоначально англичане отнеслись к этому требованию довольно спокойно; Пальмерстон даже внёс в парламент так называемый билль о политических убийствах, который был поддержан тори и принят в первом чтении громадным большинством голосов. Но с каждой новой мерой, к которой французское правительство прибегало в Париже, общественное возбуждение в Англии все более усиливалось; созывались народные сходки для ограждения права политического убежища. При дальнейшем обсуждении упомянутого билля Мильнер-Джибсон предложил палате выразить своё сожаление, что правительство оставило без ответа резкую ноту французского правительства. Лорд Россель высказался за это предложение, и так как консерваторы на этот раз не поддержали Пальмерстона, то оно было принято 234 голосами против 215. Пальмерстон подал в отставку; граф Дерби немедленно выразил готовность принять на себя ведение дел. В новое министерство вошли почти все члены торийского кабинета 1852 года.

Дипломатическая распря с Францией скоро была улажена. Браком старшей дочери королевы с принцем Фридрихом Вильгельмом Прусским положено было начало более сердечным отношениям к Берлинскому двору и сближению с Россией.

Китайская война приняла благоприятный оборот ещё при прежнем министерстве. Экспедиция лорда Эльджина выступила наконец в путь, а Франция со своей стороны отправила в Кантон флот и войско. Так как Иэ оставил ультиматум западных держав без внимания, то 28 декабря 1857 года в виду Кантона высадилось несколько тысяч англичан и французов, открыли бомбардировку по городу и на другой день взяли его штурмом. 26 мая союзные войска появились в виду Тиенцина. Устрашенный этим китайский император уступил и 26 июня 1858 года подписал мир, который открыл для европейской торговли 6 новых гаваней. Иностранные посланники получили доступ в Пекин.

Не менее благоприятно сложились события в Индии. Со времени взятия Дели англичанами центр тяжести восстания переместился в Ауд и его столицу Лукнов. В марте 1858 года главные кварталы Лукнова были взяты штурмом. Напрасно предводители инсургентов искали помощи в Непале, единственном индийском государстве, сохранившем ещё признаки самостоятельности: правитель Непала заключил союз с англичанами.

Лорд Стэнли, талантливый сын графа Дерби, благополучно провёл план реорганизации Индии. Господство Ост-Индской компании прекратилось, совет директоров был упразднён, и вместо него учреждена должность ответственного перед парламентом особого министра с советом из 15 членов.

Незадолго до этого министерство понесло сильное поражение по вопросу о евреях. Когда билль о допущении евреев в парламент в третий раз был отвергнут пэрами по настоянию лорда Дерби, оппозиция, возмущенная подобным неуважением к постановлениям нижней палаты, предложила палате простым решением признать барона Ротшильда представителем лондонского Сити. Лорд Дерби должен был уступить. Он внёс в верхнюю палату новый билль о присяге, делавший возможным допущение евреев. Билль этот был принят лордами, после чего Ротшильд занял своё место в палате общин.

В том же 1858 году лорд Эльджин заключил договор с Японией, доставивший Англии громадные торговые преимущества.

В самой Англии реформистская агитация приняла в 1859 году внушительные размеры; незадолго до открытия парламента Брайт выступил с проектом реформы чисто демократического характера. Министерство решило внести свой собственный билль, чтобы некоторыми уступками успокоить общественное мнение. Виги вошли в соглашение с радикалами, чтобы отклонить этот билль, не встретивший одобрения и в среде ториев. 21 марта лорд Джон Россель предложил палате заявить, что билль о реформе не соответствует требованиям страны; это предложение было принято большинством 39 голосов. Вслед за тем объявлено было о распущении парламента.

Этот шаг вызвал сильное возбуждение в стране, тем более, что внешняя политика министерства грозила новыми опасными осложнениями. При первых признаках столкновения между Австрией и Францией в итальянском деле правительство хотя и приняло личину полного беспристрастия, но из заявлений его можно было понять, что оно склоняется больше на сторону Австрии, тогда как в народе господствовало искреннее сочувствие делу итальянской свободы. Посредничество, предложенное лордом Мальмсбери, было отклонено Наполеоном III.

Обширные морские вооружения, объявленные правительством, усиление средиземного флота, заявление лорда Дерби, что Англия может очутиться в необходимости занять Триест, призыв к образованию отрядов добровольцев, даже провозглашение нейтралитета, истолкованное в благоприятном для Австрии смысле, — все это поддерживало в публике недоверие к намерениям министров и оказывало влияние на новые выборы. Страх быть вовлеченным в войну для поддержания европейского абсолютизма побудил радикалов забыть своё нерасположение к лорду Пальмерстону.

Лорд Россель примирился со своим долголетним противником; составилась коалиция из всех либеральных фракций, с целью низвергнуть консервативное министерство, которому новая палата общин и выразила своё недоверие (июнь 1859). Тори пали. Пальмерстон занял пост первого министра, Россель стал министром иностранных дел, а остальные портфели было розданы вигам, пилитам и радикалам. В числе министров были Гладстон и Мильнер-Джибсон. О диверсии в Адриатическое море для защиты Триеста не было больше речи; в союзе с Россией сделана была попытка отклонить Прусский двор от вмешательства в пользу Австрии.

Виллафранкский мир, раскрыв смысл наполеоновской политики, произвел в Англии тяжёлое впечатление. Недоверие к Франции получило новую пищу в образе действий Наполеона по мароккскому вопросу, в котором он поддерживал Испанию против Англии. К этому присоединились слухи об усиленных вооружениях во французских морских гаванях. В Англии распространился почти панический страх. Повсюду образовались добровольные отряды стрелков для отражения ожидаемой высадки, и это общее возбуждение не улеглось даже ввиду предложенного Наполеоном III торгового договора. Присоединение Савойи и Ниццы, возвещенное 15 марта 1860 года, подало повод к довольно резким заявлениям со стороны британского правительства.

Новый избирательный билль, внесённый наконец Росселем, не встретил одобрения ни в парламенте, ни в публике. Проект реформы ограничивался небольшим понижением избирательного ценза и усилением представительства крупных графств и городов на счет мелких городов и местечек. Даже и в таком виде билль показался консерваторам и некоторым вигам слишком опасной уступкой духу демократизма; он скоро был взят обратно самим правительством. Такой исход дела реформы радикалы приписали преимущественно двуличному поведению Пальмерстона. Некоторым утешением для них явилось благополучное заключение торгового договора со Францией, в котором они справедливо видели победу принципов мира и свободной торговли. По этому договору Франция понизила в пользу Англии тариф на железо, каменный уголь, хлопчатобумажные продукты и другие товары, взамен чего Англия уменьшила пошлины на французские вина и шелковые товары.

Предложение Гладстона отменить налог на бумагу также содействовало примирению решительно либеральной партии с правительством. Отмена налога была отклонена верхней палатой. Поведение лордов в этом деле, носившее на себе характер вмешательства в принадлежащее исключительно общинам право утверждения налогов, вызвало бурю в палате общин.

Во внешней политике моральная поддержка, оказанная либеральным правительством делу объединения Италии, находилась в полной гармонии с чувствами нации. Насилия друзов над христианским населением Сирии снова выдвинули на сцену восточный вопрос. Для защиты христиан в Бейрут был послан соединённый английский, французский и русский флот, и хотя Англия желала поручить дело умиротворения Сирии турецким властям, но принуждена была примкнуть к выработанному представителями великих держав соглашению, по которому французским войскам предоставлена была временная оккупация этой страны.

Вновь возгоревшаяся война с Китаем привела к занятию Пекина англо-французскими войсками и окончилась миром (октябрь 1859 года), подтвердившим все условия договора 1858 года; кроме того, китайцы уступили Англии полуостров Коулун.

Все другие интересы отодвинулись на задний план ввиду североамериканского кризиса, разразившегося в начале 1861 года. Если казавшееся неизбежным крушение гордой республики вызывало в британской аристократии известное чувство злорадства, то влияние междоусобной войны на хлопчатобумажное производство, питавшее значительную часть рабочего населения Англии, внушало серьёзные опасения. Внесённый Гладстоном бюджет указывал на продолжающееся улучшение финансов. Доходы обещали излишек почти в 2 млн, ввиду чего канцлер казначейства предложил не только отменить налог на бумагу, но и понизить подоходный налог. Чтобы отнять у лордов возможность вторично отвергнуть первую из этих мер, финансовые предложения министерства были внесены в верхнюю палату не отдельно, а вместе с бюджетом, и хотя лорды протестовали против этого, но по совету лорда Дерби не довели дела до столкновения с палатой общин.

Договор между Англией, Францией и Испанией, в силу которого предъявленные этими тремя державами к мексиканскому правительству требования должны были быть в случае надобности поддержаны военной силой, указывал на намерение союзников воспользоваться критическим положением союза для вмешательства в дела Америки.

Благодаря неожиданному инциденту дела вдруг приняли такой острый характер, что можно было опасаться решительного разрыва. Английский почтовый пароход «Трент», на котором ехали комиссары южных штатов Мазон и Слидель, был задержан американским военным корветом под начальством капитана Вилькса, который арестовал комиссаров и доставил их в Нью-Йорк. Весть об этом вызвала в Англии сильнейшее негодование. Английский посланник в Вашингтоне лорд Лайонс немедленно получил приказ потребовать выдачи пленников и удовлетворения за нанесённое британскому флагу оскорбление. Правительство президента Линкольна понимало, что при данных условиях разрыв с Англией мог бы иметь самые роковые последствия для союза. Оно выразило порицание поступку своего офицера и освободило пленных. Мирный исход столкновения был отчасти делом принца Альберта. Это была последняя услуга, оказанная им своему второму отечеству. Он умер 14 декабря 1861 года, искренно оплакиваемый британской нацией.

Предпринятое Англией, Францией и Испанией совместное вмешательство в мексиканские дела получило совсем неожиданный исход. Испания и Англия не замедлили убедиться, что замыслы французского императора идут гораздо дальше первоначальной цели экспедиции. Сначала английские, потом испанские войска покинули Мексику. Этот шаг не мог не задеть за живое французского императора, но он скрыл своё неудовольствие, потому что нуждался в дальнейшем содействии Англии для своих заатлантических планов.

30 октября 1862 года министр Друэн де Люис отправил к дворам лондонскому и петербургскому приглашение о принятии мер к прекращению междоусобной войны в Америке, прозрачно намекая на возможность вооружённого вмешательства. Но петербургский двор решительно отклонил французское приглашение, и его примеру последовал лорд Россель.

Революция в Греции, стоившая престола королю Оттону (октябрь 1862), произвела новый поворот в восточной политике Англии. Чтобы предупредить избрание в короли принца Лейхтенбергского, племянника русского императора, решено было принести Греции территориальную жертву. Грекам дано было понять, что если они сделают приятный для британского кабинета выбор, то последний намерен согласиться на присоединение Ионических островов к греческому королевству.

Греки не замедлили предложить корону принцу Альфреду, второму сыну королевы Виктории. Это предложение не могло быть принято, потому что шло вразрез с трактатами, по которым державы-покровительницы обязаны не возводить своих принцев на греческий престол; но Англии не трудно было подыскать другого приятного для неё кандидата. Принц Валлийский в начале 1863 года вступил в брак с принцессой Александрой, дочерью Христиана Глюксбургского, объявленного Лондонским трактатом 1852 года наследником датского престола. Выбор Англии остановился на 2-м брате принцессы, принце Георге, который (март 1863) единогласно был избран в короли греческим национальным собранием. Англия, со своей стороны, отказалась от протектората над Ионическими островами и уступила их Греции.

Внешнеполитические поражения

Общее внимание вскоре было отвлечено от греческих дел польским восстанием, вызвавшим сочувствие в Англии. Уже 2 марта 1863 года лорд Россель отправил на имя британского посланника в Петербурге, лорда Нэпира, депешу, в которой выставлялась на вид необходимость амнистии и восстановления польской конституции 1815 года. 17 июня он по соглашению с Францией и Австрией предложил русскому правительству проект умиротворения Польши.

Английская печать приняла угрожающий тон; устраивались многолюдные митинги в пользу Польши. В нижней палате Геннесси предложил проект адреса на имя королевы, в котором заявлялось об утрате Россией всяких прав на Польшу. Отклонение английских предложений со стороны России не оставило английскому правительству иного выхода, как или отступить, или начать войну.

Оно выбрало первое. В ноте от 11 августа лорд Россель выразил своё сожаление по поводу отклонения его доброжелательных советов и возложил ответственность за последствия на Россию. Русский министр иностранных дел отвечал в ироническом тоне, что он принимает на себя эту ответственность; дипломатическая полемика прекратилась, и Англия должна была сознаться, что она понесла тяжкое поражение.

Впрочем, это поражение разделяла с ней и Франция. Чтобы сколько-нибудь поправить дело и восстановить свой пошатнувшийся престиж, Наполеон выступил с идеей о европейском конгрессе, который должен был собраться в Париже и принять на себя решение всех бывших на очереди вопросов, в том числе и польского.

Державы неблагоприятно отнеслись к этому предложению, а английское правительство категорически его отвергло, что повело к новому охлаждению между обоими кабинетами. Убийство одного британского путешественника в Японии повело к распре, имевшей своим последствием бомбардирование английской эскадрой японского города Рагозима.

В Новой Зеландии произошло восстание туземцев, и хотя английские войска одержали победу, но им не удалось сломить вполне сопротивление маори.

С ашанти тоже вспыхнула война, в которой англичане понесли значительные потери от климатических условий, ни разу не видев неприятеля.

Внутреннее положение страны в общем было благоприятное. Несмотря на бедственное состояние фабричных округов, кое-где подававшее повод к беспорядкам, торговля достигла высокой степени процветания. В течение одного 1863 года открылось не менее 263 новых акционерных обществ, с основным капиталом в 144 млн фунтов стерлингов. Государственные доходы приносили значительные излишки.

Когда в 1864 году шлезвиг-голштинский вопрос повлёк за собой войну Австрии и Пруссии против Дании, Англия помышляла сначала о вмешательстве в пользу последней; но на это не удалось склонить ни Францию, ни Россию, и британскому министру пришлось ограничиться бесплодными дипломатическими усилиями. Лондонская конференция разошлась, ничего не сделав. Англия и ввиду окончательного поражения Дании осталась нейтральной.

Это было явной неудачей, чувствительно задевшей национальную гордость. Спекулятивная горячка предыдущего года вызвала новый денежный кризис, но мало-помалу равновесие было восстановлено.

1865 год открылся среди политического затишья. Подоходный налог был понижен на целую треть, пошлина с чая — на целую половину. Вообще, с 1861 года отменено налогов на 14 млн фунтов стерлингов, несмотря на то, что сооружение броненосного флота, улучшение состава артиллерии и воздвигнутые для защиты берегов и арсеналов укрепления поглотили громадные суммы.

Трактаты с Францией и Италией, с Китаем, Японией и Сиамом открыли английским товарам новые рынки, и даже недостаток необходимого для английской мануфактуры сырого продукта, вызванный американскими смутами, только временно задержал рост промышленности. Зато очень мало или почти ничего не было сделано для улучшения политических учреждений, для поднятия нравственного уровня нации. Непотизм доведён был высшим судебным лицом в стране, лордом-канцлером Вестбери, до таких размеров, что вследствие появившихся разоблачений он должен был сложить с себя должность.

Смерть Ричарда Кобдена (2 апреля 1865) вызвала искреннюю печаль по всей стране.

Восстание в Новой Зеландии клонилось к концу благодаря изъявлению покорности одним из главных вождей, известным под именем «маорийского короля».

В Абиссинии суетливость консула Камерона вызвала несогласия, последствием которых было заточение консула и английских миссионеров.

Парламентские выборы, происходившие в июле 1865 года при горячей борьбе партий, оказались в общем благоприятными для либералов.

В октябре 1865 года умер лорд Пальмерстон. Министерство подверглось некоторому преобразованию в более либеральном духе; главой его стал лорд Россель.

Не успело ещё правительство вполне организоваться, как произошло восстание негров на острове Ямайка. Мятеж был быстро подавлен, но с такой жестокостью, которая вызвала в Европе взрыв негодования. Министерство выразило порицание образу действий губернатора Эйра и назначило над ним строгое следствие.

В конце года происходил суд над фениями по обвинению в заговоре. Незадолго до суда главный обвиняемый, Джемс Стефенс, бежал из тюрьмы, не без ведома стражи, и это, по-видимому, подтверждало слухи о распространении фенианизма между правительственными чиновниками. Над остальными обвиняемыми произнесен был строгий приговор.

Однако волнения в Ирландии продолжались; в Дублине было объявлено осадное положение (январь 1866 года).

Давно ожидаемый билль о парламентской реформе был внесён Гладстоном 12 марта в нижнюю палату. Установленный в нём избирательный ценз был выше, чем в пальмерстоновском проекте 1860 года. Но самому щедрому расчету общее число избирателей могло увеличиться всего на 400 000, из которых только половина приходилась бы на долю рабочих. Перевес высших классов остался бы почти нетронутым. Гладстон разделил вопрос на две части, предложив парламенту пока только изменение ценза и отсрочив прения о новом распределении парламентских мест. Консервативная оппозиция реформе встретила поддержку со стороны некоторых вигов, сгруппировавшихся вокруг Горсмана и Лоу. На враждебные реформе речи этих отщепенцев отвечал Брайт, сравнивший их образ действий с бегством «в политическую пещеру Адулама». Отсюда название «адуламитов», присвоенное новой фракции, численность которой постепенно возросла до 40 членов.

Несмотря на негодование, с которым отнеслось общественное мнение к старым и новым противникам билля, второе чтение его было допущено большинством всего 5 голосов. Тогда Гладстон внёс в парламент билль о новом распределении парламентских мест, отличавшийся такой же умеренностью, как и избирательный закон. Перераспределению подлежали всего 49 мест, принадлежащих мелким местечкам, причём последние утрачивали своё избирательное право не вполне, а лишь отчасти. Предполагалось соединить несколько таких местечек, соответственно степени их населённости, в новые избирательные округа, а освободившиеся места равномерно разделить между сельскими и городскими округами. Второе чтение этого билля прошло почти без всяких прений. Но когда приступлено было к специальному обсуждению избирательного закона, один из адуламитов, лорд Дункеллин, предложил поправку, принятие которой было бы равносильно удержанию высокого избирательного ценза. Гладстон воспротивился этому предложению, и так как оно было принято 315 голосами против 304, то министерство подало в отставку.

Образование нового министерства было поручено предводителю оппозиции, лорду Дерби; в состав его вошёл и Дизраэли. После горячих прений о результатах следственной комиссии, отправленной в Ямайку, правительство решило ограничиться увольнением бывшего губернатора и не давать делу дальнейшего хода.

Между тем, агитация в пользу реформы постоянно усиливалась, вызывая громадные митинги в главнейших городах Англии и Шотландии. Консервативное правительство убедилось, что вопрос о реформе не может быть дольше отсрочен. 25 февраля 1867 года Дизраэли изложил основы нового билля о реформе; но он никого не удовлетворил и на другой день был взят назад. Новый проект реформы был внесён в палату 18 марта. Он оказался радикальнее всех предыдущих, предоставляя избирательное право всем домохозяевам без исключения. Медленно, но твёрдо подвигаясь вперёд, плотно стягивая ряды своей партии и в то же время делая неизбежные уступки либералам, Дизраэли благополучно провёл свой проект в нижней палате, а принятию его пэрами способствовало влияние графа Дерби.

15 августа новый закон получил королевскую санкцию. Независимо от внутреннего значения этой реформы, она была важна ещё по своему влиянию на состав партий: брешь, образовавшаяся в рядах либералов вследствие отделения адуламитов, ещё более увеличилась во время прений 1867 года, и вообще вся прежняя организация либеральной партии оказалась непрочной. С другой стороны, и консервативная партия потеряла благодаря новому избирательному закону, названному графом Дерби «скачком в темноту», свои старые устои.

Фенианизм пережил в течение 1867 года самый острый фазис своего развития. За попыткой овладеть цитаделью Честер последовали восстания в Западной Ирландии. Билль о приостановке действия Habeas corpus был возобновлён на время до марта 1868 года.

Конфедеративное устройство британских владений в Северной Америке получило санкцию парламента. Из новой конфедерации исключены были только Остров Принца Эдуарда, Ньюфаундленд, Британская Колумбия и остров Ванкувер.

Взрыв лондонской тюрьмы с целью освобождения арестованных фениан снова поставил на первую очередь ирландский вопрос. Сознавая невозможность разрешить его одними преследованиями, Гладстон в самом начале сессии 1868 года внёс в парламент три знаменитые резолюции, в которых констатировалась необходимость уничтожения ирландской государственной церкви. Они были приняты большинством 65 голосов. Министерство, во главе которого за болезнью Дерби стал Дизраэли, решило остаться в должности и апеллировать к народу. 31 июля разошёлся последний парламент, избранный на основании закона 1832 года.

К этому же времени благополучно окончилась война с Абиссинией, вызванная отказом освободить пленных англичан.

Новые выборы дали либеральное большинство в 118 голосов. Дизраэли подал в отставку; составление министерства было поручено Гладстону (декабрь 1868 года). Кроме членов прежнего либерального кабинета, в министерство вошли Джон Брайт и адуламит Лоу, успевший помириться с либералами.

