Вильерс, Джордж, 1-й герцог Бекингем

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск
Джордж Вильерс, 1 герцог Бекингем
George Villiers, 1st Duke of Buckingham<tr><td colspan="2" style="text-align: center; border-top: solid darkgray 1px;"></td></tr>

<tr><td colspan="2" style="text-align: center;">Портрет герцога Бэкингема работы Миревельта</td></tr><tr><td colspan="2" style="text-align: center; border-top: solid darkgray 1px;"></td></tr>

1-й герцог Бекингем
1623 — 1628
Предшественник: новая креация
Преемник: Джордж Вильерс
 
Рождение: 28 августа 1592(1592-08-28)
Бруксби, Лестершир
Смерть: 23 августа 1628(1628-08-23) (35 лет)
Портсмут
Отец: Джордж Вилльерс, шериф Бруксби
Мать: Мэри Бомонт
Супруга: Кэтрин Мэннерс
Дети: Мэри, Чарльз, Джордж, Фрэнсис

Джордж Вильерс (англ. George Villiers; 28 августа 1592, Бруксби, — 23 августа 1628, Портсмут), 1-й герцог Бекингем (англ. 1st Duke of Buckingham, c 1623 г.) — английский государственный деятель, фаворит и первый министр королей Якова I и Карла I Стюартов.





Биография

Джордж Вильерс происходил из небогатой дворянской семьи из графства Лестершир. Сын сэра Джорджа Вильерса (ок. 1544—1606), шерифа Бруксби, от второго брака с Мэри Бомонт (ок. 1570—1632).

В 1614 году Джордж Вильерс был представлен королю Англии и Шотландии Якову I, который практически сразу воспылал страстью к молодому дворянину. Утверждают, что Яков нашёл «в характере этого юноши неумеренную ветреность и склонность к распутству». Король называл его Стини — сокращение от святого Стефана, чьё лицо, по Библии, «сияло, словно лик ангела». Увлечение короля было умело использовано придворными для свержения бывшего фаворита графа Сомерсета. В 1615 году Сомерсет был обвинён в убийстве, арестован и приговорён к смерти. Тем временем Вильерс был возведён в рыцарское достоинство, пожалован титулами виконта Вильерса (1616 год), графа Бекингема (1617 год), маркиза (1618 год) и, наконец, герцога Бекингема (1623 год) — первый герцогский титул в Англии более чем за 50 лет.

В письмах король называет Стини то «женой», то «мужем». Королю Якову даже пришлось выступить в 1617 году перед Тайным советом, защищая герцога.

Помимо титулов Бекингем получил множество государственных должностей: шталмейстер, главный судья выездной сессии, лорд-стюард Вестминстера, лорд-адмирал Англии (1619 год). Бекингем стал фактически главой английского правительства при стареющем короле Якове I. Вильерс находился в гомосексуальной связи с королём до самой смерти последнего. В декабре 1624 году, на склоне жизни Яков писал:

Молю Бога о нашем брачном союзе на Рождество. Да осенит тебя благословение Божье, жена моя, да пребудешь ты утешением великим своего старого отца и мужа.

После смерти короля Якова I прошёл слух, что Бекингем его отравил. К этому времени у него появился новый покровитель — сын Якова, будущий король Карл I. Вместе они предприняли авантюрную поездку в Испанию. Считается, что именно конфликт Бекингема с испанским королевским двором послужил причиной срыва переговоров о браке принца Уэльского с инфантой и последующего объявления Англией войны Испании.

В 1620-х годах Бекингем выступал за агрессивную внешнюю политику Англии, поддерживая идею вступления страны в Тридцатилетнюю войну на стороне протестантских князей.

После смерти в 1625 году Якова I на престол Англии и Шотландии взошёл Карл I, бывший принц Уэльский, при котором Бекингем сохранил своё влияние на политику страны. Деятельность Бекингема подвергалась резкой критике со стороны парламентской оппозиции, считавшей Бекингема главным орудием королевского произвола и ставившей ему в вину неустойчивость внешней политики, которая привела к неудачным войнам с Испанией (16251630) и Францией (16271629). Парламент неоднократно обвинял Бекингема в нарушении национальных интересов и требовал суда над ним.

23 августа 1628 года бывший военный Джон Фельтон проник в апартаменты Бекингема в Портсмуте и вонзил нож в его грудь. Бекингем попытался вытащить оружие, закричав: «О Боже! Этот негодяй убил меня!» Вскоре он скончался.

Семья и дети

16 мая 1620 года женился на леди Кэтрин Мэннерс (? — 1649), 19-й баронессе де Рос (1632—1649), дочери Фрэнсиса Мэннерса (15781632), 6-го графа Ратленда (1612—1632) и 18-го барона де Рос (16181632), и Фрэнсис Книвет (? — 1605). Их дети:

Образ в искусстве

Кино

См. также

Напишите отзыв о статье "Вильерс, Джордж, 1-й герцог Бекингем"

Литература

Отрывок, характеризующий Вильерс, Джордж, 1-й герцог Бекингем

– Да ну, будет, – говорил другой.
– А мне что за дело, пускай слышит! Что ж, мы не собаки, – сказал бывший исправник и, оглянувшись, увидал Алпатыча.
– А, Яков Алпатыч, ты зачем?
– По приказанию его сиятельства, к господину губернатору, – отвечал Алпатыч, гордо поднимая голову и закладывая руку за пазуху, что он делал всегда, когда упоминал о князе… – Изволили приказать осведомиться о положении дел, – сказал он.
– Да вот и узнавай, – прокричал помещик, – довели, что ни подвод, ничего!.. Вот она, слышишь? – сказал он, указывая на ту сторону, откуда слышались выстрелы.
– Довели, что погибать всем… разбойники! – опять проговорил он и сошел с крыльца.
Алпатыч покачал головой и пошел на лестницу. В приемной были купцы, женщины, чиновники, молча переглядывавшиеся между собой. Дверь кабинета отворилась, все встали с мест и подвинулись вперед. Из двери выбежал чиновник, поговорил что то с купцом, кликнул за собой толстого чиновника с крестом на шее и скрылся опять в дверь, видимо, избегая всех обращенных к нему взглядов и вопросов. Алпатыч продвинулся вперед и при следующем выходе чиновника, заложив руку зазастегнутый сюртук, обратился к чиновнику, подавая ему два письма.
– Господину барону Ашу от генерала аншефа князя Болконского, – провозгласил он так торжественно и значительно, что чиновник обратился к нему и взял его письмо. Через несколько минут губернатор принял Алпатыча и поспешно сказал ему:
– Доложи князю и княжне, что мне ничего не известно было: я поступал по высшим приказаниям – вот…
Он дал бумагу Алпатычу.
– А впрочем, так как князь нездоров, мой совет им ехать в Москву. Я сам сейчас еду. Доложи… – Но губернатор не договорил: в дверь вбежал запыленный и запотелый офицер и начал что то говорить по французски. На лице губернатора изобразился ужас.
– Иди, – сказал он, кивнув головой Алпатычу, и стал что то спрашивать у офицера. Жадные, испуганные, беспомощные взгляды обратились на Алпатыча, когда он вышел из кабинета губернатора. Невольно прислушиваясь теперь к близким и все усиливавшимся выстрелам, Алпатыч поспешил на постоялый двор. Бумага, которую дал губернатор Алпатычу, была следующая:
«Уверяю вас, что городу Смоленску не предстоит еще ни малейшей опасности, и невероятно, чтобы оный ею угрожаем был. Я с одной, а князь Багратион с другой стороны идем на соединение перед Смоленском, которое совершится 22 го числа, и обе армии совокупными силами станут оборонять соотечественников своих вверенной вам губернии, пока усилия их удалят от них врагов отечества или пока не истребится в храбрых их рядах до последнего воина. Вы видите из сего, что вы имеете совершенное право успокоить жителей Смоленска, ибо кто защищаем двумя столь храбрыми войсками, тот может быть уверен в победе их». (Предписание Барклая де Толли смоленскому гражданскому губернатору, барону Ашу, 1812 года.)
Народ беспокойно сновал по улицам.
Наложенные верхом возы с домашней посудой, стульями, шкафчиками то и дело выезжали из ворот домов и ехали по улицам. В соседнем доме Ферапонтова стояли повозки и, прощаясь, выли и приговаривали бабы. Дворняжка собака, лая, вертелась перед заложенными лошадьми.
Алпатыч более поспешным шагом, чем он ходил обыкновенно, вошел во двор и прямо пошел под сарай к своим лошадям и повозке. Кучер спал; он разбудил его, велел закладывать и вошел в сени. В хозяйской горнице слышался детский плач, надрывающиеся рыдания женщины и гневный, хриплый крик Ферапонтова. Кухарка, как испуганная курица, встрепыхалась в сенях, как только вошел Алпатыч.
– До смерти убил – хозяйку бил!.. Так бил, так волочил!..
– За что? – спросил Алпатыч.