Сессия 1869 года открылась освобождением значительного числа фениев и заявлением о предстоящем восстановлении закона Habeas corpus в Ирландии. 1 марта Гладстон внёс в нижнюю палату свой ирландский церковный билль. Он предложил немедленно прекратить выдачу содержания ирландским священникам и передать все церковные имущества в руки королевской комиссии, которая примет на себя выплату пожизненных доходов владельцам духовных мест. Ирландские епископы должны были лишиться своих мест в верхней палате, ирландские церковные суды — прекратить свою деятельность. Из 16,5 миллионов стоимости имуществ ирландской церкви она сохраняла право только на 6,5 млн, тогда как остальные 10 млн должны были быть употреблены частью на общеполезные цели, частью на пособие католикам и пресвитерианам. Нижняя палата приняла этот билль большинством 361 голос против 247. Палата лордов хотя и одобрила его в третьем чтении, но со многими поправками. Так как эти поправки были отвергнуты нижней палатой, а лорды не уступали, то одно время возникли опасения, что реформа не состоится; но столкновение было устранено посредством компромисса между графом Грэнвилем и лордом Кэрнсом, предводителем оппозиции.

После разрешения ирландского церковного вопроса на очередь должна была выступить другая реформа, находившаяся в связи с ирландскими смутами, — именно изменение поземельных отношений в Ирландии. Это составило главную задачу сессии 1870 года. Уже 15 февраля Гладстон внёс в нижнюю палату свой ирландский билль. Предполагалось признать за фермерами по окончании срока аренды право на вознаграждение за все произведенные ими улучшения и постройки; облегчить фермерам посредством пособий из государственной казны покупку поземельной собственности, а земледельцам — возделывание неплодородных земель; наконец, учредить третейские суды для разбора всех споров и недоразумений между фермерами и помещиками. Билль прошёл в обеих палатах и 1 августа получил силу закона. Кроме того, обе палаты одобрили предложенный Форстером новый закон о народном образовании (первоначально для Англии и Валлиса). Всю страну предполагалось разделить на школьные округа и затем выяснить, поскольку существующие в каждом округе школы соответствуют истинным потребностям населения. Те округа, в которых состояние школ окажется удовлетворительным, должны были оставаться на прежнем положении, тогда как в остальных предполагалось открыть соответственное число новых школ. Для этих новых школ устанавливались следующие три основные правила:

  • 1) соответствие преподавания с узаконенной парламентом программой,
  • 2) надзор правительственных инспекторов безотносительно к религиозным различиям,
  • 3) полная свобода совести, в силу которой никто из учеников не может быть принуждаем, помимо воли родителей, к участию в религиозном преподавании.

Принятие или непринятие этих правил предоставлено доброй воле школьного начальства, но только в случае принятия их школа приобретает право на пособие со стороны парламента.

Во франко-прусской войне 1870—1871 годов роль правительства Гладстона была пассивная. После нескольких попыток предупредить нарушение мира оно объявило о нейтралитете Англии и заключило с обеими воюющими державами договоры о сохранении независимости и нейтралитета Бельгии. В начале войны население было настроено в пользу Германии, но с водворением во Франции республики оно перешло на сторону последней.

При открытии парламента в 1871 году нашлись сторонники воинственной политики, обвинявшие правительство в слишком большой уступчивости в отношении к России по черноморскому вопросу; но общественное мнение высказалось за совершившийся факт. 13 марта договор о Чёрном море был подписан уполномоченными держав, участвовавших в Парижском трактате 1856 года.

К этому же времени относится передача так называемого алабамского вопроса, долго составлявшего предмет спора между Англией и Северо-Американскими Штатами, на рассмотрение третейского суда, постановившего своё решение в 1872 года.

Королевским рескриптом 1 октября 1871 года была отменена покупка офицерских дипломов. Во время сессии 1872 года билль, вводивший тайную подачу голосов, был принят палатой общин, но в палате лордов подвергся изменениям, на которые правительство не нашло возможным согласиться. Тогда большая часть поправок была взята назад, кроме одной, в силу которой билль должен был иметь силу закона не больше как на 8 лет. Нижняя палата приняла эту поправку, после чего новый билль получил силу закона. Предложение Якова Брайта о предоставлении избирательного права женщинам отвергнуто в нижней палате большинством 222 голоса против 143.

13 февраля 1873 года Гладстон внёс в палату общин билль, которым предлагалось дать Дублинскому университету вполне самостоятельную организацию и возможность конкурировать с другими высшими учебными заведениями. Этот билль встретил сильное противодействие как со стороны католической иерархии, претендовавшей на исключительное господство над высшим образованием, так и со стороны консерваторов и даже радикалов, обвинявших Гладстона в слишком большой уступчивости этой самой иерархии. Палата отклонила билль 287 голосами против 284. Министерство немедленно подало в отставку, и королева поручила Дизраэли образование нового кабинета. Не рассчитывая на большинство в нижней палате, он поставил условием распущение парламента. Это условие не было принято, и по желанию королевы Гладстон остался в должности.

Ещё в 1872 году от ирландских фениев отделилась особая партия так называемых гомрулеров под предводительством Бэтта и Сэлливана, поставивших главной целью своей деятельности достижение автономного правительства (Home-rule), с самостоятельным парламентом для внутренних дел Ирландии. Число приверженцев этой партии росло, и она пользовалась поддержкой всех католических епископов Англии. Вообще католицизм делал завоевания в недрах английского общества. Архиепископ Маннинг публично агитировал в пользу учреждения католического университета в Лондоне, ректор которого находился бы в прямой зависимости от Папы.

Между внепарламентскими событиями заслуживают внимания миссия сэра Бартля Фрера в Занзибар и война с ашантиями. Посылка Фрера привела к отмене торговли невольниками, которая самым бесцеремонным образом велась занзибарским султаном Сеид-Бургашем и его подданными. Война с ашантиями закончилась, в феврале 1874 года, взятием и разрушением Кумассы, столицы короля Калкалли, который немедленно подписал мирный договор. Английское правительство соединило теперь Золотой берег, Невольничий берег и область Лагоса в одну общую колонию под названием «Золотобережной колонии».

Не располагая больше прочным большинством в нижней палате, Гладстон решил апеллировать к населению (в январе 1874 года). Из 653 вновь избранных членов нижней палаты 351 принадлежали к консервативной, 302 — к либеральной партии. Дизраэли принял на себя образование нового кабинета. Предложение Тревильяна о распространении избирательного права домохозяев на сельское население было отвергнуто 287 голосами против 173. Предложение Бэтта и гомрулеров об учреждении ирландского парламента тоже было отвергнуто 458 голосами против 61. Верхняя палата приняла внесённый архиепископом Кентерберийским билль о церковной дисциплине, имевший целью положить преграды католизирующим поползновениям так называемых ритуалистов в недрах английской церкви. Нижняя палата присоединилась к этому постановлению.

Колониальные владения Англии увеличились присоединением островов Фиджи (сентябрь 1874).

Необычайное распространение католицизма в Англии, выразившееся основанием епархий, церквей, монастырей, а также обращением многих духовных и членов высшей аристократии, вызвало некоторую тревогу в стране.

В течение 1874—1875 годов Гладстон в целом ряде брошюр защищал принцип религиозной свободы против декретов Ватикана. Парламентская сессия 1875 года была одна из самых бесплодных в законодательном отношении. Гладстон отказался от предводительства либеральной партией, и его место занял маркиз Гартингтон. Предложенные правительством смягчения в исключительных законах для Ирландии были приняты обеими палатами. Был принят также закон об упорядочении взаимных отношений между рабочими и хозяевами. Громадные митинги «в защиту моряков» заставили правительство провести временный закон, уполномочивавший его не допускать отправки в море судов сомнительной прочности. Предложение о допущении женщин к парламентским выборам и о распространении избирательного права домохозяев на сельское население отвергнуто в третий раз.

К событиям в Турции (Герцеговинское восстание) правительство отнеслось с большой сдержанностью. Заявление турецкого правительства, что оно вынуждено уменьшить наполовину проценты по своему государственному долгу, и присоединившиеся к этому другие признаки его финансовой несостоятельности заметно охладили расположение Англии к Турции. Значительная часть народа постепенно отвыкла от мысли об обязанности Англии при всевозможных условиях отстаивать целость Турции; в печати стали раздаваться голоса в пользу автономного устройства Боснии и Герцеговины.

Приискивая себе вознаграждение на случай, если бы турецкому господству в Европе был положен конец, правительство нашло его в завладении Суэцким каналом, обеспечивавшим сообщение с Индией. С этой целью оно купило у нуждавшегося в деньгах египетского хедива принадлежавшие ему акции Суэцкого канала, что не понравилось ни России, ни Франции, выстроившей канал большей частью на свои средства. Для упорядочения египетских финансов по просьбе хедива был отправлен в Египет целый штат английских чиновников. Составлен был проект мобилизации английской армии, в основание которого положена была совершенно новая организация, по образцу прусской системы.

В сессию 1876 года был проведён закон, ограничивавший работу детей на фабриках.

Много труда стоило Дизраэли провести билль, уполномочивавший королеву принять титул «императрицы Индии». Дизраэли мотивировал своё предложение тем, что новый титул будет принят в Индии за символ единства Англии и Индии, а за границей — как знак непоколебимой решимости английской нации защищать свои права на Индию во что бы то ни стало. Официальное принятие титула последовало 26 апреля 1876 года и затем 1 января 1877 года с восточной торжественностью было возвещено вице-королём Индии в городе Дели, в присутствии индийских владетелей. При закрытии парламента Дизраэли перешёл в верхнюю палату, с титулом графа Биконсфильда.

Балканский кризис

Политика правительства по восточному вопросу выразилась отклонением меморандума князя Горчакова, выработанного на конференции в Берлине Бисмарком, князем Горчаковым и Андраши и заключавшего в себе изложение программы так называемого «союза трёх императоров».

Сербская война, популярная среди либералов, а ещё более весть о турецких жестокостях в Болгарии поставили правительство в очень щекотливое положение. Граф Дерби вынужден был заявить Турции, что ввиду всеобщего негодования, возбуждённого её зверствами, она не может рассчитывать на поддержку даже в случае прямого объявления войны Россией. Больше 200 митингов выразили протест против солидарности Англии с турецкими палачами; государственные люди, как Гладстон и Стратфорд Редклиф, горячо доказывали в брошюрах и открытых письмах необходимость автономии для христианских провинций Турции. Когда вспыхнула русско-турецкая война, либералы отстаивали право балканских народов восстать против такого правительства, как турецкое. Консервативные министры ответили подчеркиванием того факта, что Турции обещана лишь нравственная поддержка. Только когда опасность, объяснял министр иностранных дел граф Дерби, станет угрожать Константинополю, правительство сочтет себя вправе отступить от этой политики, освященной трактатами.

В конце сессии радикалы так называемой «молодой Ирландии», между которыми особенно выдавались Парнелл, Сэлливан, О’Доннель, образовали крайнюю левую гомрулерскую партию, решившую во что бы то ни стало заставить парламент обратить наконец внимание на бедственное положение Ирландии. Орудием для своей борьбы они выбрали сам устав парламента и с необыкновенным искусством пользовались им, чтобы систематически тормозить деятельность палаты, замедлять ход прений и делать недействительными решения. У парламента не оставалось иного исхода, как изменить издавна принятый порядок делопроизводства. В этом смысле были сделаны предложения лидером нижней палаты Стафордом Норткотом, которые были приняты палатой.

Недостаточность этих мер обнаружилась весьма скоро, во время прений о южно-африканской конфедерации. Несмотря на возраставшее нетерпение палаты, парнелитам удалось принудить парламент к 18 голосованиям, большей частью по чисто формальным вопросам, и, взаимно сменяя друг друга в заранее определенные сроки, продлить заседание на целые 26 часов, до двух часов пополудни другого дня. Только угроза Норткота побудить собрание к принятию специальных мер против дерзкого меньшинства могла привести прения к концу.

После взятия Карса и падения Плевны султан обратился к английскому правительству с просьбой о посредничестве. Общее возбуждение, вызванное событиями войны, дошло теперь до кульминационного пункта.

По всей Англии собирались митинги враждующих партий. Консерваторы выражали свою симпатию к туркам и ненависть к России, а либералы протестовали наперед против всякого вмешательства со стороны Англии, которое могло бы повести к разрыву с Россией и парализовать освободительные результаты русско-турецкой войны. В среде самого министерства существовало разногласие. Противниками крайних мер были графы Дерби и Кэрнарвон. Последний уже в январе 1878 года вышел в отставку; выход первого был предупрежден отменой приказания, в силу которого английский флот должен был войти в Дарданеллы. Несколько позже, однако, когда русские войска стояли под Константинополем, английский флот вступил в Мраморное море и парламент разрешил кредит в 6 млн фунтов стерлингов на военные цели. Обещание России не занимать Галлиполи, а также согласие Англии удалить свой флот из окрестностей Константинополя дали более успокоительный оборот делу. После заключения Сан-Стефанского мира министерство по соглашению с Австрией решило требовать, чтобы на обсуждение европейского конгресса были внесены не отдельные части русско-турецкого мирного трактата, а весь трактат, так как только при этом условии будет гарантировано право держав подавать свой голос по вопросам, касающимся изменения трактатов 1856 года.

Несогласие России на это требование вызвало воинственные решения английского кабинета, имевшие последствием отставку графа Дерби. 1 апреля в обеих палатах прочитано было королевское послание о созыве резервов. В тот же день новый министр иностранных дел, лорд Салисбэри, отправил к европейским правительствам циркулярную депешу, которая немедленно была обнародована в газетах и своей резкой критикой Сан-Стефанского договора вызвала восторженное одобрение английских шовинистов. 7000 человек индийских войск было отправлено в Мальту. Перед мыслью о войне с ужасом отступали, однако, многие влиятельные кружки английского народа. Собравшаяся в Лондоне конференция из 400 духовных лиц разных диссентерских общин передала Гладстону адрес, враждебный воинственной политике. В Манчестере состоялся митинг из 1800 депутатов от либеральных ассоциаций Англии под председательством Брайта и Чембэрлена, на котором единогласно был принят протест против войны с Россией. Несколько новых выборов оказались не в пользу правительства. В палате общин лорд Гартингтон предложил вотировать порицание правительству за перемещение войск в мирное время из одной части государства в другую. Предложение это было отвергнуто.

Между тем состоялся Берлинский конгресс, на котором представителями Англии были лорды Биконсфильд и Салисбэри. Решения конгресса были дипломатической победой для Англии, тем более что она приобрела остров Кипр.

Английские уполномоченные были встречены в Лондоне шумными ликованиями, как вестники «почетного мира» (англ. peace with honour). Предложение лорда Гартингтона вотировать порицание восточной политике министерства было отвергнуто 388 голосами против 195. О важных законодательных мерах во время сессии 1878 года не могло быть и речи ввиду преобладающего значения внешней политики. Партия гомрулеров возобновляла по различным поводам свою обструкционную тактику, но воздерживалась от повторения сцен вроде прошлогодних. Важным событием в истории был разрыв между её умеренными и революционными элементами по поводу прений об убийстве крупного землевладельца графа Лейтрима.

Поздневикторианский период

Вскоре после закрытия парламента получилось известие о движении русских к Амударье и о прибытии русского посольства в Кабул. Это было ответом России на отправку индийских войск в Мальту. Со своей стороны лорд Биконсфильд решился отказаться от политики невмешательства в Афганистане, которой придерживались его предшественники. Когда афганский эмир Шир-Али не согласился на пребывание английских резидентов в Кандагаре и Герате, англо-индийское войско вступило в Афганистан и быстро заняло Пейварский проход, устранив таким образом одно из главных препятствий на пути в Кабул.

В начале 1879 года Шир-Али бежал из Кабула и скоро умер. Преемник его, Якуб-хан, заключил мир с Англией.

Окончилась и война с зулусами, начатая ещё в 1878 году по вине генерал-губернатора южно-африканских колоний сэра Бартля Фрэра. Медленное её течение нанесло могуществу Биконсфильда один из тех ударов, от которых ему уже не удалось оправиться.

Финансовые результаты воинственной политики министерства весьма чувствительно отразились на бюджете 1879 года. Он заключился дефицитом в 5 млн фунтов стерлингов, хотя правительство не внесло в него расходы на зулусскую войну и предложило покрыть издержки на афганскую войну беспроцентным займом из консолидированного фонда за счет Индии. Против этого финансового манёвра громко восстали самые выдающиеся авторитеты либеральной партии. Они указали также на общее увеличение государственных расходов за четырёхлетнее управление министерства Биконсфильда (1874—1878), доходившее сравнительно с предшествовавшим четырёхлетием (1870—1874) до 10 млн фунтов стерлингов в год. И хотя министерское большинство все ещё было настолько сильно, чтобы заглушить эту критику, но факт несомненного финансового регресса все же оказал влияние на политическое настроение нации.

Осложнение произошло и со стороны Египта, откуда были удалены представители англо-французского контроля. В это дело вмешались не только Франция и Англия, но и остальные великие державы. 26 июня решено было низложить хедива в пользу его сына Тевфика, обязав последнего восстановить прежний порядок.

В области внутренних дел главной правительственной мерой был билль об армии, возбудивший оживленные прения, в особенности по вопросу о дисциплине в военных тюрьмах и о сохранении или отмене телесных наказаний.

Второй важной мерой был закон об ирландском университете, основавший в Дублине учёную корпорацию, на обязанности которой, по примеру Лондонского университета, лежало не преподавание, а производство экзаменов и раздача учёных степеней, премий и стипендий. Другим биллем из излишка доходов от ирландских церковных имуществ отчислена была сумма в 1 300 000 фунтов стерлингов как пенсионный фонд для учителей ирландских элементарных школ. Отменен был закон 1793 году, запрещавший собрания делегатов ирландских графств.

Парнелль воспользовался этой уступкой для основания в Дублине ирландского национального конвента (англ. National Irish Convention), ставшего центральным органом стремлений гомрулеров. Постоянно возраставший ввоз хлеба и мяса, особенно из Америки, в соединении с результатами целого ряда плохих урожаев возбудил мысль о необходимости по крайней мере частичного восстановления протекционной системы. Возникла партия, требовавшая замены господствующей свободы торговли (англ. free trade) так называемой честной торговлей (англ. fair trade), то есть такой торговой системой, которая была бы основана на взаимных международных уступках. Требования этих «фэртрэдеров» были признаны Биконсфильдом неосуществимыми. В течение лета организовался фермерский союз «англ. Farmers alliance», стремившийся к реформе законов, относящихся до землевладения, и к лучшему представительству земледельческого класса в парламенте. Палата общин решила образовать специальную комиссию для расследования причин господствующего зла и изыскания средств к его устранению. Нужда земледельческого населения, особенно в Ирландии, достигла, между тем, удручающих размеров.

Под руководством Парнелля и О’Коннора началась агитация против ренты, с лозунгом «Ирландская земля ирландскому народу!». Парнелль рекомендовал образование фермерского союза, понижение арендной платы и в случае несогласия землевладельцев — прекращение всяких платежей. Национальный ирландский конвент стал как бы парламентом недовольных ирландцев. В то же время Парнелль в союзе с Дэвитом, помилованным фением, снова вызвал к жизни Ирландскую поземельную лигу, ближайшая цель которой состояла в сборе денег для покупки ирландских земель в пользу ирландского народа.

Тяжким ударом для министерства была весть об избиении в Кабуле английского посольства. Война с Афганистаном стала неизбежной. В октябре генерал Робертс вступил в Кабул и сохранил его за собой, хотя вся страна осталась в руках восставшего народа.

Парламент в начале 1880 года был распущен. В своём избирательном манифесте Биконсфильд клеймил автономистов именем преступных нарушителей мира, возводил на либеральную партию обвинение в политике, рассчитанной на уничтожение всемирного господства Англии, и ставил сохранение могущества и величия Англии, а также всеобщего мира в зависимость от победы консервативного правительства. Новый парламент оказался состоящим из 349 либералов, 243 консерваторов и 60 автономистов.

Биконсфильд подал в отставку. Гладстон 28 апреля составил новое министерство. При открытии парламента много шума наделал инцидент по поводу присяги Брэдло.

В первое время в среде гомрулеров господствовало примирительное настроение относительно нового министерства, которое, со своей стороны, решило не возобновлять билля об исключительных законах. Вследствие целого ряда плохих урожаев положение сельского населения, особенно в западной части Ирландии, было крайне тяжёлое. Во многих случаях взнос арендных денег стал абсолютно невозможен. Несмотря на это, число выдворений росло в ужасающих размерах, и так как возбуждённый народ прибегал к сопротивлению, то часто приходилось обращаться к полицейской власти. Гомрулеры требовали издания хотя бы какой-нибудь временной меры для защиты бедствующего сельского населения от несправедливых притязаний собственников земли. Министр по делам Ирландии Форстер, уступая этому требованию, внёс билль, восстанавливавший, в сущности, только некоторые пришедшие в забвение определения земельного закона 1870 года. Противодействуя этому биллю, фракция ториев, избравшая своим девизом непримиримую вражду к министерству Гладстона и отделившаяся под предводительством лорда Рандольфа Черчилля от главной консервативной группы, повела систему обструкционизма даже дальше, чем прежде гомрулеры.

В Афганистане англичане действовали успешно; эмиром был провозглашен ставленник их Абдуррахман.

В Южной Африке между бурами Трансвааля обнаружился мятежнический дух; возникло восстание в стране базутосов. Проект конфедерационного устройства разбился о сопротивление Капской колонии.

В Ирландии общее возбуждение поддерживалось громадными митингами. Парнелль предложил систему общественного остракизма против всякого, кто осмелится снимать в аренду земли, откуда были выдворены прежние арендаторы, или кто каким бы то ни было образом будет действовать наперекор земельной лиге. Совершен был целый ряд насилий против судебных чиновников, земельных агентов, оставшихся верными контрактам фермеров и вообще против всех лиц, почему-нибудь неприятных лиге. Все это возбуждало тем большие опасения, что виновных не находили и полиция была бессильна.

Правительство увеличило численность войска и привлекло к суду 14 главных членов земельной лиги, в том числе Парнелля, по обвинению в мятежнической агитации. До какой степени ирландский народ принял близко к сердцу рекомендованное Парнеллем средство общественного остракизма — это показала история с капитаном Бойкотом, фермером и земельным агентом в Майо, по имени которого вся эта система, принявшая характер настоящего террора, получила название бойкотирования. Вскоре в Ирландии, кроме Ульстера, не осталось ни единого уголка, где бы лига не имела своих отделений и тайных судов, члены которых располагали страшным оружием бойкотирования. По делу членов земельной лиги присяжные не могли прийти к соглашению, и судебное производство осталось без результата. В начале 1881 года парламенту предложены были билль для подавления анархии в Ирландии и земельный билль, клонившийся к преобразованию аграрных отношений. Гомрулеры заявили о своём твёрдом намерении затормозить во что бы то ни стало первый из этих биллей. Прения тянулись 42 часа подряд. Наконец билль прошёл в первом чтении; но уже в тот же день по поводу предложения о втором чтении гомрулеры возобновили свою обструкционную тактику.

Совершенно ясной стала необходимость изменений в самом уставе палаты. Внесённое в этом смысле предложение Гладстона вызвало новые бурные сцены. Оно было принято, но ирландским депутатам все же удалось затянуть утверждение билля на целых 12 заседаний. Затем наступила очередь земельного билля. Он заключал в себе следующие главные постановления: ограничение права помещика отказать фермеру в дальнейшем содержании аренды; обеспечение за фермерами стоимости всех произведенных ими на арендуемом участке улучшений; пересмотр чрезмерно возвышенной арендной платы особыми оценочными присутствиями, определения которых должны быть одинаково обязательны как для помещиков, так и для фермеров; увеличение арендных сроков; наконец, выдача ссуд на улучшение или покупку арендуемых имений, на поднятие пустопорожних земель, равно как на переселение безнадежно обнищавших. Несмотря на множество поправок, в существенных своих пунктах билль остался без изменений; но после рассмотрения его лордами он вернулся в нижнюю палату неузнаваемым. Министерство изъявило готовность к уступкам, но отвергло все поправки, которыми нарушалась главная цель билля. Лорды стояли на своём. Гладстон сделал ещё несколько уступок, и наконец билль получил королевскую санкцию (август 1881).

В апреле того же года умер лорд Биконсфильд, которому наследовал, как предводитель консервативной партии в верхней палате, лорд Салисбэри. В Трансваале вспыхнуло восстание боэров. При посредстве Оранжевой республики открыты были переговоры, окончившиеся миром, в основу которого легло признание верховных прав королевы и самоуправление буров.

Правительство спокойно смотрело на занятие Туниса Францией, но наперед заявило свой протест против расширения французского влияния на Триполи.

Старания возобновить заключённый Кобденом в 1860 году англо-французский торговый договор, в которых выдающееся участие принял с английской стороны Чарльз Дильк, разбились о сопротивление французских протекционистов.

Ирландская земельная лига была закрыта правительством; оценочные присутствия для пересмотра арендных платежей открыли свою деятельность, оживившую надежды на лучшее будущее. Но уже в первых числах 1882 года обнаружилось новое брожение враждебных элементов. Тайные общества фениев старались занять пробел, оставшийся за уничтожением земельной лиги; их поддерживали денежные пособия и эмиссары из Америки.

В начале сессии 1882 года произошло столкновение между Гладстоном и верхней палатой. Последняя постановила избрать специальную комиссию для исследования результатов ирландского земельного билля. По мнению Гладстона, такая комиссия, назначенная землевладельцами и в интересах землевладельцев, могла оказать только вредное влияние на начатое в Ирландии дело умиротворения. Он предлагал поэтому вотировать порицание верхней палате, что и было принято большинством 303 голоса против 235.

Лорды все-таки избрали комиссию, но, не пользуясь содействием правительства, она осталась мертворождённой. Тори сами нашли необходимым пойти навстречу требованиям земельной лиги и внесли предложение содействовать фермерам в покупке арендуемых ими участков при пособии от казны, требуя в то же время более строгих мер против тайных обществ. Примирительное настроение было нарушено вестью об убийстве нового министра по делам Ирландии лорда Фредерика Кэвендиша и его товарища Борка в Феникс-Парке, в Дублине (6 мая). Это убийство было делом тайных обществ, которые и слышать не хотели о соглашении. Уже 11 мая Гаркорт внёс в нижнюю палату билль о предупреждении преступлений, который, кроме других мер охранения общественной безопасности, заключал в себе разрешение производить домовые обыски днем и ночью, назначение чрезвычайных судов, право запрещения газет и общественных сходок. Билль был принят обеими палатами. Вслед за этим Гладстон провёл другой закон, имевший целью оказать помощь беднейшим ирландским арендаторам.

В сфере внешней политики главный интерес представляли египетские дела. Ещё осенью 1881 года в Египте образовалась военная партия под предводительством Араби-паши, открыто ставшая во враждебные отношения к иностранцам. В связи с этим 11 июня 1882 года произошло возмущение черни в Александрии, при чём был ранен британский консул. 15 июня Гладстон формулировал в парламенте свою египетскую политику в 3 главных положениях: совместное действие с Францией, уважение к верховным правам Порты и водворение прочного порядка в Египте в интересах Европы и с одобрения великих держав. В том же духе действовала собравшаяся в Константинополе европейская конференция (23 июня). Но медлительность Порты, нерасположение Франции к вооружённому вмешательству и все более и более вызывающий образ действий Араби вскоре принудили Англию к более энергическому образу действий. 6 июля английское правительство отправило Араби-паше требование приостановить крепостные работы, начатые им в Александрии, и так как Араби оставил это требование без внимания, то 11 июля британский флот под начальством адмирала Сеймура открыл огонь по александрийским фортам.

13 июля Араби покинул город, который был подожжен чернью. Заняв Александрию, англичане обратили свои силы против Араби. В Египет был послан самый выдающийся английский полководец, Волслей, который уже 13 августа одержал при Тель-ель-Кебире блестящую победу над Араби-пашой. Последний сдался в плен и был отвезен на остров Цейлон.

К концу сессии приняты были предложенные Гладстоном изменения в парламентском уставе. Главнейшими из них было так назыв. правило о закрытии (англ. closure), которым спикеру предоставлялось право с согласия большинства признать прения оконченными и учреждение так называемых больших комитетов (англ. grand committees) для предварительной разработки специальных вопросов, которые до сих пор обсуждались в полном заседании палаты. Этими двумя постановлениями в значительной степени ограничена возможность злоупотребления свободой слова. В составе министерства произошли важные перемены. Брайт вышел в отставку немедленно после бомбардировки Александрии. Гладстон уступил портфель финансов Чайльдерсу, оставив за собой только пост первого министра, и в кабинет вступили новые члены: лорд Дерби, открыто перешедший в либеральный лагерь, и Чарльз Дильк, принадлежавший к радикальному крылу партии.

В сессии 1883 года министерство все ещё располагало большинством в палате общин. Закон против изготовления и продажи взрывчатых веществ прошёл в обеих палатах в один и тот же день. Благодаря избранным на основании нового парламентского устава большим комитетам, палата с непривычной быстротой приняла внесённые министерством законы о несостоятельности, о злоупотреблениях при парламентских выборах и об ограждении прав изобретателей. Точно так же был принят, хотя не без сильного сопротивления, закон об улучшении быта английских и шотландских фермеров.

В Ирландии дела шли по-прежнему. Как далеко раскинулась сеть фенианских заговоров, это доказало убийство Кэри, одного из коронных свидетелей в процессе против убийц в Феникс-Парке; он был убит на британском пароходе как раз в тот момент, когда собирался сойти на африканский берег.

В Египте дела усложнились вследствие беспорядков, вспыхнувших в Судане. Ещё в 1882 году там возникло национально-религиозное движение, во главе которого стал махди (пророк) Мохаммед-Ахмед. 1 ноября 1883 года он разбил наголову египетскую армию, которой командовали английские офицеры, а несколько дней спустя другой отряд потерпел жестокое поражение при Суакиме. Взрыв негодования, охватившего всю нацию, принудил Гладстона согласиться на отправку генерала Гордона в Судан в качестве генерал-губернатора. Гордон немедленно поспешил к месту своего назначения, но был плохо снабжен войском и деньгами. Египетская армия под начальством англичанина Бэкера была наголову разбита (11 февраля 1884 года) Османом Дигмой при Эль-Тебе, а сам Гордон принужден был запереться в Хартуме, без провианта и с гарнизоном, переполненным изменниками. Вся нация требовала, чтобы храбрый генерал не был покинут на произвол судьбы, и министерство решило послать к нему на выручку генерала Волслея. Но прежде чем передовой отряд новой армии достиг до Хартума, город сдался от голода и Гордон был убит (26 января 1885 года). Волслей получил приказ отступить. К концу мая все английские военные силы возвратились назад в Верхний Египет.

Если, несмотря на малоотрадный исход египетских дел, палата отвергла предложенное ториями порицание министерству, то это объясняется тем, что целым рядом реформ в области внутренней политики Гладстон сумел приобрети себе надежных сторонников между радикалами. В числе этих реформ первое место занимал новый избирательный закон, устранявший разницу между сельскими и городскими избирателями и предоставлявший избирательное право в графствах каждому наемщику квартиры; сверх того, избирательное право даровано прислуге, обладающей цензом в 10 фунтов. Таким образом создавалось 2 млн новых избирателей. Нижняя палата приняла этот билль 26 июня 1884 года, но верхняя постановила не приступать ко второму чтению до тех пор, пока министерство не внесёт своего билля о распределении избирательных округов. Гладстон не согласился на это требование.

Под влиянием нападений со стороны печати лорды уступили; избирательный билль был ими принят. Вскоре после того осуществилась и другая половина реформы: многие маленькие городки были лишены права иметь своего особого депутата, число представителей от больших городов было увеличено, графства разделены на избирательные округа с приблизительно равной численностью населения. Слабые успехи Гладстона на поприще иностранной политики, а с другой стороны, его предупредительность к радикалам и ирландским автономистам уже давно вызвали отчуждение между ним и умеренными вигами. Это повело к тому, что когда 3 июня 1885 года, по поводу бюджета, Гикс-Бич внёс резолюцию о выражении недоверия правительству, последнее понесло поражение и вышло в отставку.

Составление нового кабинета было поручено главе ториев, маркизу Салисбэри. Сам он принял на себя министерство иностранных дел. Норткот, перешедший в это время с титулом лорда Иддесли в верхнюю палату, стал президентом тайного совета, Гикс-Бич получил заведование финансами, а лорд Черчилль — министерство по делам Индии.

Новый кабинет довольно счастливо повёл свою иностранную политику: отношения к Германии, поколебленные успехами последней в Африке, улучшились, несогласие с Россией по поводу афганских границ было улажено, генерал Прендергаст занял Бирму, и уже 1 января 1886 года вице-король Индии провозгласил присоединение Бирмы к Британской империи.

Между тем, в начале декабря 1885 года произошли на основании нового избирательного закона парламентские выборы, доставившие либералам значительное число голосов благодаря содействию сельских избирателей, пожелавших выразить Гладстону и его друзьям свою благодарность за дарованные им политические права. В общем избрано 333 либерала, 251 тори и 86 ирландских автономистов. В парламенте ирландцы соединились с друзьями Гладстона, и уже 26 января 1886 года кабинету Салисбэри нанесено было поражение по поводу адреса. Тори вышли в отставку.

Так как умеренные виги, как лорд Гартингтон и Гошен, держались в стороне, то кабинет составился преимущественно из друзей Гладстона и радикалов — лорда Росбэри, Чайлдерса, Морлея, Чэмберлена. Гладстон немедленно внёс в нижнюю палату два законопроекта для умиротворения Ирландии. Одним из них предполагалось при помощи выкупной операции обратить крупную поземельную собственность, находившуюся исключительно в руках англичан, в свободное крестьянское владение, а другим — даровать Ирландии туземное правительство и особый народный парламент. Новый ирландский парламент должен был состоять на ²/3 из выборных членов и на 1/3 из членов, назначаемых английским правительством. Его ведению должны были подлежать все дела, касающиеся Ирландии, за исключением иностранной политики, таможенных и военных вопросов; взамен этого ирландские члены лишались своих мест в парламенте Соединённого королевства.

Против этого последнего билля в стране поднялась ожесточённая оппозиция; на него ополчились не только все консерваторы, но и умеренные виги с лордом Гартингтоном во главе; даже многие радикалы высказались против закона, последствием которого было бы столь далеко идущее разъединение между Ирландией и Англией. Чэмберлен вышел из кабинета вместе со своим другом Тревельяном. Закон об ирландской автономии был отвергнут в нижней палате (7 июня) большинством 341 голос против 311. Гладстон апеллировал к стране, но после необычайно возбуждённой избирательной борьбы народ высказался, в июле 1886 г., против министерства. В новый парламент, кроме 86 ирландских автономистов, попал всего 191 сторонник Гладстона, тогда как тори получили 317 мест, а либеральные унионисты — 76.

Так как Гартингтон отказался вступить в кабинет, то Салисбэри составил чисто торийское министерство, в которое вошли, между прочим, лорд Иддесли, Гикс-Бич, лорд Черчилль и Кренбрук. Ирландия ответила на низвержение министерства Гладстона новыми аграрными преступлениями и уличными беспорядками. Диллон и О’Бриен, предводители национальной лиги, образовавшейся вместо прежней земельной лиги, вербовали всюду сторонников для своего «плана нового похода». По этому плану предполагалось назначить от лиги доверенных лиц для установления арендной платы в каждом частном имении Ирландии; если помещики не примут сделанных этими доверенными оценок, то арендаторы должны совсем прекратить платеж аренды. Ирландские депутаты старались ставить правительству затруднения в нижней палате, но поправка Парнелля к адресу была отклонена вместе с его земельным законопроектом, которым предполагалось уменьшить арендную плату на 50 %.

В конце 1886 и в начале 1887 года в министерстве произошли некоторые перемены. Прежде всего неожиданно вышел в отставку лорд Черчилль. Его место было предложено вождю либеральных унионистов, лорду Гартингтону, который сам отказался принять должность, но уговорил своего друга Гошена вступить в министерство в качестве канцлера казначейства. Этим положено начало сближению с умеренными вигами. Затем из министерства вышли лорд Иддесли и Гикс-Бич; место последнего занял Бальфур, племянник Салисбэри.

Беспорядки в Ирландии заставили правительство, в конце марта 1887 года, внести проект нового усмирительного закона. Несмотря на сильную оппозицию сторонников Гладстона и ирландских членов парламента, предложение министерства получило большинство и вошло в силу в июне 1887 года.

В августе 1887 года ирландская национальная лига была закрыта, как опасное общество, а её отделения распущены; последствием этого были новые возмущения.

В апреле в Лондоне открылась имперская конференция (англ. Imperial conference) всех британских колоний с целью теснее связать узы между колониями и метрополией.

В области внешней политики возникло несогласие с Францией из-за Новогебридских островов, скоро улаженное; с Россией происходили недоразумения по вопросам об афганских границах и по делам болгарским. Когда после долгого междуцарствия болгары выбрали в князья Фердинанда Кобургского, петербургский кабинет обратился к Порте с требованием признать незаконность этого избрания. Но Англия, поддерживаемая Австрией и Италией, отказалась присоединиться к этому требованию, и свидание королевы Виктории с императором Францем-Иосифом, в апреле 1888 года, по-видимому, не осталось без влияния на то, что Австрия и Англия приняли в болгарском вопросе положение враждебное России.

В Ирландии, несмотря на специальные законы и чрезвычайные суды, аграрные беспорядки не прекращались. Сильное раздражение вызвало в стране заявление Римской курии (1888), в резких выражениях осуждавшее систему бойкотирования. Ирландцы ответили, что они не намерены заимствовать свою политику ни из Италии, ни из Англии, и наотрез отказались прекратить порицаемые Папой меры насилия. В августе парламент обсуждал предложение о назначении суда над Парнеллем, обвиненного газетой «Times» в сообщничестве с убийцами Кэвендиша и Борка. Парнелль, не ожидая решения назначенной парламентом комиссии, начал против «Таймс» судебный иск о клевете; Пигот, доставивший «Таймс» компрометировавшие Парнелля письма, сознался в подлоге и окончил жизнь самоубийством (февраль 1889 года).

Процесс Парнелля с «Таймс» произвел глубокое впечатление в стране. Последовавший за этим целый ряд частных выборов показал, что торийский кабинет все более и более теряет почву под ногами. Новый процесс Парнелля, уличенного в незаконном сожительстве с замужней женщиной (на которой, впрочем, он потом женился), отдалил от него сторонников Гладстона и произвел раскол в недрах самих ирландских автономистов, которые потребовали, чтобы Парнелль временно отказался от предводительства партией и вообще от парламентской деятельности. Важнейшая внутренняя мера, ознаменовавшая правление консервативного министерства за последние годы, состояла в преобразовании местного самоуправления на более демократических началах.

Этот новый закон вошёл в силу с 1 апреля 1889 года. В том же году учреждено особое министерство земледелия. В 1890 году ассигновано было 33 млн фунтов стерлингов на содействие ирландским арендаторам в покупке арендуемых ими имений; в 1891 году проведён новый билль, направленный к той же цели и предоставляющий арендаторам, принудительно удаляемым за неплатёж ренты, продать своё арендное право другим лицам в течение пятилетнего срока. Консервативное большинство в палате общин хотя и уменьшилось (путём отдельных выборов, благоприятных для либералов), но все ещё настолько сильно, чтобы препятствовать принятию радикальных реформ, как, например, бесплатности начального обучения, отвергнутой (февраль 1890) большинством 223 голоса против 163. Бюджетные излишки обращаются, однако, на развитие народного образования и улучшение положения народных учителей. Просьба королевы назначить особые суммы на содержание её внуков (сына и дочери принца Уэльского) встретила противодействие со стороны вождей радикальной партии, Лабушера и Морлея. Палата общин согласилась только на некоторое увеличение средств, ассигнуемых лично королеве (август 1889 года).

Как в 1889 году, так и в 1890 году в Лондоне и в других больших городах Англии происходили крупные стачки рабочих.

Английские войска принимали участие в поражении дервишей, вторгнувшихся с юга в пределы Египта.

Между США и Великобританией возникали несогласия из-за свободы плавания по Берингову морю, между Францией и Англией — из-за рыбной ловли у берегов Ньюфаундленда (1890). Англия признала права Франции на Мадагаскар, Франция — права Англии на Занзибар (установленные согласно Занзибарскому договору 1890 г. с Германией).

1899 год — начало англо-бурской войны.

Борьба за Африку

Давнишним "недоразумениям" между Англией и Германией по вопросу о южно-африканских владениях обеих держав был положен предел договором 1 июля 1890 года, по которому Германия сделала Англии большие уступки в Африке, но зато получила от Англии остров Гельголанд.

В Африке же нашлись поводы к распре между Португалией и Англией, одно время грозившей войной.

При написании этой статьи использовался материал из Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона (1890—1907).

Викторианская мораль

В обществе стали преобладать ценности, исповедуемые средним классом и поддерживаемые как англиканской церковью, так и мнением буржуазирующейся верхушки общества. Ценности и энергия среднего класса легли в основу всех достижений викторианской эпохи.

Трезвость, пунктуальность, трудолюбие, экономность и хозяйственность ценились и до правления Виктории, но именно в её эпоху эти качества стали доминирующей нормой. Пример подала сама королева: её жизнь, до конца подчинённая долгу и семье, разительно отличалась от жизни двух её предшественников. Большая часть аристократии последовала её примеру, отказавшись от броского образа жизни предыдущего поколения. Так же поступила и квалифицированная часть рабочего класса.

Представители среднего класса обладали уверенностью в том, что процветание — это вознаграждение за добродетель, и следовательно, неудачники не достойны лучшей участи. Доведенное до крайности пуританство семейной жизни порождало чувство вины и лицемерие.

Викторианское искусство и литература

Типичными писателями викторианской эпохи являются Чарльз Диккенс, Уильям Мейкпис Теккерей, Энтони Троллоп, сестры Бронте, Конан Дойль, Редьярд Киплинг и Оскар Уайльд; поэтами — Альфред Теннисон, Роберт Браунинг и Мэтью Арнольд, художниками — прерафаэлиты.

Формируется и достигает своего расцвета британская детская литература с характерным отходом от прямой дидактики в сторону бессмыслицы и «вредных советов»: Льюис Кэрролл, Эдвард Лир, Уильям Рэндс.

Викторианская архитектура

В области архитектуры викторианская эпоха отмечена всеобщим распространением эклектического ретроспективизма, в особенности неоготики. В англоязычных странах для обозначения периода эклектики используется термин «викторианская архитектура».

Напишите отзыв о статье "Викторианская эпоха"

Ссылки

  • [logicmgmt.com/1876/splash.htm 1876 Victorian England Revisited] (англ.)
  • [www.mostly-victorian.com/ Периодика эпохи на Mostly-Victorian.com]  (англ.)
  • [www.victorianlondon.org/ The Victorian Dictionary] (англ.)
  • [www.victorianweb.org/ The Victorian Web] (англ.)
  • [www.historicaleye.com/Lost1.html The Twilight City] (англ.)
  • [www.bl.uk/learning/histcitizen/victorians/victorianhome.html Victorians на сайте Британской библиотеки] (англ.)
  • [b-a-n-s-h-e-e.livejournal.com/tag/victorian Блог про викторианскую эпоху]
  • [svetozarchernov.livejournal.com/ Блог Светозара Чернова]

Примечания

  1. Тревельян Дж. М. История Англии от Чосера до королевы Виктории. – Смоленск: Русич, 2001. — С. 536.


К:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)

Отрывок, характеризующий Викторианская эпоха

Пьер вдруг тяжело вздохнул и повалился своим тяжелым телом на диван, подле князя Андрея.
– В Наташу Ростову, да? – сказал он.
– Да, да, в кого же? Никогда не поверил бы, но это чувство сильнее меня. Вчера я мучился, страдал, но и мученья этого я не отдам ни за что в мире. Я не жил прежде. Теперь только я живу, но я не могу жить без нее. Но может ли она любить меня?… Я стар для нее… Что ты не говоришь?…
– Я? Я? Что я говорил вам, – вдруг сказал Пьер, вставая и начиная ходить по комнате. – Я всегда это думал… Эта девушка такое сокровище, такое… Это редкая девушка… Милый друг, я вас прошу, вы не умствуйте, не сомневайтесь, женитесь, женитесь и женитесь… И я уверен, что счастливее вас не будет человека.
– Но она!
– Она любит вас.
– Не говори вздору… – сказал князь Андрей, улыбаясь и глядя в глаза Пьеру.
– Любит, я знаю, – сердито закричал Пьер.
– Нет, слушай, – сказал князь Андрей, останавливая его за руку. – Ты знаешь ли, в каком я положении? Мне нужно сказать все кому нибудь.
– Ну, ну, говорите, я очень рад, – говорил Пьер, и действительно лицо его изменилось, морщина разгладилась, и он радостно слушал князя Андрея. Князь Андрей казался и был совсем другим, новым человеком. Где была его тоска, его презрение к жизни, его разочарованность? Пьер был единственный человек, перед которым он решался высказаться; но зато он ему высказывал всё, что у него было на душе. То он легко и смело делал планы на продолжительное будущее, говорил о том, как он не может пожертвовать своим счастьем для каприза своего отца, как он заставит отца согласиться на этот брак и полюбить ее или обойдется без его согласия, то он удивлялся, как на что то странное, чуждое, от него независящее, на то чувство, которое владело им.
– Я бы не поверил тому, кто бы мне сказал, что я могу так любить, – говорил князь Андрей. – Это совсем не то чувство, которое было у меня прежде. Весь мир разделен для меня на две половины: одна – она и там всё счастье надежды, свет; другая половина – всё, где ее нет, там всё уныние и темнота…
– Темнота и мрак, – повторил Пьер, – да, да, я понимаю это.
– Я не могу не любить света, я не виноват в этом. И я очень счастлив. Ты понимаешь меня? Я знаю, что ты рад за меня.
– Да, да, – подтверждал Пьер, умиленными и грустными глазами глядя на своего друга. Чем светлее представлялась ему судьба князя Андрея, тем мрачнее представлялась своя собственная.


Для женитьбы нужно было согласие отца, и для этого на другой день князь Андрей уехал к отцу.
Отец с наружным спокойствием, но внутренней злобой принял сообщение сына. Он не мог понять того, чтобы кто нибудь хотел изменять жизнь, вносить в нее что нибудь новое, когда жизнь для него уже кончалась. – «Дали бы только дожить так, как я хочу, а потом бы делали, что хотели», говорил себе старик. С сыном однако он употребил ту дипломацию, которую он употреблял в важных случаях. Приняв спокойный тон, он обсудил всё дело.
Во первых, женитьба была не блестящая в отношении родства, богатства и знатности. Во вторых, князь Андрей был не первой молодости и слаб здоровьем (старик особенно налегал на это), а она была очень молода. В третьих, был сын, которого жалко было отдать девчонке. В четвертых, наконец, – сказал отец, насмешливо глядя на сына, – я тебя прошу, отложи дело на год, съезди за границу, полечись, сыщи, как ты и хочешь, немца, для князя Николая, и потом, ежели уж любовь, страсть, упрямство, что хочешь, так велики, тогда женись.
– И это последнее мое слово, знай, последнее… – кончил князь таким тоном, которым показывал, что ничто не заставит его изменить свое решение.
Князь Андрей ясно видел, что старик надеялся, что чувство его или его будущей невесты не выдержит испытания года, или что он сам, старый князь, умрет к этому времени, и решил исполнить волю отца: сделать предложение и отложить свадьбу на год.
Через три недели после своего последнего вечера у Ростовых, князь Андрей вернулся в Петербург.

На другой день после своего объяснения с матерью, Наташа ждала целый день Болконского, но он не приехал. На другой, на третий день было то же самое. Пьер также не приезжал, и Наташа, не зная того, что князь Андрей уехал к отцу, не могла себе объяснить его отсутствия.
Так прошли три недели. Наташа никуда не хотела выезжать и как тень, праздная и унылая, ходила по комнатам, вечером тайно от всех плакала и не являлась по вечерам к матери. Она беспрестанно краснела и раздражалась. Ей казалось, что все знают о ее разочаровании, смеются и жалеют о ней. При всей силе внутреннего горя, это тщеславное горе усиливало ее несчастие.
Однажды она пришла к графине, хотела что то сказать ей, и вдруг заплакала. Слезы ее были слезы обиженного ребенка, который сам не знает, за что он наказан.
Графиня стала успокоивать Наташу. Наташа, вслушивавшаяся сначала в слова матери, вдруг прервала ее:
– Перестаньте, мама, я и не думаю, и не хочу думать! Так, поездил и перестал, и перестал…
Голос ее задрожал, она чуть не заплакала, но оправилась и спокойно продолжала: – И совсем я не хочу выходить замуж. И я его боюсь; я теперь совсем, совсем, успокоилась…
На другой день после этого разговора Наташа надела то старое платье, которое было ей особенно известно за доставляемую им по утрам веселость, и с утра начала тот свой прежний образ жизни, от которого она отстала после бала. Она, напившись чаю, пошла в залу, которую она особенно любила за сильный резонанс, и начала петь свои солфеджи (упражнения пения). Окончив первый урок, она остановилась на середине залы и повторила одну музыкальную фразу, особенно понравившуюся ей. Она прислушалась радостно к той (как будто неожиданной для нее) прелести, с которой эти звуки переливаясь наполнили всю пустоту залы и медленно замерли, и ей вдруг стало весело. «Что об этом думать много и так хорошо», сказала она себе и стала взад и вперед ходить по зале, ступая не простыми шагами по звонкому паркету, но на всяком шагу переступая с каблучка (на ней были новые, любимые башмаки) на носок, и так же радостно, как и к звукам своего голоса прислушиваясь к этому мерному топоту каблучка и поскрипыванью носка. Проходя мимо зеркала, она заглянула в него. – «Вот она я!» как будто говорило выражение ее лица при виде себя. – «Ну, и хорошо. И никого мне не нужно».
Лакей хотел войти, чтобы убрать что то в зале, но она не пустила его, опять затворив за ним дверь, и продолжала свою прогулку. Она возвратилась в это утро опять к своему любимому состоянию любви к себе и восхищения перед собою. – «Что за прелесть эта Наташа!» сказала она опять про себя словами какого то третьего, собирательного, мужского лица. – «Хороша, голос, молода, и никому она не мешает, оставьте только ее в покое». Но сколько бы ни оставляли ее в покое, она уже не могла быть покойна и тотчас же почувствовала это.
В передней отворилась дверь подъезда, кто то спросил: дома ли? и послышались чьи то шаги. Наташа смотрелась в зеркало, но она не видала себя. Она слушала звуки в передней. Когда она увидала себя, лицо ее было бледно. Это был он. Она это верно знала, хотя чуть слышала звук его голоса из затворенных дверей.
Наташа, бледная и испуганная, вбежала в гостиную.
– Мама, Болконский приехал! – сказала она. – Мама, это ужасно, это несносно! – Я не хочу… мучиться! Что же мне делать?…
Еще графиня не успела ответить ей, как князь Андрей с тревожным и серьезным лицом вошел в гостиную. Как только он увидал Наташу, лицо его просияло. Он поцеловал руку графини и Наташи и сел подле дивана.
– Давно уже мы не имели удовольствия… – начала было графиня, но князь Андрей перебил ее, отвечая на ее вопрос и очевидно торопясь сказать то, что ему было нужно.
– Я не был у вас всё это время, потому что был у отца: мне нужно было переговорить с ним о весьма важном деле. Я вчера ночью только вернулся, – сказал он, взглянув на Наташу. – Мне нужно переговорить с вами, графиня, – прибавил он после минутного молчания.
Графиня, тяжело вздохнув, опустила глаза.
– Я к вашим услугам, – проговорила она.
Наташа знала, что ей надо уйти, но она не могла этого сделать: что то сжимало ей горло, и она неучтиво, прямо, открытыми глазами смотрела на князя Андрея.
«Сейчас? Сию минуту!… Нет, это не может быть!» думала она.
Он опять взглянул на нее, и этот взгляд убедил ее в том, что она не ошиблась. – Да, сейчас, сию минуту решалась ее судьба.
– Поди, Наташа, я позову тебя, – сказала графиня шопотом.
Наташа испуганными, умоляющими глазами взглянула на князя Андрея и на мать, и вышла.
– Я приехал, графиня, просить руки вашей дочери, – сказал князь Андрей. Лицо графини вспыхнуло, но она ничего не сказала.
– Ваше предложение… – степенно начала графиня. – Он молчал, глядя ей в глаза. – Ваше предложение… (она сконфузилась) нам приятно, и… я принимаю ваше предложение, я рада. И муж мой… я надеюсь… но от нее самой будет зависеть…
– Я скажу ей тогда, когда буду иметь ваше согласие… даете ли вы мне его? – сказал князь Андрей.
– Да, – сказала графиня и протянула ему руку и с смешанным чувством отчужденности и нежности прижалась губами к его лбу, когда он наклонился над ее рукой. Она желала любить его, как сына; но чувствовала, что он был чужой и страшный для нее человек. – Я уверена, что мой муж будет согласен, – сказала графиня, – но ваш батюшка…
– Мой отец, которому я сообщил свои планы, непременным условием согласия положил то, чтобы свадьба была не раньше года. И это то я хотел сообщить вам, – сказал князь Андрей.
– Правда, что Наташа еще молода, но так долго.
– Это не могло быть иначе, – со вздохом сказал князь Андрей.
– Я пошлю вам ее, – сказала графиня и вышла из комнаты.
– Господи, помилуй нас, – твердила она, отыскивая дочь. Соня сказала, что Наташа в спальне. Наташа сидела на своей кровати, бледная, с сухими глазами, смотрела на образа и, быстро крестясь, шептала что то. Увидав мать, она вскочила и бросилась к ней.
– Что? Мама?… Что?
– Поди, поди к нему. Он просит твоей руки, – сказала графиня холодно, как показалось Наташе… – Поди… поди, – проговорила мать с грустью и укоризной вслед убегавшей дочери, и тяжело вздохнула.
Наташа не помнила, как она вошла в гостиную. Войдя в дверь и увидав его, она остановилась. «Неужели этот чужой человек сделался теперь всё для меня?» спросила она себя и мгновенно ответила: «Да, всё: он один теперь дороже для меня всего на свете». Князь Андрей подошел к ней, опустив глаза.
– Я полюбил вас с той минуты, как увидал вас. Могу ли я надеяться?
Он взглянул на нее, и серьезная страстность выражения ее лица поразила его. Лицо ее говорило: «Зачем спрашивать? Зачем сомневаться в том, чего нельзя не знать? Зачем говорить, когда нельзя словами выразить того, что чувствуешь».
Она приблизилась к нему и остановилась. Он взял ее руку и поцеловал.
– Любите ли вы меня?
– Да, да, – как будто с досадой проговорила Наташа, громко вздохнула, другой раз, чаще и чаще, и зарыдала.
– Об чем? Что с вами?
– Ах, я так счастлива, – отвечала она, улыбнулась сквозь слезы, нагнулась ближе к нему, подумала секунду, как будто спрашивая себя, можно ли это, и поцеловала его.
Князь Андрей держал ее руки, смотрел ей в глаза, и не находил в своей душе прежней любви к ней. В душе его вдруг повернулось что то: не было прежней поэтической и таинственной прелести желания, а была жалость к ее женской и детской слабости, был страх перед ее преданностью и доверчивостью, тяжелое и вместе радостное сознание долга, навеки связавшего его с нею. Настоящее чувство, хотя и не было так светло и поэтично как прежнее, было серьезнее и сильнее.
– Сказала ли вам maman, что это не может быть раньше года? – сказал князь Андрей, продолжая глядеть в ее глаза. «Неужели это я, та девочка ребенок (все так говорили обо мне) думала Наташа, неужели я теперь с этой минуты жена , равная этого чужого, милого, умного человека, уважаемого даже отцом моим. Неужели это правда! неужели правда, что теперь уже нельзя шутить жизнию, теперь уж я большая, теперь уж лежит на мне ответственность за всякое мое дело и слово? Да, что он спросил у меня?»
– Нет, – отвечала она, но она не понимала того, что он спрашивал.
– Простите меня, – сказал князь Андрей, – но вы так молоды, а я уже так много испытал жизни. Мне страшно за вас. Вы не знаете себя.
Наташа с сосредоточенным вниманием слушала, стараясь понять смысл его слов и не понимала.
– Как ни тяжел мне будет этот год, отсрочивающий мое счастье, – продолжал князь Андрей, – в этот срок вы поверите себя. Я прошу вас через год сделать мое счастье; но вы свободны: помолвка наша останется тайной и, ежели вы убедились бы, что вы не любите меня, или полюбили бы… – сказал князь Андрей с неестественной улыбкой.
– Зачем вы это говорите? – перебила его Наташа. – Вы знаете, что с того самого дня, как вы в первый раз приехали в Отрадное, я полюбила вас, – сказала она, твердо уверенная, что она говорила правду.
– В год вы узнаете себя…
– Целый год! – вдруг сказала Наташа, теперь только поняв то, что свадьба отсрочена на год. – Да отчего ж год? Отчего ж год?… – Князь Андрей стал ей объяснять причины этой отсрочки. Наташа не слушала его.
– И нельзя иначе? – спросила она. Князь Андрей ничего не ответил, но в лице его выразилась невозможность изменить это решение.
– Это ужасно! Нет, это ужасно, ужасно! – вдруг заговорила Наташа и опять зарыдала. – Я умру, дожидаясь года: это нельзя, это ужасно. – Она взглянула в лицо своего жениха и увидала на нем выражение сострадания и недоумения.
– Нет, нет, я всё сделаю, – сказала она, вдруг остановив слезы, – я так счастлива! – Отец и мать вошли в комнату и благословили жениха и невесту.
С этого дня князь Андрей женихом стал ездить к Ростовым.


Обручения не было и никому не было объявлено о помолвке Болконского с Наташей; на этом настоял князь Андрей. Он говорил, что так как он причиной отсрочки, то он и должен нести всю тяжесть ее. Он говорил, что он навеки связал себя своим словом, но что он не хочет связывать Наташу и предоставляет ей полную свободу. Ежели она через полгода почувствует, что она не любит его, она будет в своем праве, ежели откажет ему. Само собою разумеется, что ни родители, ни Наташа не хотели слышать об этом; но князь Андрей настаивал на своем. Князь Андрей бывал каждый день у Ростовых, но не как жених обращался с Наташей: он говорил ей вы и целовал только ее руку. Между князем Андреем и Наташей после дня предложения установились совсем другие чем прежде, близкие, простые отношения. Они как будто до сих пор не знали друг друга. И он и она любили вспоминать о том, как они смотрели друг на друга, когда были еще ничем , теперь оба они чувствовали себя совсем другими существами: тогда притворными, теперь простыми и искренними. Сначала в семействе чувствовалась неловкость в обращении с князем Андреем; он казался человеком из чуждого мира, и Наташа долго приучала домашних к князю Андрею и с гордостью уверяла всех, что он только кажется таким особенным, а что он такой же, как и все, и что она его не боится и что никто не должен бояться его. После нескольких дней, в семействе к нему привыкли и не стесняясь вели при нем прежний образ жизни, в котором он принимал участие. Он про хозяйство умел говорить с графом и про наряды с графиней и Наташей, и про альбомы и канву с Соней. Иногда домашние Ростовы между собою и при князе Андрее удивлялись тому, как всё это случилось и как очевидны были предзнаменования этого: и приезд князя Андрея в Отрадное, и их приезд в Петербург, и сходство между Наташей и князем Андреем, которое заметила няня в первый приезд князя Андрея, и столкновение в 1805 м году между Андреем и Николаем, и еще много других предзнаменований того, что случилось, было замечено домашними.
В доме царствовала та поэтическая скука и молчаливость, которая всегда сопутствует присутствию жениха и невесты. Часто сидя вместе, все молчали. Иногда вставали и уходили, и жених с невестой, оставаясь одни, всё также молчали. Редко они говорили о будущей своей жизни. Князю Андрею страшно и совестно было говорить об этом. Наташа разделяла это чувство, как и все его чувства, которые она постоянно угадывала. Один раз Наташа стала расспрашивать про его сына. Князь Андрей покраснел, что с ним часто случалось теперь и что особенно любила Наташа, и сказал, что сын его не будет жить с ними.
– Отчего? – испуганно сказала Наташа.
– Я не могу отнять его у деда и потом…
– Как бы я его любила! – сказала Наташа, тотчас же угадав его мысль; но я знаю, вы хотите, чтобы не было предлогов обвинять вас и меня.
Старый граф иногда подходил к князю Андрею, целовал его, спрашивал у него совета на счет воспитания Пети или службы Николая. Старая графиня вздыхала, глядя на них. Соня боялась всякую минуту быть лишней и старалась находить предлоги оставлять их одних, когда им этого и не нужно было. Когда князь Андрей говорил (он очень хорошо рассказывал), Наташа с гордостью слушала его; когда она говорила, то со страхом и радостью замечала, что он внимательно и испытующе смотрит на нее. Она с недоумением спрашивала себя: «Что он ищет во мне? Чего то он добивается своим взглядом! Что, как нет во мне того, что он ищет этим взглядом?» Иногда она входила в свойственное ей безумно веселое расположение духа, и тогда она особенно любила слушать и смотреть, как князь Андрей смеялся. Он редко смеялся, но зато, когда он смеялся, то отдавался весь своему смеху, и всякий раз после этого смеха она чувствовала себя ближе к нему. Наташа была бы совершенно счастлива, ежели бы мысль о предстоящей и приближающейся разлуке не пугала ее, так как и он бледнел и холодел при одной мысли о том.
Накануне своего отъезда из Петербурга, князь Андрей привез с собой Пьера, со времени бала ни разу не бывшего у Ростовых. Пьер казался растерянным и смущенным. Он разговаривал с матерью. Наташа села с Соней у шахматного столика, приглашая этим к себе князя Андрея. Он подошел к ним.
– Вы ведь давно знаете Безухого? – спросил он. – Вы любите его?
– Да, он славный, но смешной очень.
И она, как всегда говоря о Пьере, стала рассказывать анекдоты о его рассеянности, анекдоты, которые даже выдумывали на него.
– Вы знаете, я поверил ему нашу тайну, – сказал князь Андрей. – Я знаю его с детства. Это золотое сердце. Я вас прошу, Натали, – сказал он вдруг серьезно; – я уеду, Бог знает, что может случиться. Вы можете разлю… Ну, знаю, что я не должен говорить об этом. Одно, – чтобы ни случилось с вами, когда меня не будет…
– Что ж случится?…
– Какое бы горе ни было, – продолжал князь Андрей, – я вас прошу, m lle Sophie, что бы ни случилось, обратитесь к нему одному за советом и помощью. Это самый рассеянный и смешной человек, но самое золотое сердце.
Ни отец и мать, ни Соня, ни сам князь Андрей не могли предвидеть того, как подействует на Наташу расставанье с ее женихом. Красная и взволнованная, с сухими глазами, она ходила этот день по дому, занимаясь самыми ничтожными делами, как будто не понимая того, что ожидает ее. Она не плакала и в ту минуту, как он, прощаясь, последний раз поцеловал ее руку. – Не уезжайте! – только проговорила она ему таким голосом, который заставил его задуматься о том, не нужно ли ему действительно остаться и который он долго помнил после этого. Когда он уехал, она тоже не плакала; но несколько дней она не плача сидела в своей комнате, не интересовалась ничем и только говорила иногда: – Ах, зачем он уехал!
Но через две недели после его отъезда, она так же неожиданно для окружающих ее, очнулась от своей нравственной болезни, стала такая же как прежде, но только с измененной нравственной физиогномией, как дети с другим лицом встают с постели после продолжительной болезни.


Здоровье и характер князя Николая Андреича Болконского, в этот последний год после отъезда сына, очень ослабели. Он сделался еще более раздражителен, чем прежде, и все вспышки его беспричинного гнева большей частью обрушивались на княжне Марье. Он как будто старательно изыскивал все больные места ее, чтобы как можно жесточе нравственно мучить ее. У княжны Марьи были две страсти и потому две радости: племянник Николушка и религия, и обе были любимыми темами нападений и насмешек князя. О чем бы ни заговорили, он сводил разговор на суеверия старых девок или на баловство и порчу детей. – «Тебе хочется его (Николеньку) сделать такой же старой девкой, как ты сама; напрасно: князю Андрею нужно сына, а не девку», говорил он. Или, обращаясь к mademoiselle Bourime, он спрашивал ее при княжне Марье, как ей нравятся наши попы и образа, и шутил…
Он беспрестанно больно оскорблял княжну Марью, но дочь даже не делала усилий над собой, чтобы прощать его. Разве мог он быть виноват перед нею, и разве мог отец ее, который, она всё таки знала это, любил ее, быть несправедливым? Да и что такое справедливость? Княжна никогда не думала об этом гордом слове: «справедливость». Все сложные законы человечества сосредоточивались для нее в одном простом и ясном законе – в законе любви и самоотвержения, преподанном нам Тем, Который с любовью страдал за человечество, когда сам он – Бог. Что ей было за дело до справедливости или несправедливости других людей? Ей надо было самой страдать и любить, и это она делала.
Зимой в Лысые Горы приезжал князь Андрей, был весел, кроток и нежен, каким его давно не видала княжна Марья. Она предчувствовала, что с ним что то случилось, но он не сказал ничего княжне Марье о своей любви. Перед отъездом князь Андрей долго беседовал о чем то с отцом и княжна Марья заметила, что перед отъездом оба были недовольны друг другом.
Вскоре после отъезда князя Андрея, княжна Марья писала из Лысых Гор в Петербург своему другу Жюли Карагиной, которую княжна Марья мечтала, как мечтают всегда девушки, выдать за своего брата, и которая в это время была в трауре по случаю смерти своего брата, убитого в Турции.
«Горести, видно, общий удел наш, милый и нежный друг Julieie».
«Ваша потеря так ужасна, что я иначе не могу себе объяснить ее, как особенную милость Бога, Который хочет испытать – любя вас – вас и вашу превосходную мать. Ах, мой друг, религия, и только одна религия, может нас, уже не говорю утешить, но избавить от отчаяния; одна религия может объяснить нам то, чего без ее помощи не может понять человек: для чего, зачем существа добрые, возвышенные, умеющие находить счастие в жизни, никому не только не вредящие, но необходимые для счастия других – призываются к Богу, а остаются жить злые, бесполезные, вредные, или такие, которые в тягость себе и другим. Первая смерть, которую я видела и которую никогда не забуду – смерть моей милой невестки, произвела на меня такое впечатление. Точно так же как вы спрашиваете судьбу, для чего было умирать вашему прекрасному брату, точно так же спрашивала я, для чего было умирать этому ангелу Лизе, которая не только не сделала какого нибудь зла человеку, но никогда кроме добрых мыслей не имела в своей душе. И что ж, мой друг, вот прошло с тех пор пять лет, и я, с своим ничтожным умом, уже начинаю ясно понимать, для чего ей нужно было умереть, и каким образом эта смерть была только выражением бесконечной благости Творца, все действия Которого, хотя мы их большею частью не понимаем, суть только проявления Его бесконечной любви к Своему творению. Может быть, я часто думаю, она была слишком ангельски невинна для того, чтобы иметь силу перенести все обязанности матери. Она была безупречна, как молодая жена; может быть, она не могла бы быть такою матерью. Теперь, мало того, что она оставила нам, и в особенности князю Андрею, самое чистое сожаление и воспоминание, она там вероятно получит то место, которого я не смею надеяться для себя. Но, не говоря уже о ней одной, эта ранняя и страшная смерть имела самое благотворное влияние, несмотря на всю печаль, на меня и на брата. Тогда, в минуту потери, эти мысли не могли притти мне; тогда я с ужасом отогнала бы их, но теперь это так ясно и несомненно. Пишу всё это вам, мой друг, только для того, чтобы убедить вас в евангельской истине, сделавшейся для меня жизненным правилом: ни один волос с головы не упадет без Его воли. А воля Его руководствуется только одною беспредельною любовью к нам, и потому всё, что ни случается с нами, всё для нашего блага. Вы спрашиваете, проведем ли мы следующую зиму в Москве? Несмотря на всё желание вас видеть, не думаю и не желаю этого. И вы удивитесь, что причиною тому Буонапарте. И вот почему: здоровье отца моего заметно слабеет: он не может переносить противоречий и делается раздражителен. Раздражительность эта, как вы знаете, обращена преимущественно на политические дела. Он не может перенести мысли о том, что Буонапарте ведет дело как с равными, со всеми государями Европы и в особенности с нашим, внуком Великой Екатерины! Как вы знаете, я совершенно равнодушна к политическим делам, но из слов моего отца и разговоров его с Михаилом Ивановичем, я знаю всё, что делается в мире, и в особенности все почести, воздаваемые Буонапарте, которого, как кажется, еще только в Лысых Горах на всем земном шаре не признают ни великим человеком, ни еще менее французским императором. И мой отец не может переносить этого. Мне кажется, что мой отец, преимущественно вследствие своего взгляда на политические дела и предвидя столкновения, которые у него будут, вследствие его манеры, не стесняясь ни с кем, высказывать свои мнения, неохотно говорит о поездке в Москву. Всё, что он выиграет от лечения, он потеряет вследствие споров о Буонапарте, которые неминуемы. Во всяком случае это решится очень скоро. Семейная жизнь наша идет по старому, за исключением присутствия брата Андрея. Он, как я уже писала вам, очень изменился последнее время. После его горя, он теперь только, в нынешнем году, совершенно нравственно ожил. Он стал таким, каким я его знала ребенком: добрым, нежным, с тем золотым сердцем, которому я не знаю равного. Он понял, как мне кажется, что жизнь для него не кончена. Но вместе с этой нравственной переменой, он физически очень ослабел. Он стал худее чем прежде, нервнее. Я боюсь за него и рада, что он предпринял эту поездку за границу, которую доктора уже давно предписывали ему. Я надеюсь, что это поправит его. Вы мне пишете, что в Петербурге о нем говорят, как об одном из самых деятельных, образованных и умных молодых людей. Простите за самолюбие родства – я никогда в этом не сомневалась. Нельзя счесть добро, которое он здесь сделал всем, начиная с своих мужиков и до дворян. Приехав в Петербург, он взял только то, что ему следовало. Удивляюсь, каким образом вообще доходят слухи из Петербурга в Москву и особенно такие неверные, как тот, о котором вы мне пишете, – слух о мнимой женитьбе брата на маленькой Ростовой. Я не думаю, чтобы Андрей когда нибудь женился на ком бы то ни было и в особенности на ней. И вот почему: во первых я знаю, что хотя он и редко говорит о покойной жене, но печаль этой потери слишком глубоко вкоренилась в его сердце, чтобы когда нибудь он решился дать ей преемницу и мачеху нашему маленькому ангелу. Во вторых потому, что, сколько я знаю, эта девушка не из того разряда женщин, которые могут нравиться князю Андрею. Не думаю, чтобы князь Андрей выбрал ее своею женою, и откровенно скажу: я не желаю этого. Но я заболталась, кончаю свой второй листок. Прощайте, мой милый друг; да сохранит вас Бог под Своим святым и могучим покровом. Моя милая подруга, mademoiselle Bourienne, целует вас.
Мари».


В середине лета, княжна Марья получила неожиданное письмо от князя Андрея из Швейцарии, в котором он сообщал ей странную и неожиданную новость. Князь Андрей объявлял о своей помолвке с Ростовой. Всё письмо его дышало любовной восторженностью к своей невесте и нежной дружбой и доверием к сестре. Он писал, что никогда не любил так, как любит теперь, и что теперь только понял и узнал жизнь; он просил сестру простить его за то, что в свой приезд в Лысые Горы он ничего не сказал ей об этом решении, хотя и говорил об этом с отцом. Он не сказал ей этого потому, что княжна Марья стала бы просить отца дать свое согласие, и не достигнув бы цели, раздражила бы отца, и на себе бы понесла всю тяжесть его неудовольствия. Впрочем, писал он, тогда еще дело не было так окончательно решено, как теперь. «Тогда отец назначил мне срок, год, и вот уже шесть месяцев, половина прошло из назначенного срока, и я остаюсь более, чем когда нибудь тверд в своем решении. Ежели бы доктора не задерживали меня здесь, на водах, я бы сам был в России, но теперь возвращение мое я должен отложить еще на три месяца. Ты знаешь меня и мои отношения с отцом. Мне ничего от него не нужно, я был и буду всегда независим, но сделать противное его воле, заслужить его гнев, когда может быть так недолго осталось ему быть с нами, разрушило бы наполовину мое счастие. Я пишу теперь ему письмо о том же и прошу тебя, выбрав добрую минуту, передать ему письмо и известить меня о том, как он смотрит на всё это и есть ли надежда на то, чтобы он согласился сократить срок на три месяца».
После долгих колебаний, сомнений и молитв, княжна Марья передала письмо отцу. На другой день старый князь сказал ей спокойно:
– Напиши брату, чтоб подождал, пока умру… Не долго – скоро развяжу…
Княжна хотела возразить что то, но отец не допустил ее, и стал всё более и более возвышать голос.
– Женись, женись, голубчик… Родство хорошее!… Умные люди, а? Богатые, а? Да. Хороша мачеха у Николушки будет! Напиши ты ему, что пускай женится хоть завтра. Мачеха Николушки будет – она, а я на Бурьенке женюсь!… Ха, ха, ха, и ему чтоб без мачехи не быть! Только одно, в моем доме больше баб не нужно; пускай женится, сам по себе живет. Может, и ты к нему переедешь? – обратился он к княжне Марье: – с Богом, по морозцу, по морозцу… по морозцу!…
После этой вспышки, князь не говорил больше ни разу об этом деле. Но сдержанная досада за малодушие сына выразилась в отношениях отца с дочерью. К прежним предлогам насмешек прибавился еще новый – разговор о мачехе и любезности к m lle Bourienne.
– Отчего же мне на ней не жениться? – говорил он дочери. – Славная княгиня будет! – И в последнее время, к недоуменью и удивлению своему, княжна Марья стала замечать, что отец ее действительно начинал больше и больше приближать к себе француженку. Княжна Марья написала князю Андрею о том, как отец принял его письмо; но утешала брата, подавая надежду примирить отца с этою мыслью.
Николушка и его воспитание, Andre и религия были утешениями и радостями княжны Марьи; но кроме того, так как каждому человеку нужны свои личные надежды, у княжны Марьи была в самой глубокой тайне ее души скрытая мечта и надежда, доставлявшая ей главное утешение в ее жизни. Утешительную эту мечту и надежду дали ей божьи люди – юродивые и странники, посещавшие ее тайно от князя. Чем больше жила княжна Марья, чем больше испытывала она жизнь и наблюдала ее, тем более удивляла ее близорукость людей, ищущих здесь на земле наслаждений и счастия; трудящихся, страдающих, борющихся и делающих зло друг другу, для достижения этого невозможного, призрачного и порочного счастия. «Князь Андрей любил жену, она умерла, ему мало этого, он хочет связать свое счастие с другой женщиной. Отец не хочет этого, потому что желает для Андрея более знатного и богатого супружества. И все они борются и страдают, и мучают, и портят свою душу, свою вечную душу, для достижения благ, которым срок есть мгновенье. Мало того, что мы сами знаем это, – Христос, сын Бога сошел на землю и сказал нам, что эта жизнь есть мгновенная жизнь, испытание, а мы всё держимся за нее и думаем в ней найти счастье. Как никто не понял этого? – думала княжна Марья. Никто кроме этих презренных божьих людей, которые с сумками за плечами приходят ко мне с заднего крыльца, боясь попасться на глаза князю, и не для того, чтобы не пострадать от него, а для того, чтобы его не ввести в грех. Оставить семью, родину, все заботы о мирских благах для того, чтобы не прилепляясь ни к чему, ходить в посконном рубище, под чужим именем с места на место, не делая вреда людям, и молясь за них, молясь и за тех, которые гонят, и за тех, которые покровительствуют: выше этой истины и жизни нет истины и жизни!»
Была одна странница, Федосьюшка, 50 ти летняя, маленькая, тихенькая, рябая женщина, ходившая уже более 30 ти лет босиком и в веригах. Ее особенно любила княжна Марья. Однажды, когда в темной комнате, при свете одной лампадки, Федосьюшка рассказывала о своей жизни, – княжне Марье вдруг с такой силой пришла мысль о том, что Федосьюшка одна нашла верный путь жизни, что она решилась сама пойти странствовать. Когда Федосьюшка пошла спать, княжна Марья долго думала над этим и наконец решила, что как ни странно это было – ей надо было итти странствовать. Она поверила свое намерение только одному духовнику монаху, отцу Акинфию, и духовник одобрил ее намерение. Под предлогом подарка странницам, княжна Марья припасла себе полное одеяние странницы: рубашку, лапти, кафтан и черный платок. Часто подходя к заветному комоду, княжна Марья останавливалась в нерешительности о том, не наступило ли уже время для приведения в исполнение ее намерения.
Часто слушая рассказы странниц, она возбуждалась их простыми, для них механическими, а для нее полными глубокого смысла речами, так что она была несколько раз готова бросить всё и бежать из дому. В воображении своем она уже видела себя с Федосьюшкой в грубом рубище, шагающей с палочкой и котомочкой по пыльной дороге, направляя свое странствие без зависти, без любви человеческой, без желаний от угодников к угодникам, и в конце концов, туда, где нет ни печали, ни воздыхания, а вечная радость и блаженство.
«Приду к одному месту, помолюсь; не успею привыкнуть, полюбить – пойду дальше. И буду итти до тех пор, пока ноги подкосятся, и лягу и умру где нибудь, и приду наконец в ту вечную, тихую пристань, где нет ни печали, ни воздыхания!…» думала княжна Марья.
Но потом, увидав отца и особенно маленького Коко, она ослабевала в своем намерении, потихоньку плакала и чувствовала, что она грешница: любила отца и племянника больше, чем Бога.



Библейское предание говорит, что отсутствие труда – праздность была условием блаженства первого человека до его падения. Любовь к праздности осталась та же и в падшем человеке, но проклятие всё тяготеет над человеком, и не только потому, что мы в поте лица должны снискивать хлеб свой, но потому, что по нравственным свойствам своим мы не можем быть праздны и спокойны. Тайный голос говорит, что мы должны быть виновны за то, что праздны. Ежели бы мог человек найти состояние, в котором он, будучи праздным, чувствовал бы себя полезным и исполняющим свой долг, он бы нашел одну сторону первобытного блаженства. И таким состоянием обязательной и безупречной праздности пользуется целое сословие – сословие военное. В этой то обязательной и безупречной праздности состояла и будет состоять главная привлекательность военной службы.
Николай Ростов испытывал вполне это блаженство, после 1807 года продолжая служить в Павлоградском полку, в котором он уже командовал эскадроном, принятым от Денисова.
Ростов сделался загрубелым, добрым малым, которого московские знакомые нашли бы несколько mauvais genre [дурного тона], но который был любим и уважаем товарищами, подчиненными и начальством и который был доволен своей жизнью. В последнее время, в 1809 году, он чаще в письмах из дому находил сетования матери на то, что дела расстраиваются хуже и хуже, и что пора бы ему приехать домой, обрадовать и успокоить стариков родителей.
Читая эти письма, Николай испытывал страх, что хотят вывести его из той среды, в которой он, оградив себя от всей житейской путаницы, жил так тихо и спокойно. Он чувствовал, что рано или поздно придется опять вступить в тот омут жизни с расстройствами и поправлениями дел, с учетами управляющих, ссорами, интригами, с связями, с обществом, с любовью Сони и обещанием ей. Всё это было страшно трудно, запутано, и он отвечал на письма матери, холодными классическими письмами, начинавшимися: Ma chere maman [Моя милая матушка] и кончавшимися: votre obeissant fils, [Ваш послушный сын,] умалчивая о том, когда он намерен приехать. В 1810 году он получил письма родных, в которых извещали его о помолвке Наташи с Болконским и о том, что свадьба будет через год, потому что старый князь не согласен. Это письмо огорчило, оскорбило Николая. Во первых, ему жалко было потерять из дома Наташу, которую он любил больше всех из семьи; во вторых, он с своей гусарской точки зрения жалел о том, что его не было при этом, потому что он бы показал этому Болконскому, что совсем не такая большая честь родство с ним и что, ежели он любит Наташу, то может обойтись и без разрешения сумасбродного отца. Минуту он колебался не попроситься ли в отпуск, чтоб увидать Наташу невестой, но тут подошли маневры, пришли соображения о Соне, о путанице, и Николай опять отложил. Но весной того же года он получил письмо матери, писавшей тайно от графа, и письмо это убедило его ехать. Она писала, что ежели Николай не приедет и не возьмется за дела, то всё именье пойдет с молотка и все пойдут по миру. Граф так слаб, так вверился Митеньке, и так добр, и так все его обманывают, что всё идет хуже и хуже. «Ради Бога, умоляю тебя, приезжай сейчас же, ежели ты не хочешь сделать меня и всё твое семейство несчастными», писала графиня.
Письмо это подействовало на Николая. У него был тот здравый смысл посредственности, который показывал ему, что было должно.
Теперь должно было ехать, если не в отставку, то в отпуск. Почему надо было ехать, он не знал; но выспавшись после обеда, он велел оседлать серого Марса, давно не езженного и страшно злого жеребца, и вернувшись на взмыленном жеребце домой, объявил Лаврушке (лакей Денисова остался у Ростова) и пришедшим вечером товарищам, что подает в отпуск и едет домой. Как ни трудно и странно было ему думать, что он уедет и не узнает из штаба (что ему особенно интересно было), произведен ли он будет в ротмистры, или получит Анну за последние маневры; как ни странно было думать, что он так и уедет, не продав графу Голуховскому тройку саврасых, которых польский граф торговал у него, и которых Ростов на пари бил, что продаст за 2 тысячи, как ни непонятно казалось, что без него будет тот бал, который гусары должны были дать панне Пшаздецкой в пику уланам, дававшим бал своей панне Боржозовской, – он знал, что надо ехать из этого ясного, хорошего мира куда то туда, где всё было вздор и путаница.
Через неделю вышел отпуск. Гусары товарищи не только по полку, но и по бригаде, дали обед Ростову, стоивший с головы по 15 руб. подписки, – играли две музыки, пели два хора песенников; Ростов плясал трепака с майором Басовым; пьяные офицеры качали, обнимали и уронили Ростова; солдаты третьего эскадрона еще раз качали его, и кричали ура! Потом Ростова положили в сани и проводили до первой станции.
До половины дороги, как это всегда бывает, от Кременчуга до Киева, все мысли Ростова были еще назади – в эскадроне; но перевалившись за половину, он уже начал забывать тройку саврасых, своего вахмистра Дожойвейку, и беспокойно начал спрашивать себя о том, что и как он найдет в Отрадном. Чем ближе он подъезжал, тем сильнее, гораздо сильнее (как будто нравственное чувство было подчинено тому же закону скорости падения тел в квадратах расстояний), он думал о своем доме; на последней перед Отрадным станции, дал ямщику три рубля на водку, и как мальчик задыхаясь вбежал на крыльцо дома.
После восторгов встречи, и после того странного чувства неудовлетворения в сравнении с тем, чего ожидаешь – всё то же, к чему же я так торопился! – Николай стал вживаться в свой старый мир дома. Отец и мать были те же, они только немного постарели. Новое в них било какое то беспокойство и иногда несогласие, которого не бывало прежде и которое, как скоро узнал Николай, происходило от дурного положения дел. Соне был уже двадцатый год. Она уже остановилась хорошеть, ничего не обещала больше того, что в ней было; но и этого было достаточно. Она вся дышала счастьем и любовью с тех пор как приехал Николай, и верная, непоколебимая любовь этой девушки радостно действовала на него. Петя и Наташа больше всех удивили Николая. Петя был уже большой, тринадцатилетний, красивый, весело и умно шаловливый мальчик, у которого уже ломался голос. На Наташу Николай долго удивлялся, и смеялся, глядя на нее.
– Совсем не та, – говорил он.
– Что ж, подурнела?
– Напротив, но важность какая то. Княгиня! – сказал он ей шопотом.
– Да, да, да, – радостно говорила Наташа.
Наташа рассказала ему свой роман с князем Андреем, его приезд в Отрадное и показала его последнее письмо.
– Что ж ты рад? – спрашивала Наташа. – Я так теперь спокойна, счастлива.
– Очень рад, – отвечал Николай. – Он отличный человек. Что ж ты очень влюблена?
– Как тебе сказать, – отвечала Наташа, – я была влюблена в Бориса, в учителя, в Денисова, но это совсем не то. Мне покойно, твердо. Я знаю, что лучше его не бывает людей, и мне так спокойно, хорошо теперь. Совсем не так, как прежде…
Николай выразил Наташе свое неудовольствие о том, что свадьба была отложена на год; но Наташа с ожесточением напустилась на брата, доказывая ему, что это не могло быть иначе, что дурно бы было вступить в семью против воли отца, что она сама этого хотела.
– Ты совсем, совсем не понимаешь, – говорила она. Николай замолчал и согласился с нею.
Брат часто удивлялся глядя на нее. Совсем не было похоже, чтобы она была влюбленная невеста в разлуке с своим женихом. Она была ровна, спокойна, весела совершенно по прежнему. Николая это удивляло и даже заставляло недоверчиво смотреть на сватовство Болконского. Он не верил в то, что ее судьба уже решена, тем более, что он не видал с нею князя Андрея. Ему всё казалось, что что нибудь не то, в этом предполагаемом браке.
«Зачем отсрочка? Зачем не обручились?» думал он. Разговорившись раз с матерью о сестре, он, к удивлению своему и отчасти к удовольствию, нашел, что мать точно так же в глубине души иногда недоверчиво смотрела на этот брак.
– Вот пишет, – говорила она, показывая сыну письмо князя Андрея с тем затаенным чувством недоброжелательства, которое всегда есть у матери против будущего супружеского счастия дочери, – пишет, что не приедет раньше декабря. Какое же это дело может задержать его? Верно болезнь! Здоровье слабое очень. Ты не говори Наташе. Ты не смотри, что она весела: это уж последнее девичье время доживает, а я знаю, что с ней делается всякий раз, как письма его получаем. А впрочем Бог даст, всё и хорошо будет, – заключала она всякий раз: – он отличный человек.


Первое время своего приезда Николай был серьезен и даже скучен. Его мучила предстоящая необходимость вмешаться в эти глупые дела хозяйства, для которых мать вызвала его. Чтобы скорее свалить с плеч эту обузу, на третий день своего приезда он сердито, не отвечая на вопрос, куда он идет, пошел с нахмуренными бровями во флигель к Митеньке и потребовал у него счеты всего. Что такое были эти счеты всего, Николай знал еще менее, чем пришедший в страх и недоумение Митенька. Разговор и учет Митеньки продолжался недолго. Староста, выборный и земский, дожидавшиеся в передней флигеля, со страхом и удовольствием слышали сначала, как загудел и затрещал как будто всё возвышавшийся голос молодого графа, слышали ругательные и страшные слова, сыпавшиеся одно за другим.
– Разбойник! Неблагодарная тварь!… изрублю собаку… не с папенькой… обворовал… – и т. д.
Потом эти люди с неменьшим удовольствием и страхом видели, как молодой граф, весь красный, с налитой кровью в глазах, за шиворот вытащил Митеньку, ногой и коленкой с большой ловкостью в удобное время между своих слов толкнул его под зад и закричал: «Вон! чтобы духу твоего, мерзавец, здесь не было!»
Митенька стремглав слетел с шести ступеней и убежал в клумбу. (Клумба эта была известная местность спасения преступников в Отрадном. Сам Митенька, приезжая пьяный из города, прятался в эту клумбу, и многие жители Отрадного, прятавшиеся от Митеньки, знали спасительную силу этой клумбы.)
Жена Митеньки и свояченицы с испуганными лицами высунулись в сени из дверей комнаты, где кипел чистый самовар и возвышалась приказчицкая высокая постель под стеганным одеялом, сшитым из коротких кусочков.
Молодой граф, задыхаясь, не обращая на них внимания, решительными шагами прошел мимо них и пошел в дом.
Графиня узнавшая тотчас через девушек о том, что произошло во флигеле, с одной стороны успокоилась в том отношении, что теперь состояние их должно поправиться, с другой стороны она беспокоилась о том, как перенесет это ее сын. Она подходила несколько раз на цыпочках к его двери, слушая, как он курил трубку за трубкой.
На другой день старый граф отозвал в сторону сына и с робкой улыбкой сказал ему:
– А знаешь ли, ты, моя душа, напрасно погорячился! Мне Митенька рассказал все.
«Я знал, подумал Николай, что никогда ничего не пойму здесь, в этом дурацком мире».
– Ты рассердился, что он не вписал эти 700 рублей. Ведь они у него написаны транспортом, а другую страницу ты не посмотрел.
– Папенька, он мерзавец и вор, я знаю. И что сделал, то сделал. А ежели вы не хотите, я ничего не буду говорить ему.
– Нет, моя душа (граф был смущен тоже. Он чувствовал, что он был дурным распорядителем имения своей жены и виноват был перед своими детьми но не знал, как поправить это) – Нет, я прошу тебя заняться делами, я стар, я…
– Нет, папенька, вы простите меня, ежели я сделал вам неприятное; я меньше вашего умею.
«Чорт с ними, с этими мужиками и деньгами, и транспортами по странице, думал он. Еще от угла на шесть кушей я понимал когда то, но по странице транспорт – ничего не понимаю», сказал он сам себе и с тех пор более не вступался в дела. Только однажды графиня позвала к себе сына, сообщила ему о том, что у нее есть вексель Анны Михайловны на две тысячи и спросила у Николая, как он думает поступить с ним.
– А вот как, – отвечал Николай. – Вы мне сказали, что это от меня зависит; я не люблю Анну Михайловну и не люблю Бориса, но они были дружны с нами и бедны. Так вот как! – и он разорвал вексель, и этим поступком слезами радости заставил рыдать старую графиню. После этого молодой Ростов, уже не вступаясь более ни в какие дела, с страстным увлечением занялся еще новыми для него делами псовой охоты, которая в больших размерах была заведена у старого графа.


Уже были зазимки, утренние морозы заковывали смоченную осенними дождями землю, уже зелень уклочилась и ярко зелено отделялась от полос буреющего, выбитого скотом, озимого и светло желтого ярового жнивья с красными полосами гречихи. Вершины и леса, в конце августа еще бывшие зелеными островами между черными полями озимей и жнивами, стали золотистыми и ярко красными островами посреди ярко зеленых озимей. Русак уже до половины затерся (перелинял), лисьи выводки начинали разбредаться, и молодые волки были больше собаки. Было лучшее охотничье время. Собаки горячего, молодого охотника Ростова уже не только вошли в охотничье тело, но и подбились так, что в общем совете охотников решено было три дня дать отдохнуть собакам и 16 сентября итти в отъезд, начиная с дубравы, где был нетронутый волчий выводок.
В таком положении были дела 14 го сентября.
Весь этот день охота была дома; было морозно и колко, но с вечера стало замолаживать и оттеплело. 15 сентября, когда молодой Ростов утром в халате выглянул в окно, он увидал такое утро, лучше которого ничего не могло быть для охоты: как будто небо таяло и без ветра спускалось на землю. Единственное движенье, которое было в воздухе, было тихое движенье сверху вниз спускающихся микроскопических капель мги или тумана. На оголившихся ветвях сада висели прозрачные капли и падали на только что свалившиеся листья. Земля на огороде, как мак, глянцевито мокро чернела, и в недалеком расстоянии сливалась с тусклым и влажным покровом тумана. Николай вышел на мокрое с натасканной грязью крыльцо: пахло вянущим лесом и собаками. Чернопегая, широкозадая сука Милка с большими черными на выкате глазами, увидав хозяина, встала, потянулась назад и легла по русачьи, потом неожиданно вскочила и лизнула его прямо в нос и усы. Другая борзая собака, увидав хозяина с цветной дорожки, выгибая спину, стремительно бросилась к крыльцу и подняв правило (хвост), стала тереться о ноги Николая.
– О гой! – послышался в это время тот неподражаемый охотничий подклик, который соединяет в себе и самый глубокий бас, и самый тонкий тенор; и из за угла вышел доезжачий и ловчий Данило, по украински в скобку обстриженный, седой, морщинистый охотник с гнутым арапником в руке и с тем выражением самостоятельности и презрения ко всему в мире, которое бывает только у охотников. Он снял свою черкесскую шапку перед барином, и презрительно посмотрел на него. Презрение это не было оскорбительно для барина: Николай знал, что этот всё презирающий и превыше всего стоящий Данило всё таки был его человек и охотник.
– Данила! – сказал Николай, робко чувствуя, что при виде этой охотничьей погоды, этих собак и охотника, его уже обхватило то непреодолимое охотничье чувство, в котором человек забывает все прежние намерения, как человек влюбленный в присутствии своей любовницы.
– Что прикажете, ваше сиятельство? – спросил протодиаконский, охриплый от порсканья бас, и два черные блестящие глаза взглянули исподлобья на замолчавшего барина. «Что, или не выдержишь?» как будто сказали эти два глаза.
– Хорош денек, а? И гоньба, и скачка, а? – сказал Николай, чеша за ушами Милку.
Данило не отвечал и помигал глазами.
– Уварку посылал послушать на заре, – сказал его бас после минутного молчанья, – сказывал, в отрадненский заказ перевела, там выли. (Перевела значило то, что волчица, про которую они оба знали, перешла с детьми в отрадненский лес, который был за две версты от дома и который был небольшое отъемное место.)
– А ведь ехать надо? – сказал Николай. – Приди ка ко мне с Уваркой.
– Как прикажете!
– Так погоди же кормить.
– Слушаю.
Через пять минут Данило с Уваркой стояли в большом кабинете Николая. Несмотря на то, что Данило был не велик ростом, видеть его в комнате производило впечатление подобное тому, как когда видишь лошадь или медведя на полу между мебелью и условиями людской жизни. Данило сам это чувствовал и, как обыкновенно, стоял у самой двери, стараясь говорить тише, не двигаться, чтобы не поломать как нибудь господских покоев, и стараясь поскорее всё высказать и выйти на простор, из под потолка под небо.
Окончив расспросы и выпытав сознание Данилы, что собаки ничего (Даниле и самому хотелось ехать), Николай велел седлать. Но только что Данила хотел выйти, как в комнату вошла быстрыми шагами Наташа, еще не причесанная и не одетая, в большом, нянином платке. Петя вбежал вместе с ней.
– Ты едешь? – сказала Наташа, – я так и знала! Соня говорила, что не поедете. Я знала, что нынче такой день, что нельзя не ехать.
– Едем, – неохотно отвечал Николай, которому нынче, так как он намеревался предпринять серьезную охоту, не хотелось брать Наташу и Петю. – Едем, да только за волками: тебе скучно будет.
– Ты знаешь, что это самое большое мое удовольствие, – сказала Наташа.
– Это дурно, – сам едет, велел седлать, а нам ничего не сказал.
– Тщетны россам все препоны, едем! – прокричал Петя.
– Да ведь тебе и нельзя: маменька сказала, что тебе нельзя, – сказал Николай, обращаясь к Наташе.
– Нет, я поеду, непременно поеду, – сказала решительно Наташа. – Данила, вели нам седлать, и Михайла чтоб выезжал с моей сворой, – обратилась она к ловчему.
И так то быть в комнате Даниле казалось неприлично и тяжело, но иметь какое нибудь дело с барышней – для него казалось невозможным. Он опустил глаза и поспешил выйти, как будто до него это не касалось, стараясь как нибудь нечаянно не повредить барышне.


Старый граф, всегда державший огромную охоту, теперь же передавший всю охоту в ведение сына, в этот день, 15 го сентября, развеселившись, собрался сам тоже выехать.
Через час вся охота была у крыльца. Николай с строгим и серьезным видом, показывавшим, что некогда теперь заниматься пустяками, прошел мимо Наташи и Пети, которые что то рассказывали ему. Он осмотрел все части охоты, послал вперед стаю и охотников в заезд, сел на своего рыжего донца и, подсвистывая собак своей своры, тронулся через гумно в поле, ведущее к отрадненскому заказу. Лошадь старого графа, игреневого меренка, называемого Вифлянкой, вел графский стремянной; сам же он должен был прямо выехать в дрожечках на оставленный ему лаз.
Всех гончих выведено было 54 собаки, под которыми, доезжачими и выжлятниками, выехало 6 человек. Борзятников кроме господ было 8 человек, за которыми рыскало более 40 борзых, так что с господскими сворами выехало в поле около 130 ти собак и 20 ти конных охотников.
Каждая собака знала хозяина и кличку. Каждый охотник знал свое дело, место и назначение. Как только вышли за ограду, все без шуму и разговоров равномерно и спокойно растянулись по дороге и полю, ведшими к отрадненскому лесу.
Как по пушному ковру шли по полю лошади, изредка шлепая по лужам, когда переходили через дороги. Туманное небо продолжало незаметно и равномерно спускаться на землю; в воздухе было тихо, тепло, беззвучно. Изредка слышались то подсвистыванье охотника, то храп лошади, то удар арапником или взвизг собаки, не шедшей на своем месте.
Отъехав с версту, навстречу Ростовской охоте из тумана показалось еще пять всадников с собаками. Впереди ехал свежий, красивый старик с большими седыми усами.
– Здравствуйте, дядюшка, – сказал Николай, когда старик подъехал к нему.
– Чистое дело марш!… Так и знал, – заговорил дядюшка (это был дальний родственник, небогатый сосед Ростовых), – так и знал, что не вытерпишь, и хорошо, что едешь. Чистое дело марш! (Это была любимая поговорка дядюшки.) – Бери заказ сейчас, а то мой Гирчик донес, что Илагины с охотой в Корниках стоят; они у тебя – чистое дело марш! – под носом выводок возьмут.
– Туда и иду. Что же, свалить стаи? – спросил Николай, – свалить…
Гончих соединили в одну стаю, и дядюшка с Николаем поехали рядом. Наташа, закутанная платками, из под которых виднелось оживленное с блестящими глазами лицо, подскакала к ним, сопутствуемая не отстававшими от нее Петей и Михайлой охотником и берейтором, который был приставлен нянькой при ней. Петя чему то смеялся и бил, и дергал свою лошадь. Наташа ловко и уверенно сидела на своем вороном Арабчике и верной рукой, без усилия, осадила его.
Дядюшка неодобрительно оглянулся на Петю и Наташу. Он не любил соединять баловство с серьезным делом охоты.
– Здравствуйте, дядюшка, и мы едем! – прокричал Петя.
– Здравствуйте то здравствуйте, да собак не передавите, – строго сказал дядюшка.
– Николенька, какая прелестная собака, Трунила! он узнал меня, – сказала Наташа про свою любимую гончую собаку.
«Трунила, во первых, не собака, а выжлец», подумал Николай и строго взглянул на сестру, стараясь ей дать почувствовать то расстояние, которое должно было их разделять в эту минуту. Наташа поняла это.
– Вы, дядюшка, не думайте, чтобы мы помешали кому нибудь, – сказала Наташа. Мы станем на своем месте и не пошевелимся.
– И хорошее дело, графинечка, – сказал дядюшка. – Только с лошади то не упадите, – прибавил он: – а то – чистое дело марш! – не на чем держаться то.
Остров отрадненского заказа виднелся саженях во ста, и доезжачие подходили к нему. Ростов, решив окончательно с дядюшкой, откуда бросать гончих и указав Наташе место, где ей стоять и где никак ничего не могло побежать, направился в заезд над оврагом.
– Ну, племянничек, на матерого становишься, – сказал дядюшка: чур не гладить (протравить).
– Как придется, отвечал Ростов. – Карай, фюит! – крикнул он, отвечая этим призывом на слова дядюшки. Карай был старый и уродливый, бурдастый кобель, известный тем, что он в одиночку бирал матерого волка. Все стали по местам.
Старый граф, зная охотничью горячность сына, поторопился не опоздать, и еще не успели доезжачие подъехать к месту, как Илья Андреич, веселый, румяный, с трясущимися щеками, на своих вороненьких подкатил по зеленям к оставленному ему лазу и, расправив шубку и надев охотничьи снаряды, влез на свою гладкую, сытую, смирную и добрую, поседевшую как и он, Вифлянку. Лошадей с дрожками отослали. Граф Илья Андреич, хотя и не охотник по душе, но знавший твердо охотничьи законы, въехал в опушку кустов, от которых он стоял, разобрал поводья, оправился на седле и, чувствуя себя готовым, оглянулся улыбаясь.
Подле него стоял его камердинер, старинный, но отяжелевший ездок, Семен Чекмарь. Чекмарь держал на своре трех лихих, но также зажиревших, как хозяин и лошадь, – волкодавов. Две собаки, умные, старые, улеглись без свор. Шагов на сто подальше в опушке стоял другой стремянной графа, Митька, отчаянный ездок и страстный охотник. Граф по старинной привычке выпил перед охотой серебряную чарку охотничьей запеканочки, закусил и запил полубутылкой своего любимого бордо.
Илья Андреич был немножко красен от вина и езды; глаза его, подернутые влагой, особенно блестели, и он, укутанный в шубку, сидя на седле, имел вид ребенка, которого собрали гулять. Худой, со втянутыми щеками Чекмарь, устроившись с своими делами, поглядывал на барина, с которым он жил 30 лет душа в душу, и, понимая его приятное расположение духа, ждал приятного разговора. Еще третье лицо подъехало осторожно (видно, уже оно было учено) из за леса и остановилось позади графа. Лицо это был старик в седой бороде, в женском капоте и высоком колпаке. Это был шут Настасья Ивановна.
– Ну, Настасья Ивановна, – подмигивая ему, шопотом сказал граф, – ты только оттопай зверя, тебе Данило задаст.
– Я сам… с усам, – сказал Настасья Ивановна.
– Шшшш! – зашикал граф и обратился к Семену.
– Наталью Ильиничну видел? – спросил он у Семена. – Где она?
– Они с Петром Ильичем от Жаровых бурьяно встали, – отвечал Семен улыбаясь. – Тоже дамы, а охоту большую имеют.
– А ты удивляешься, Семен, как она ездит… а? – сказал граф, хоть бы мужчине в пору!
– Как не дивиться? Смело, ловко.
– А Николаша где? Над Лядовским верхом что ль? – всё шопотом спрашивал граф.
– Так точно с. Уж они знают, где стать. Так тонко езду знают, что мы с Данилой другой раз диву даемся, – говорил Семен, зная, чем угодить барину.
– Хорошо ездит, а? А на коне то каков, а?
– Картину писать! Как намеднись из Заварзинских бурьянов помкнули лису. Они перескакивать стали, от уймища, страсть – лошадь тысяча рублей, а седоку цены нет. Да уж такого молодца поискать!
– Поискать… – повторил граф, видимо сожалея, что кончилась так скоро речь Семена. – Поискать? – сказал он, отворачивая полы шубки и доставая табакерку.
– Намедни как от обедни во всей регалии вышли, так Михаил то Сидорыч… – Семен не договорил, услыхав ясно раздававшийся в тихом воздухе гон с подвыванием не более двух или трех гончих. Он, наклонив голову, прислушался и молча погрозился барину. – На выводок натекли… – прошептал он, прямо на Лядовской повели.
Граф, забыв стереть улыбку с лица, смотрел перед собой вдаль по перемычке и, не нюхая, держал в руке табакерку. Вслед за лаем собак послышался голос по волку, поданный в басистый рог Данилы; стая присоединилась к первым трем собакам и слышно было, как заревели с заливом голоса гончих, с тем особенным подвыванием, которое служило признаком гона по волку. Доезжачие уже не порскали, а улюлюкали, и из за всех голосов выступал голос Данилы, то басистый, то пронзительно тонкий. Голос Данилы, казалось, наполнял весь лес, выходил из за леса и звучал далеко в поле.
Прислушавшись несколько секунд молча, граф и его стремянной убедились, что гончие разбились на две стаи: одна большая, ревевшая особенно горячо, стала удаляться, другая часть стаи понеслась вдоль по лесу мимо графа, и при этой стае было слышно улюлюканье Данилы. Оба эти гона сливались, переливались, но оба удалялись. Семен вздохнул и нагнулся, чтоб оправить сворку, в которой запутался молодой кобель; граф тоже вздохнул и, заметив в своей руке табакерку, открыл ее и достал щепоть. «Назад!» крикнул Семен на кобеля, который выступил за опушку. Граф вздрогнул и уронил табакерку. Настасья Ивановна слез и стал поднимать ее.
Граф и Семен смотрели на него. Вдруг, как это часто бывает, звук гона мгновенно приблизился, как будто вот, вот перед ними самими были лающие рты собак и улюлюканье Данилы.
Граф оглянулся и направо увидал Митьку, который выкатывавшимися глазами смотрел на графа и, подняв шапку, указывал ему вперед, на другую сторону.
– Береги! – закричал он таким голосом, что видно было, что это слово давно уже мучительно просилось у него наружу. И поскакал, выпустив собак, по направлению к графу.
Граф и Семен выскакали из опушки и налево от себя увидали волка, который, мягко переваливаясь, тихим скоком подскакивал левее их к той самой опушке, у которой они стояли. Злобные собаки визгнули и, сорвавшись со свор, понеслись к волку мимо ног лошадей.
Волк приостановил бег, неловко, как больной жабой, повернул свою лобастую голову к собакам, и также мягко переваливаясь прыгнул раз, другой и, мотнув поленом (хвостом), скрылся в опушку. В ту же минуту из противоположной опушки с ревом, похожим на плач, растерянно выскочила одна, другая, третья гончая, и вся стая понеслась по полю, по тому самому месту, где пролез (пробежал) волк. Вслед за гончими расступились кусты орешника и показалась бурая, почерневшая от поту лошадь Данилы. На длинной спине ее комочком, валясь вперед, сидел Данила без шапки с седыми, встрепанными волосами над красным, потным лицом.
– Улюлюлю, улюлю!… – кричал он. Когда он увидал графа, в глазах его сверкнула молния.
– Ж… – крикнул он, грозясь поднятым арапником на графа.
– Про…ли волка то!… охотники! – И как бы не удостоивая сконфуженного, испуганного графа дальнейшим разговором, он со всей злобой, приготовленной на графа, ударил по ввалившимся мокрым бокам бурого мерина и понесся за гончими. Граф, как наказанный, стоял оглядываясь и стараясь улыбкой вызвать в Семене сожаление к своему положению. Но Семена уже не было: он, в объезд по кустам, заскакивал волка от засеки. С двух сторон также перескакивали зверя борзятники. Но волк пошел кустами и ни один охотник не перехватил его.


Николай Ростов между тем стоял на своем месте, ожидая зверя. По приближению и отдалению гона, по звукам голосов известных ему собак, по приближению, отдалению и возвышению голосов доезжачих, он чувствовал то, что совершалось в острове. Он знал, что в острове были прибылые (молодые) и матерые (старые) волки; он знал, что гончие разбились на две стаи, что где нибудь травили, и что что нибудь случилось неблагополучное. Он всякую секунду на свою сторону ждал зверя. Он делал тысячи различных предположений о том, как и с какой стороны побежит зверь и как он будет травить его. Надежда сменялась отчаянием. Несколько раз он обращался к Богу с мольбою о том, чтобы волк вышел на него; он молился с тем страстным и совестливым чувством, с которым молятся люди в минуты сильного волнения, зависящего от ничтожной причины. «Ну, что Тебе стоит, говорил он Богу, – сделать это для меня! Знаю, что Ты велик, и что грех Тебя просить об этом; но ради Бога сделай, чтобы на меня вылез матерый, и чтобы Карай, на глазах „дядюшки“, который вон оттуда смотрит, влепился ему мертвой хваткой в горло». Тысячу раз в эти полчаса упорным, напряженным и беспокойным взглядом окидывал Ростов опушку лесов с двумя редкими дубами над осиновым подседом, и овраг с измытым краем, и шапку дядюшки, чуть видневшегося из за куста направо.
«Нет, не будет этого счастья, думал Ростов, а что бы стоило! Не будет! Мне всегда, и в картах, и на войне, во всем несчастье». Аустерлиц и Долохов ярко, но быстро сменяясь, мелькали в его воображении. «Только один раз бы в жизни затравить матерого волка, больше я не желаю!» думал он, напрягая слух и зрение, оглядываясь налево и опять направо и прислушиваясь к малейшим оттенкам звуков гона. Он взглянул опять направо и увидал, что по пустынному полю навстречу к нему бежало что то. «Нет, это не может быть!» подумал Ростов, тяжело вздыхая, как вздыхает человек при совершении того, что было долго ожидаемо им. Совершилось величайшее счастье – и так просто, без шума, без блеска, без ознаменования. Ростов не верил своим глазам и сомнение это продолжалось более секунды. Волк бежал вперед и перепрыгнул тяжело рытвину, которая была на его дороге. Это был старый зверь, с седою спиной и с наеденным красноватым брюхом. Он бежал не торопливо, очевидно убежденный, что никто не видит его. Ростов не дыша оглянулся на собак. Они лежали, стояли, не видя волка и ничего не понимая. Старый Карай, завернув голову и оскалив желтые зубы, сердито отыскивая блоху, щелкал ими на задних ляжках.
– Улюлюлю! – шопотом, оттопыривая губы, проговорил Ростов. Собаки, дрогнув железками, вскочили, насторожив уши. Карай почесал свою ляжку и встал, насторожив уши и слегка мотнул хвостом, на котором висели войлоки шерсти.
– Пускать – не пускать? – говорил сам себе Николай в то время как волк подвигался к нему, отделяясь от леса. Вдруг вся физиономия волка изменилась; он вздрогнул, увидав еще вероятно никогда не виданные им человеческие глаза, устремленные на него, и слегка поворотив к охотнику голову, остановился – назад или вперед? Э! всё равно, вперед!… видно, – как будто сказал он сам себе, и пустился вперед, уже не оглядываясь, мягким, редким, вольным, но решительным скоком.
– Улюлю!… – не своим голосом закричал Николай, и сама собою стремглав понеслась его добрая лошадь под гору, перескакивая через водомоины в поперечь волку; и еще быстрее, обогнав ее, понеслись собаки. Николай не слыхал своего крика, не чувствовал того, что он скачет, не видал ни собак, ни места, по которому он скачет; он видел только волка, который, усилив свой бег, скакал, не переменяя направления, по лощине. Первая показалась вблизи зверя чернопегая, широкозадая Милка и стала приближаться к зверю. Ближе, ближе… вот она приспела к нему. Но волк чуть покосился на нее, и вместо того, чтобы наддать, как она это всегда делала, Милка вдруг, подняв хвост, стала упираться на передние ноги.
– Улюлюлюлю! – кричал Николай.
Красный Любим выскочил из за Милки, стремительно бросился на волка и схватил его за гачи (ляжки задних ног), но в ту ж секунду испуганно перескочил на другую сторону. Волк присел, щелкнул зубами и опять поднялся и поскакал вперед, провожаемый на аршин расстояния всеми собаками, не приближавшимися к нему.
– Уйдет! Нет, это невозможно! – думал Николай, продолжая кричать охрипнувшим голосом.
– Карай! Улюлю!… – кричал он, отыскивая глазами старого кобеля, единственную свою надежду. Карай из всех своих старых сил, вытянувшись сколько мог, глядя на волка, тяжело скакал в сторону от зверя, наперерез ему. Но по быстроте скока волка и медленности скока собаки было видно, что расчет Карая был ошибочен. Николай уже не далеко впереди себя видел тот лес, до которого добежав, волк уйдет наверное. Впереди показались собаки и охотник, скакавший почти на встречу. Еще была надежда. Незнакомый Николаю, муругий молодой, длинный кобель чужой своры стремительно подлетел спереди к волку и почти опрокинул его. Волк быстро, как нельзя было ожидать от него, приподнялся и бросился к муругому кобелю, щелкнул зубами – и окровавленный, с распоротым боком кобель, пронзительно завизжав, ткнулся головой в землю.
– Караюшка! Отец!.. – плакал Николай…
Старый кобель, с своими мотавшимися на ляжках клоками, благодаря происшедшей остановке, перерезывая дорогу волку, был уже в пяти шагах от него. Как будто почувствовав опасность, волк покосился на Карая, еще дальше спрятав полено (хвост) между ног и наддал скоку. Но тут – Николай видел только, что что то сделалось с Караем – он мгновенно очутился на волке и с ним вместе повалился кубарем в водомоину, которая была перед ними.
Та минута, когда Николай увидал в водомоине копошащихся с волком собак, из под которых виднелась седая шерсть волка, его вытянувшаяся задняя нога, и с прижатыми ушами испуганная и задыхающаяся голова (Карай держал его за горло), минута, когда увидал это Николай, была счастливейшею минутою его жизни. Он взялся уже за луку седла, чтобы слезть и колоть волка, как вдруг из этой массы собак высунулась вверх голова зверя, потом передние ноги стали на край водомоины. Волк ляскнул зубами (Карай уже не держал его за горло), выпрыгнул задними ногами из водомоины и, поджав хвост, опять отделившись от собак, двинулся вперед. Карай с ощетинившейся шерстью, вероятно ушибленный или раненый, с трудом вылезал из водомоины.
– Боже мой! За что?… – с отчаянием закричал Николай.
Охотник дядюшки с другой стороны скакал на перерез волку, и собаки его опять остановили зверя. Опять его окружили.
Николай, его стремянной, дядюшка и его охотник вертелись над зверем, улюлюкая, крича, всякую минуту собираясь слезть, когда волк садился на зад и всякий раз пускаясь вперед, когда волк встряхивался и подвигался к засеке, которая должна была спасти его. Еще в начале этой травли, Данила, услыхав улюлюканье, выскочил на опушку леса. Он видел, как Карай взял волка и остановил лошадь, полагая, что дело было кончено. Но когда охотники не слезли, волк встряхнулся и опять пошел на утек. Данила выпустил своего бурого не к волку, а прямой линией к засеке так же, как Карай, – на перерез зверю. Благодаря этому направлению, он подскакивал к волку в то время, как во второй раз его остановили дядюшкины собаки.
Данила скакал молча, держа вынутый кинжал в левой руке и как цепом молоча своим арапником по подтянутым бокам бурого.
Николай не видал и не слыхал Данилы до тех пор, пока мимо самого его не пропыхтел тяжело дыша бурый, и он услыхал звук паденья тела и увидал, что Данила уже лежит в середине собак на заду волка, стараясь поймать его за уши. Очевидно было и для собак, и для охотников, и для волка, что теперь всё кончено. Зверь, испуганно прижав уши, старался подняться, но собаки облепили его. Данила, привстав, сделал падающий шаг и всей тяжестью, как будто ложась отдыхать, повалился на волка, хватая его за уши. Николай хотел колоть, но Данила прошептал: «Не надо, соструним», – и переменив положение, наступил ногою на шею волку. В пасть волку заложили палку, завязали, как бы взнуздав его сворой, связали ноги, и Данила раза два с одного бока на другой перевалил волка.
С счастливыми, измученными лицами, живого, матерого волка взвалили на шарахающую и фыркающую лошадь и, сопутствуемые визжавшими на него собаками, повезли к тому месту, где должны были все собраться. Молодых двух взяли гончие и трех борзые. Охотники съезжались с своими добычами и рассказами, и все подходили смотреть матёрого волка, который свесив свою лобастую голову с закушенною палкой во рту, большими, стеклянными глазами смотрел на всю эту толпу собак и людей, окружавших его. Когда его трогали, он, вздрагивая завязанными ногами, дико и вместе с тем просто смотрел на всех. Граф Илья Андреич тоже подъехал и потрогал волка.
– О, материщий какой, – сказал он. – Матёрый, а? – спросил он у Данилы, стоявшего подле него.
– Матёрый, ваше сиятельство, – отвечал Данила, поспешно снимая шапку.
Граф вспомнил своего прозеванного волка и свое столкновение с Данилой.
– Однако, брат, ты сердит, – сказал граф. – Данила ничего не сказал и только застенчиво улыбнулся детски кроткой и приятной улыбкой.


Старый граф поехал домой; Наташа с Петей обещались сейчас же приехать. Охота пошла дальше, так как было еще рано. В середине дня гончих пустили в поросший молодым частым лесом овраг. Николай, стоя на жнивье, видел всех своих охотников.
Насупротив от Николая были зеленя и там стоял его охотник, один в яме за выдавшимся кустом орешника. Только что завели гончих, Николай услыхал редкий гон известной ему собаки – Волторна; другие собаки присоединились к нему, то замолкая, то опять принимаясь гнать. Через минуту подали из острова голос по лисе, и вся стая, свалившись, погнала по отвершку, по направлению к зеленям, прочь от Николая.
Он видел скачущих выжлятников в красных шапках по краям поросшего оврага, видел даже собак, и всякую секунду ждал того, что на той стороне, на зеленях, покажется лисица.
Охотник, стоявший в яме, тронулся и выпустил собак, и Николай увидал красную, низкую, странную лисицу, которая, распушив трубу, торопливо неслась по зеленям. Собаки стали спеть к ней. Вот приблизились, вот кругами стала вилять лисица между ними, всё чаще и чаще делая эти круги и обводя вокруг себя пушистой трубой (хвостом); и вот налетела чья то белая собака, и вслед за ней черная, и всё смешалось, и звездой, врозь расставив зады, чуть колеблясь, стали собаки. К собакам подскакали два охотника: один в красной шапке, другой, чужой, в зеленом кафтане.
«Что это такое? подумал Николай. Откуда взялся этот охотник? Это не дядюшкин».
Охотники отбили лисицу и долго, не тороча, стояли пешие. Около них на чумбурах стояли лошади с своими выступами седел и лежали собаки. Охотники махали руками и что то делали с лисицей. Оттуда же раздался звук рога – условленный сигнал драки.
– Это Илагинский охотник что то с нашим Иваном бунтует, – сказал стремянный Николая.
Николай послал стремяного подозвать к себе сестру и Петю и шагом поехал к тому месту, где доезжачие собирали гончих. Несколько охотников поскакало к месту драки.
Николай слез с лошади, остановился подле гончих с подъехавшими Наташей и Петей, ожидая сведений о том, чем кончится дело. Из за опушки выехал дравшийся охотник с лисицей в тороках и подъехал к молодому барину. Он издалека снял шапку и старался говорить почтительно; но он был бледен, задыхался, и лицо его было злобно. Один глаз был у него подбит, но он вероятно и не знал этого.
– Что у вас там было? – спросил Николай.
– Как же, из под наших гончих он травить будет! Да и сука то моя мышастая поймала. Поди, судись! За лисицу хватает! Я его лисицей ну катать. Вот она, в тороках. А этого хочешь?… – говорил охотник, указывая на кинжал и вероятно воображая, что он всё еще говорит с своим врагом.
Николай, не разговаривая с охотником, попросил сестру и Петю подождать его и поехал на то место, где была эта враждебная, Илагинская охота.
Охотник победитель въехал в толпу охотников и там, окруженный сочувствующими любопытными, рассказывал свой подвиг.
Дело было в том, что Илагин, с которым Ростовы были в ссоре и процессе, охотился в местах, по обычаю принадлежавших Ростовым, и теперь как будто нарочно велел подъехать к острову, где охотились Ростовы, и позволил травить своему охотнику из под чужих гончих.
Николай никогда не видал Илагина, но как и всегда в своих суждениях и чувствах не зная середины, по слухам о буйстве и своевольстве этого помещика, всей душой ненавидел его и считал своим злейшим врагом. Он озлобленно взволнованный ехал теперь к нему, крепко сжимая арапник в руке, в полной готовности на самые решительные и опасные действия против своего врага.
Едва он выехал за уступ леса, как он увидал подвигающегося ему навстречу толстого барина в бобровом картузе на прекрасной вороной лошади, сопутствуемого двумя стремянными.
Вместо врага Николай нашел в Илагине представительного, учтивого барина, особенно желавшего познакомиться с молодым графом. Подъехав к Ростову, Илагин приподнял бобровый картуз и сказал, что очень жалеет о том, что случилось; что велит наказать охотника, позволившего себе травить из под чужих собак, просит графа быть знакомым и предлагает ему свои места для охоты.
Наташа, боявшаяся, что брат ее наделает что нибудь ужасное, в волнении ехала недалеко за ним. Увидав, что враги дружелюбно раскланиваются, она подъехала к ним. Илагин еще выше приподнял свой бобровый картуз перед Наташей и приятно улыбнувшись, сказал, что графиня представляет Диану и по страсти к охоте и по красоте своей, про которую он много слышал.
Илагин, чтобы загладить вину своего охотника, настоятельно просил Ростова пройти в его угорь, который был в версте, который он берег для себя и в котором было, по его словам, насыпано зайцев. Николай согласился, и охота, еще вдвое увеличившаяся, тронулась дальше.
Итти до Илагинского угоря надо было полями. Охотники разровнялись. Господа ехали вместе. Дядюшка, Ростов, Илагин поглядывали тайком на чужих собак, стараясь, чтобы другие этого не замечали, и с беспокойством отыскивали между этими собаками соперниц своим собакам.
Ростова особенно поразила своей красотой небольшая чистопсовая, узенькая, но с стальными мышцами, тоненьким щипцом (мордой) и на выкате черными глазами, краснопегая сучка в своре Илагина. Он слыхал про резвость Илагинских собак, и в этой красавице сучке видел соперницу своей Милке.
В середине степенного разговора об урожае нынешнего года, который завел Илагин, Николай указал ему на его краснопегую суку.
– Хороша у вас эта сучка! – сказал он небрежным тоном. – Резва?
– Эта? Да, эта – добрая собака, ловит, – равнодушным голосом сказал Илагин про свою краснопегую Ерзу, за которую он год тому назад отдал соседу три семьи дворовых. – Так и у вас, граф, умолотом не хвалятся? – продолжал он начатый разговор. И считая учтивым отплатить молодому графу тем же, Илагин осмотрел его собак и выбрал Милку, бросившуюся ему в глаза своей шириной.
– Хороша у вас эта чернопегая – ладна! – сказал он.
– Да, ничего, скачет, – отвечал Николай. «Вот только бы побежал в поле матёрый русак, я бы тебе показал, какая эта собака!» подумал он, и обернувшись к стремянному сказал, что он дает рубль тому, кто подозрит, т. е. найдет лежачего зайца.
– Я не понимаю, – продолжал Илагин, – как другие охотники завистливы на зверя и на собак. Я вам скажу про себя, граф. Меня веселит, знаете, проехаться; вот съедешься с такой компанией… уже чего же лучше (он снял опять свой бобровый картуз перед Наташей); а это, чтобы шкуры считать, сколько привез – мне всё равно!
– Ну да.
– Или чтоб мне обидно было, что чужая собака поймает, а не моя – мне только бы полюбоваться на травлю, не так ли, граф? Потом я сужу…
– Ату – его, – послышался в это время протяжный крик одного из остановившихся борзятников. Он стоял на полубугре жнивья, подняв арапник, и еще раз повторил протяжно: – А – ту – его! (Звук этот и поднятый арапник означали то, что он видит перед собой лежащего зайца.)
– А, подозрил, кажется, – сказал небрежно Илагин. – Что же, потравим, граф!
– Да, подъехать надо… да – что ж, вместе? – отвечал Николай, вглядываясь в Ерзу и в красного Ругая дядюшки, в двух своих соперников, с которыми еще ни разу ему не удалось поровнять своих собак. «Ну что как с ушей оборвут мою Милку!» думал он, рядом с дядюшкой и Илагиным подвигаясь к зайцу.
– Матёрый? – спрашивал Илагин, подвигаясь к подозрившему охотнику, и не без волнения оглядываясь и подсвистывая Ерзу…
– А вы, Михаил Никанорыч? – обратился он к дядюшке.
Дядюшка ехал насупившись.
– Что мне соваться, ведь ваши – чистое дело марш! – по деревне за собаку плачены, ваши тысячные. Вы померяйте своих, а я посмотрю!
– Ругай! На, на, – крикнул он. – Ругаюшка! – прибавил он, невольно этим уменьшительным выражая свою нежность и надежду, возлагаемую на этого красного кобеля. Наташа видела и чувствовала скрываемое этими двумя стариками и ее братом волнение и сама волновалась.
Охотник на полугорке стоял с поднятым арапником, господа шагом подъезжали к нему; гончие, шедшие на самом горизонте, заворачивали прочь от зайца; охотники, не господа, тоже отъезжали. Всё двигалось медленно и степенно.
– Куда головой лежит? – спросил Николай, подъезжая шагов на сто к подозрившему охотнику. Но не успел еще охотник отвечать, как русак, чуя мороз к завтрашнему утру, не вылежал и вскочил. Стая гончих на смычках, с ревом, понеслась под гору за зайцем; со всех сторон борзые, не бывшие на сворах, бросились на гончих и к зайцу. Все эти медленно двигавшиеся охотники выжлятники с криком: стой! сбивая собак, борзятники с криком: ату! направляя собак – поскакали по полю. Спокойный Илагин, Николай, Наташа и дядюшка летели, сами не зная как и куда, видя только собак и зайца, и боясь только потерять хоть на мгновение из вида ход травли. Заяц попался матёрый и резвый. Вскочив, он не тотчас же поскакал, а повел ушами, прислушиваясь к крику и топоту, раздавшемуся вдруг со всех сторон. Он прыгнул раз десять не быстро, подпуская к себе собак, и наконец, выбрав направление и поняв опасность, приложил уши и понесся во все ноги. Он лежал на жнивьях, но впереди были зеленя, по которым было топко. Две собаки подозрившего охотника, бывшие ближе всех, первые воззрились и заложились за зайцем; но еще далеко не подвинулись к нему, как из за них вылетела Илагинская краснопегая Ерза, приблизилась на собаку расстояния, с страшной быстротой наддала, нацелившись на хвост зайца и думая, что она схватила его, покатилась кубарем. Заяц выгнул спину и наддал еще шибче. Из за Ерзы вынеслась широкозадая, чернопегая Милка и быстро стала спеть к зайцу.
– Милушка! матушка! – послышался торжествующий крик Николая. Казалось, сейчас ударит Милка и подхватит зайца, но она догнала и пронеслась. Русак отсел. Опять насела красавица Ерза и над самым хвостом русака повисла, как будто примеряясь как бы не ошибиться теперь, схватить за заднюю ляжку.
– Ерзанька! сестрица! – послышался плачущий, не свой голос Илагина. Ерза не вняла его мольбам. В тот самый момент, как надо было ждать, что она схватит русака, он вихнул и выкатил на рубеж между зеленями и жнивьем. Опять Ерза и Милка, как дышловая пара, выровнялись и стали спеть к зайцу; на рубеже русаку было легче, собаки не так быстро приближались к нему.
– Ругай! Ругаюшка! Чистое дело марш! – закричал в это время еще новый голос, и Ругай, красный, горбатый кобель дядюшки, вытягиваясь и выгибая спину, сравнялся с первыми двумя собаками, выдвинулся из за них, наддал с страшным самоотвержением уже над самым зайцем, сбил его с рубежа на зеленя, еще злей наддал другой раз по грязным зеленям, утопая по колена, и только видно было, как он кубарем, пачкая спину в грязь, покатился с зайцем. Звезда собак окружила его. Через минуту все стояли около столпившихся собак. Один счастливый дядюшка слез и отпазанчил. Потряхивая зайца, чтобы стекала кровь, он тревожно оглядывался, бегая глазами, не находя положения рукам и ногам, и говорил, сам не зная с кем и что.
«Вот это дело марш… вот собака… вот вытянул всех, и тысячных и рублевых – чистое дело марш!» говорил он, задыхаясь и злобно оглядываясь, как будто ругая кого то, как будто все были его враги, все его обижали, и только теперь наконец ему удалось оправдаться. «Вот вам и тысячные – чистое дело марш!»
– Ругай, на пазанку! – говорил он, кидая отрезанную лапку с налипшей землей; – заслужил – чистое дело марш!
– Она вымахалась, три угонки дала одна, – говорил Николай, тоже не слушая никого, и не заботясь о том, слушают ли его, или нет.
– Да это что же в поперечь! – говорил Илагинский стремянный.
– Да, как осеклась, так с угонки всякая дворняшка поймает, – говорил в то же время Илагин, красный, насилу переводивший дух от скачки и волнения. В то же время Наташа, не переводя духа, радостно и восторженно визжала так пронзительно, что в ушах звенело. Она этим визгом выражала всё то, что выражали и другие охотники своим единовременным разговором. И визг этот был так странен, что она сама должна бы была стыдиться этого дикого визга и все бы должны были удивиться ему, ежели бы это было в другое время.
Дядюшка сам второчил русака, ловко и бойко перекинул его через зад лошади, как бы упрекая всех этим перекидыванием, и с таким видом, что он и говорить ни с кем не хочет, сел на своего каураго и поехал прочь. Все, кроме его, грустные и оскорбленные, разъехались и только долго после могли притти в прежнее притворство равнодушия. Долго еще они поглядывали на красного Ругая, который с испачканной грязью, горбатой спиной, побрякивая железкой, с спокойным видом победителя шел за ногами лошади дядюшки.
«Что ж я такой же, как и все, когда дело не коснется до травли. Ну, а уж тут держись!» казалось Николаю, что говорил вид этой собаки.
Когда, долго после, дядюшка подъехал к Николаю и заговорил с ним, Николай был польщен тем, что дядюшка после всего, что было, еще удостоивает говорить с ним.


Когда ввечеру Илагин распростился с Николаем, Николай оказался на таком далеком расстоянии от дома, что он принял предложение дядюшки оставить охоту ночевать у него (у дядюшки), в его деревеньке Михайловке.
– И если бы заехали ко мне – чистое дело марш! – сказал дядюшка, еще бы того лучше; видите, погода мокрая, говорил дядюшка, отдохнули бы, графинечку бы отвезли в дрожках. – Предложение дядюшки было принято, за дрожками послали охотника в Отрадное; а Николай с Наташей и Петей поехали к дядюшке.
Человек пять, больших и малых, дворовых мужчин выбежало на парадное крыльцо встречать барина. Десятки женщин, старых, больших и малых, высунулись с заднего крыльца смотреть на подъезжавших охотников. Присутствие Наташи, женщины, барыни верхом, довело любопытство дворовых дядюшки до тех пределов, что многие, не стесняясь ее присутствием, подходили к ней, заглядывали ей в глаза и при ней делали о ней свои замечания, как о показываемом чуде, которое не человек, и не может слышать и понимать, что говорят о нем.
– Аринка, глянь ка, на бочькю сидит! Сама сидит, а подол болтается… Вишь рожок!
– Батюшки светы, ножик то…
– Вишь татарка!
– Как же ты не перекувыркнулась то? – говорила самая смелая, прямо уж обращаясь к Наташе.
Дядюшка слез с лошади у крыльца своего деревянного заросшего садом домика и оглянув своих домочадцев, крикнул повелительно, чтобы лишние отошли и чтобы было сделано всё нужное для приема гостей и охоты.
Всё разбежалось. Дядюшка снял Наташу с лошади и за руку провел ее по шатким досчатым ступеням крыльца. В доме, не отштукатуренном, с бревенчатыми стенами, было не очень чисто, – не видно было, чтобы цель живших людей состояла в том, чтобы не было пятен, но не было заметно запущенности.
В сенях пахло свежими яблоками, и висели волчьи и лисьи шкуры. Через переднюю дядюшка провел своих гостей в маленькую залу с складным столом и красными стульями, потом в гостиную с березовым круглым столом и диваном, потом в кабинет с оборванным диваном, истасканным ковром и с портретами Суворова, отца и матери хозяина и его самого в военном мундире. В кабинете слышался сильный запах табаку и собак. В кабинете дядюшка попросил гостей сесть и расположиться как дома, а сам вышел. Ругай с невычистившейся спиной вошел в кабинет и лег на диван, обчищая себя языком и зубами. Из кабинета шел коридор, в котором виднелись ширмы с прорванными занавесками. Из за ширм слышался женский смех и шопот. Наташа, Николай и Петя разделись и сели на диван. Петя облокотился на руку и тотчас же заснул; Наташа и Николай сидели молча. Лица их горели, они были очень голодны и очень веселы. Они поглядели друг на друга (после охоты, в комнате, Николай уже не считал нужным выказывать свое мужское превосходство перед своей сестрой); Наташа подмигнула брату и оба удерживались недолго и звонко расхохотались, не успев еще придумать предлога для своего смеха.
Немного погодя, дядюшка вошел в казакине, синих панталонах и маленьких сапогах. И Наташа почувствовала, что этот самый костюм, в котором она с удивлением и насмешкой видала дядюшку в Отрадном – был настоящий костюм, который был ничем не хуже сюртуков и фраков. Дядюшка был тоже весел; он не только не обиделся смеху брата и сестры (ему в голову не могло притти, чтобы могли смеяться над его жизнию), а сам присоединился к их беспричинному смеху.
– Вот так графиня молодая – чистое дело марш – другой такой не видывал! – сказал он, подавая одну трубку с длинным чубуком Ростову, а другой короткий, обрезанный чубук закладывая привычным жестом между трех пальцев.
– День отъездила, хоть мужчине в пору и как ни в чем не бывало!
Скоро после дядюшки отворила дверь, по звуку ног очевидно босая девка, и в дверь с большим уставленным подносом в руках вошла толстая, румяная, красивая женщина лет 40, с двойным подбородком, и полными, румяными губами. Она, с гостеприимной представительностью и привлекательностью в глазах и каждом движеньи, оглянула гостей и с ласковой улыбкой почтительно поклонилась им. Несмотря на толщину больше чем обыкновенную, заставлявшую ее выставлять вперед грудь и живот и назад держать голову, женщина эта (экономка дядюшки) ступала чрезвычайно легко. Она подошла к столу, поставила поднос и ловко своими белыми, пухлыми руками сняла и расставила по столу бутылки, закуски и угощенья. Окончив это она отошла и с улыбкой на лице стала у двери. – «Вот она и я! Теперь понимаешь дядюшку?» сказало Ростову ее появление. Как не понимать: не только Ростов, но и Наташа поняла дядюшку и значение нахмуренных бровей, и счастливой, самодовольной улыбки, которая чуть морщила его губы в то время, как входила Анисья Федоровна. На подносе были травник, наливки, грибки, лепешечки черной муки на юраге, сотовой мед, мед вареный и шипучий, яблоки, орехи сырые и каленые и орехи в меду. Потом принесено было Анисьей Федоровной и варенье на меду и на сахаре, и ветчина, и курица, только что зажаренная.
Всё это было хозяйства, сбора и варенья Анисьи Федоровны. Всё это и пахло и отзывалось и имело вкус Анисьи Федоровны. Всё отзывалось сочностью, чистотой, белизной и приятной улыбкой.
– Покушайте, барышня графинюшка, – приговаривала она, подавая Наташе то то, то другое. Наташа ела все, и ей показалось, что подобных лепешек на юраге, с таким букетом варений, на меду орехов и такой курицы никогда она нигде не видала и не едала. Анисья Федоровна вышла. Ростов с дядюшкой, запивая ужин вишневой наливкой, разговаривали о прошедшей и о будущей охоте, о Ругае и Илагинских собаках. Наташа с блестящими глазами прямо сидела на диване, слушая их. Несколько раз она пыталась разбудить Петю, чтобы дать ему поесть чего нибудь, но он говорил что то непонятное, очевидно не просыпаясь. Наташе так весело было на душе, так хорошо в этой новой для нее обстановке, что она только боялась, что слишком скоро за ней приедут дрожки. После наступившего случайно молчания, как это почти всегда бывает у людей в первый раз принимающих в своем доме своих знакомых, дядюшка сказал, отвечая на мысль, которая была у его гостей:
– Так то вот и доживаю свой век… Умрешь, – чистое дело марш – ничего не останется. Что ж и грешить то!
Лицо дядюшки было очень значительно и даже красиво, когда он говорил это. Ростов невольно вспомнил при этом всё, что он хорошего слыхал от отца и соседей о дядюшке. Дядюшка во всем околотке губернии имел репутацию благороднейшего и бескорыстнейшего чудака. Его призывали судить семейные дела, его делали душеприказчиком, ему поверяли тайны, его выбирали в судьи и другие должности, но от общественной службы он упорно отказывался, осень и весну проводя в полях на своем кауром мерине, зиму сидя дома, летом лежа в своем заросшем саду.
– Что же вы не служите, дядюшка?
– Служил, да бросил. Не гожусь, чистое дело марш, я ничего не разберу. Это ваше дело, а у меня ума не хватит. Вот насчет охоты другое дело, это чистое дело марш! Отворите ка дверь то, – крикнул он. – Что ж затворили! – Дверь в конце коридора (который дядюшка называл колидор) вела в холостую охотническую: так называлась людская для охотников. Босые ноги быстро зашлепали и невидимая рука отворила дверь в охотническую. Из коридора ясно стали слышны звуки балалайки, на которой играл очевидно какой нибудь мастер этого дела. Наташа уже давно прислушивалась к этим звукам и теперь вышла в коридор, чтобы слышать их яснее.
– Это у меня мой Митька кучер… Я ему купил хорошую балалайку, люблю, – сказал дядюшка. – У дядюшки было заведено, чтобы, когда он приезжает с охоты, в холостой охотнической Митька играл на балалайке. Дядюшка любил слушать эту музыку.
– Как хорошо, право отлично, – сказал Николай с некоторым невольным пренебрежением, как будто ему совестно было признаться в том, что ему очень были приятны эти звуки.
– Как отлично? – с упреком сказала Наташа, чувствуя тон, которым сказал это брат. – Не отлично, а это прелесть, что такое! – Ей так же как и грибки, мед и наливки дядюшки казались лучшими в мире, так и эта песня казалась ей в эту минуту верхом музыкальной прелести.
– Еще, пожалуйста, еще, – сказала Наташа в дверь, как только замолкла балалайка. Митька настроил и опять молодецки задребезжал Барыню с переборами и перехватами. Дядюшка сидел и слушал, склонив голову на бок с чуть заметной улыбкой. Мотив Барыни повторился раз сто. Несколько раз балалайку настраивали и опять дребезжали те же звуки, и слушателям не наскучивало, а только хотелось еще и еще слышать эту игру. Анисья Федоровна вошла и прислонилась своим тучным телом к притолке.
– Изволите слушать, – сказала она Наташе, с улыбкой чрезвычайно похожей на улыбку дядюшки. – Он у нас славно играет, – сказала она.
– Вот в этом колене не то делает, – вдруг с энергическим жестом сказал дядюшка. – Тут рассыпать надо – чистое дело марш – рассыпать…
– А вы разве умеете? – спросила Наташа. – Дядюшка не отвечая улыбнулся.
– Посмотри ка, Анисьюшка, что струны то целы что ль, на гитаре то? Давно уж в руки не брал, – чистое дело марш! забросил.
Анисья Федоровна охотно пошла своей легкой поступью исполнить поручение своего господина и принесла гитару.
Дядюшка ни на кого не глядя сдунул пыль, костлявыми пальцами стукнул по крышке гитары, настроил и поправился на кресле. Он взял (несколько театральным жестом, отставив локоть левой руки) гитару повыше шейки и подмигнув Анисье Федоровне, начал не Барыню, а взял один звучный, чистый аккорд, и мерно, спокойно, но твердо начал весьма тихим темпом отделывать известную песню: По у ли и ице мостовой. В раз, в такт с тем степенным весельем (тем самым, которым дышало всё существо Анисьи Федоровны), запел в душе у Николая и Наташи мотив песни. Анисья Федоровна закраснелась и закрывшись платочком, смеясь вышла из комнаты. Дядюшка продолжал чисто, старательно и энергически твердо отделывать песню, изменившимся вдохновенным взглядом глядя на то место, с которого ушла Анисья Федоровна. Чуть чуть что то смеялось в его лице с одной стороны под седым усом, особенно смеялось тогда, когда дальше расходилась песня, ускорялся такт и в местах переборов отрывалось что то.
– Прелесть, прелесть, дядюшка; еще, еще, – закричала Наташа, как только он кончил. Она, вскочивши с места, обняла дядюшку и поцеловала его. – Николенька, Николенька! – говорила она, оглядываясь на брата и как бы спрашивая его: что же это такое?
Николаю тоже очень нравилась игра дядюшки. Дядюшка второй раз заиграл песню. Улыбающееся лицо Анисьи Федоровны явилось опять в дверях и из за ней еще другие лица… «За холодной ключевой, кричит: девица постой!» играл дядюшка, сделал опять ловкий перебор, оторвал и шевельнул плечами.
– Ну, ну, голубчик, дядюшка, – таким умоляющим голосом застонала Наташа, как будто жизнь ее зависела от этого. Дядюшка встал и как будто в нем было два человека, – один из них серьезно улыбнулся над весельчаком, а весельчак сделал наивную и аккуратную выходку перед пляской.
– Ну, племянница! – крикнул дядюшка взмахнув к Наташе рукой, оторвавшей аккорд.
Наташа сбросила с себя платок, который был накинут на ней, забежала вперед дядюшки и, подперши руки в боки, сделала движение плечами и стала.
Где, как, когда всосала в себя из того русского воздуха, которым она дышала – эта графинечка, воспитанная эмигранткой француженкой, этот дух, откуда взяла она эти приемы, которые pas de chale давно бы должны были вытеснить? Но дух и приемы эти были те самые, неподражаемые, не изучаемые, русские, которых и ждал от нее дядюшка. Как только она стала, улыбнулась торжественно, гордо и хитро весело, первый страх, который охватил было Николая и всех присутствующих, страх, что она не то сделает, прошел и они уже любовались ею.
Она сделала то самое и так точно, так вполне точно это сделала, что Анисья Федоровна, которая тотчас подала ей необходимый для ее дела платок, сквозь смех прослезилась, глядя на эту тоненькую, грациозную, такую чужую ей, в шелку и в бархате воспитанную графиню, которая умела понять всё то, что было и в Анисье, и в отце Анисьи, и в тетке, и в матери, и во всяком русском человеке.
– Ну, графинечка – чистое дело марш, – радостно смеясь, сказал дядюшка, окончив пляску. – Ай да племянница! Вот только бы муженька тебе молодца выбрать, – чистое дело марш!
– Уж выбран, – сказал улыбаясь Николай.
– О? – сказал удивленно дядюшка, глядя вопросительно на Наташу. Наташа с счастливой улыбкой утвердительно кивнула головой.
– Еще какой! – сказала она. Но как только она сказала это, другой, новый строй мыслей и чувств поднялся в ней. Что значила улыбка Николая, когда он сказал: «уж выбран»? Рад он этому или не рад? Он как будто думает, что мой Болконский не одобрил бы, не понял бы этой нашей радости. Нет, он бы всё понял. Где он теперь? подумала Наташа и лицо ее вдруг стало серьезно. Но это продолжалось только одну секунду. – Не думать, не сметь думать об этом, сказала она себе и улыбаясь, подсела опять к дядюшке, прося его сыграть еще что нибудь.
Дядюшка сыграл еще песню и вальс; потом, помолчав, прокашлялся и запел свою любимую охотническую песню.
Как со вечера пороша
Выпадала хороша…
Дядюшка пел так, как поет народ, с тем полным и наивным убеждением, что в песне все значение заключается только в словах, что напев сам собой приходит и что отдельного напева не бывает, а что напев – так только, для складу. От этого то этот бессознательный напев, как бывает напев птицы, и у дядюшки был необыкновенно хорош. Наташа была в восторге от пения дядюшки. Она решила, что не будет больше учиться на арфе, а будет играть только на гитаре. Она попросила у дядюшки гитару и тотчас же подобрала аккорды к песне.
В десятом часу за Наташей и Петей приехали линейка, дрожки и трое верховых, посланных отыскивать их. Граф и графиня не знали где они и крепко беспокоились, как сказал посланный.
Петю снесли и положили как мертвое тело в линейку; Наташа с Николаем сели в дрожки. Дядюшка укутывал Наташу и прощался с ней с совершенно новой нежностью. Он пешком проводил их до моста, который надо было объехать в брод, и велел с фонарями ехать вперед охотникам.
– Прощай, племянница дорогая, – крикнул из темноты его голос, не тот, который знала прежде Наташа, а тот, который пел: «Как со вечера пороша».
В деревне, которую проезжали, были красные огоньки и весело пахло дымом.
– Что за прелесть этот дядюшка! – сказала Наташа, когда они выехали на большую дорогу.
– Да, – сказал Николай. – Тебе не холодно?
– Нет, мне отлично, отлично. Мне так хорошо, – с недоумением даже cказала Наташа. Они долго молчали.
Ночь была темная и сырая. Лошади не видны были; только слышно было, как они шлепали по невидной грязи.
Что делалось в этой детской, восприимчивой душе, так жадно ловившей и усвоивавшей все разнообразнейшие впечатления жизни? Как это всё укладывалось в ней? Но она была очень счастлива. Уже подъезжая к дому, она вдруг запела мотив песни: «Как со вечера пороша», мотив, который она ловила всю дорогу и наконец поймала.
– Поймала? – сказал Николай.
– Ты об чем думал теперь, Николенька? – спросила Наташа. – Они любили это спрашивать друг у друга.
– Я? – сказал Николай вспоминая; – вот видишь ли, сначала я думал, что Ругай, красный кобель, похож на дядюшку и что ежели бы он был человек, то он дядюшку всё бы еще держал у себя, ежели не за скачку, так за лады, всё бы держал. Как он ладен, дядюшка! Не правда ли? – Ну а ты?
– Я? Постой, постой. Да, я думала сначала, что вот мы едем и думаем, что мы едем домой, а мы Бог знает куда едем в этой темноте и вдруг приедем и увидим, что мы не в Отрадном, а в волшебном царстве. А потом еще я думала… Нет, ничего больше.
– Знаю, верно про него думала, – сказал Николай улыбаясь, как узнала Наташа по звуку его голоса.
– Нет, – отвечала Наташа, хотя действительно она вместе с тем думала и про князя Андрея, и про то, как бы ему понравился дядюшка. – А еще я всё повторяю, всю дорогу повторяю: как Анисьюшка хорошо выступала, хорошо… – сказала Наташа. И Николай услыхал ее звонкий, беспричинный, счастливый смех.
– А знаешь, – вдруг сказала она, – я знаю, что никогда уже я не буду так счастлива, спокойна, как теперь.
– Вот вздор, глупости, вранье – сказал Николай и подумал: «Что за прелесть эта моя Наташа! Такого другого друга у меня нет и не будет. Зачем ей выходить замуж, всё бы с ней ездили!»
«Экая прелесть этот Николай!» думала Наташа. – А! еще огонь в гостиной, – сказала она, указывая на окна дома, красиво блестевшие в мокрой, бархатной темноте ночи.


Граф Илья Андреич вышел из предводителей, потому что эта должность была сопряжена с слишком большими расходами. Но дела его всё не поправлялись. Часто Наташа и Николай видели тайные, беспокойные переговоры родителей и слышали толки о продаже богатого, родового Ростовского дома и подмосковной. Без предводительства не нужно было иметь такого большого приема, и отрадненская жизнь велась тише, чем в прежние годы; но огромный дом и флигеля всё таки были полны народом, за стол всё так же садилось больше человек. Всё это были свои, обжившиеся в доме люди, почти члены семейства или такие, которые, казалось, необходимо должны были жить в доме графа. Таковы были Диммлер – музыкант с женой, Иогель – танцовальный учитель с семейством, старушка барышня Белова, жившая в доме, и еще многие другие: учителя Пети, бывшая гувернантка барышень и просто люди, которым лучше или выгоднее было жить у графа, чем дома. Не было такого большого приезда как прежде, но ход жизни велся тот же, без которого не могли граф с графиней представить себе жизни. Та же была, еще увеличенная Николаем, охота, те же 50 лошадей и 15 кучеров на конюшне, те же дорогие подарки в именины, и торжественные на весь уезд обеды; те же графские висты и бостоны, за которыми он, распуская всем на вид карты, давал себя каждый день на сотни обыгрывать соседям, смотревшим на право составлять партию графа Ильи Андреича, как на самую выгодную аренду.