– Ехать просилась. Дело женское! Увези ты, говорит, меня, не погуби ты меня с малыми детьми; народ, говорит, весь уехал, что, говорит, мы то? Как зачал бить. Так бил, так волочил!
Алпатыч как бы одобрительно кивнул головой на эти слова и, не желая более ничего знать, подошел к противоположной – хозяйской двери горницы, в которой оставались его покупки.
– Злодей ты, губитель, – прокричала в это время худая, бледная женщина с ребенком на руках и с сорванным с головы платком, вырываясь из дверей и сбегая по лестнице на двор. Ферапонтов вышел за ней и, увидав Алпатыча, оправил жилет, волосы, зевнул и вошел в горницу за Алпатычем.
– Аль уж ехать хочешь? – спросил он.
Не отвечая на вопрос и не оглядываясь на хозяина, перебирая свои покупки, Алпатыч спросил, сколько за постой следовало хозяину.
– Сочтем! Что ж, у губернатора был? – спросил Ферапонтов. – Какое решение вышло?
Алпатыч отвечал, что губернатор ничего решительно не сказал ему.
– По нашему делу разве увеземся? – сказал Ферапонтов. – Дай до Дорогобужа по семи рублей за подводу. И я говорю: креста на них нет! – сказал он.
– Селиванов, тот угодил в четверг, продал муку в армию по девяти рублей за куль. Что же, чай пить будете? – прибавил он. Пока закладывали лошадей, Алпатыч с Ферапонтовым напились чаю и разговорились о цене хлебов, об урожае и благоприятной погоде для уборки.
– Однако затихать стала, – сказал Ферапонтов, выпив три чашки чая и поднимаясь, – должно, наша взяла. Сказано, не пустят. Значит, сила… А намесь, сказывали, Матвей Иваныч Платов их в реку Марину загнал, тысяч осьмнадцать, что ли, в один день потопил.
Алпатыч собрал свои покупки, передал их вошедшему кучеру, расчелся с хозяином. В воротах прозвучал звук колес, копыт и бубенчиков выезжавшей кибиточки.
Было уже далеко за полдень; половина улицы была в тени, другая была ярко освещена солнцем. Алпатыч взглянул в окно и пошел к двери. Вдруг послышался странный звук дальнего свиста и удара, и вслед за тем раздался сливающийся гул пушечной пальбы, от которой задрожали стекла.
Алпатыч вышел на улицу; по улице пробежали два человека к мосту. С разных сторон слышались свисты, удары ядер и лопанье гранат, падавших в городе. Но звуки эти почти не слышны были и не обращали внимания жителей в сравнении с звуками пальбы, слышными за городом. Это было бомбардирование, которое в пятом часу приказал открыть Наполеон по городу, из ста тридцати орудий. Народ первое время не понимал значения этого бомбардирования.
Звуки падавших гранат и ядер возбуждали сначала только любопытство. Жена Ферапонтова, не перестававшая до этого выть под сараем, умолкла и с ребенком на руках вышла к воротам, молча приглядываясь к народу и прислушиваясь к звукам.
К воротам вышли кухарка и лавочник. Все с веселым любопытством старались увидать проносившиеся над их головами снаряды. Из за угла вышло несколько человек людей, оживленно разговаривая.
– То то сила! – говорил один. – И крышку и потолок так в щепки и разбило.
– Как свинья и землю то взрыло, – сказал другой. – Вот так важно, вот так подбодрил! – смеясь, сказал он. – Спасибо, отскочил, а то бы она тебя смазала.
Народ обратился к этим людям. Они приостановились и рассказывали, как подле самих их ядра попали в дом. Между тем другие снаряды, то с быстрым, мрачным свистом – ядра, то с приятным посвистыванием – гранаты, не переставали перелетать через головы народа; но ни один снаряд не падал близко, все переносило. Алпатыч садился в кибиточку. Хозяин стоял в воротах.
– Чего не видала! – крикнул он на кухарку, которая, с засученными рукавами, в красной юбке, раскачиваясь голыми локтями, подошла к углу послушать то, что рассказывали.
– Вот чуда то, – приговаривала она, но, услыхав голос хозяина, она вернулась, обдергивая подоткнутую юбку.
Опять, но очень близко этот раз, засвистело что то, как сверху вниз летящая птичка, блеснул огонь посередине улицы, выстрелило что то и застлало дымом улицу.
– Злодей, что ж ты это делаешь? – прокричал хозяин, подбегая к кухарке.
В то же мгновение с разных сторон жалобно завыли женщины, испуганно заплакал ребенок и молча столпился народ с бледными лицами около кухарки. Из этой толпы слышнее всех слышались стоны и приговоры кухарки: