Власть-собственность

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Феномен власти-собственности — термин социальной антропологии и социальной философии, обозначающий право верховного правителя надобщинного коллектива распоряжаться всем его достоянием от его имени и в его интересах. Общество, где функционирует этот институт, не знает собственности, оно основано лишь на власти правителя. В этом случае высшая власть нередко сакрализована.

Первым на отсутствие частной собственности в восточных обществах обратил внимание Карл Маркс, выдвинувший идею об азиатском способе производства. Проблема соотношения «власти» и «собственности» активно изучалась на материале европейского средневековья медиевистом А. Я. Гуревичем, однако сам термин «власть-собственность» применяется к истории Востока, в частности его создателем[прим. 1] — Леонидом Васильевым, который считает, что это феномен есть «имманентная специфическая сущность, квинтэссенция всех неевропейских (незападных по происхождению) обществ в истории»[1].

Смысл концепции заключался в том, что тысячелетиями вне антично-буржуазного Запада формировалась власть старших в управляемыми ими коллективах от патриархальной семейно-клановой группы до деревенской общины, а затем и племени, что привело к возникновению урбанистической цивилизации и государственности.

Принцип устоявшейся тысячелетиями власти старших привёл к оформлению всевластия правителя при отсутствии представления о собственности, а затем и к всеобщему признанию бесправными подданными верховной собственности носителя власти. Иными словами, не мифическая частная собственность привела усложнявшиеся общества вне Запада к классам и государствам, не отношения производства сыграли при этом, на чем настаивал марксизм, решающую роль. Главным был социполитический процесс, происходивший безо всяких частных собственников. Он создал отношения власти, привёл к самоорганизации усложнившегося и численно разросшегося общества и к появлению государства как института, основанного на чётком расслоении общества на управителей и управляемых. Общество, в котором существует этот институт, не знает никакой собственности, основанной на праве, оно стоит на абсолютной власти правителя. Феномен власти-собственности Васильев считает имманентной специфической сущностью, квинтэссенцией всех неевропейских обществ в истории. Несмотря на то, что со временем в развивавшихся государственных образованиях Востока, вплоть до великих его империй, в результате процесса приватизации появлялась и порой играла даже важную роль частная собственность, эта собственность там всегда была искусственно оскоплена, то есть ограничена в своих возможностях и строго контролировалась государством. Естественно, это препятствовало возникновению буржуазии как самодеятельного слоя.

Также этот термин употреблял для средневековой российской истории академик Леонид Милов [2].

Напишите отзыв о статье "Власть-собственность"



Комментарии

  1. Часто авторство термина совершенно ошибочно приписывают Гуревичу, который, хотя и занимался проблематикой, сам этот термин никогда не употреблял

Примечания

  1. [abuss.narod.ru/Biblio/AlterCiv/vasiliev.html Васильев Л. С. Восток и Запад в истории (основные параметры проблематики) // Альтернативные пути к цивилизации: Кол. Монография. -М.,2000. С. 96-114]
  2. Милов Л.В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. М. 2001. С. 558.

Литература

  • Васильев Л. С. Феномен власти-собственности. К проблеме типологии докапиталистических структур. / В кн.: Типы общественных отношений на Востоке в средние века. М., 1982.

Отрывок, характеризующий Власть-собственность

– Нет, и генерала нет.
Кавалергардский офицер, сев верхом, поехал к другому.
– Нет, уехали.
«Как бы мне не отвечать за промедление! Вот досада!» – думал офицер. Он объездил весь лагерь. Кто говорил, что видели, как Ермолов проехал с другими генералами куда то, кто говорил, что он, верно, опять дома. Офицер, не обедая, искал до шести часов вечера. Нигде Ермолова не было и никто не знал, где он был. Офицер наскоро перекусил у товарища и поехал опять в авангард к Милорадовичу. Милорадовича не было тоже дома, но тут ему сказали, что Милорадович на балу у генерала Кикина, что, должно быть, и Ермолов там.
– Да где же это?
– А вон, в Ечкине, – сказал казачий офицер, указывая на далекий помещичий дом.
– Да как же там, за цепью?
– Выслали два полка наших в цепь, там нынче такой кутеж идет, беда! Две музыки, три хора песенников.
Офицер поехал за цепь к Ечкину. Издалека еще, подъезжая к дому, он услыхал дружные, веселые звуки плясовой солдатской песни.
«Во олузя а ах… во олузях!..» – с присвистом и с торбаном слышалось ему, изредка заглушаемое криком голосов. Офицеру и весело стало на душе от этих звуков, но вместе с тем и страшно за то, что он виноват, так долго не передав важного, порученного ему приказания. Был уже девятый час. Он слез с лошади и вошел на крыльцо и в переднюю большого, сохранившегося в целости помещичьего дома, находившегося между русских и французов. В буфетной и в передней суетились лакеи с винами и яствами. Под окнами стояли песенники. Офицера ввели в дверь, и он увидал вдруг всех вместе важнейших генералов армии, в том числе и большую, заметную фигуру Ермолова. Все генералы были в расстегнутых сюртуках, с красными, оживленными лицами и громко смеялись, стоя полукругом. В середине залы красивый невысокий генерал с красным лицом бойко и ловко выделывал трепака.
– Ха, ха, ха! Ай да Николай Иванович! ха, ха, ха!..
Офицер чувствовал, что, входя в эту минуту с важным приказанием, он делается вдвойне виноват, и он хотел подождать; но один из генералов увидал его и, узнав, зачем он, сказал Ермолову. Ермолов с нахмуренным лицом вышел к офицеру и, выслушав, взял от него бумагу, ничего не сказав ему.
– Ты думаешь, это нечаянно он уехал? – сказал в этот вечер штабный товарищ кавалергардскому офицеру про Ермолова. – Это штуки, это все нарочно. Коновницына подкатить. Посмотри, завтра каша какая будет!


На другой день, рано утром, дряхлый Кутузов встал, помолился богу, оделся и с неприятным сознанием того, что он должен руководить сражением, которого он не одобрял, сел в коляску и выехал из Леташевки, в пяти верстах позади Тарутина, к тому месту, где должны были быть собраны наступающие колонны. Кутузов ехал, засыпая и просыпаясь и прислушиваясь, нет ли справа выстрелов, не начиналось ли дело? Но все еще было тихо. Только начинался рассвет сырого и пасмурного осеннего дня. Подъезжая к Тарутину, Кутузов заметил кавалеристов, ведших на водопой лошадей через дорогу, по которой ехала коляска. Кутузов присмотрелся к ним, остановил коляску и спросил, какого полка? Кавалеристы были из той колонны, которая должна была быть уже далеко впереди в засаде. «Ошибка, может быть», – подумал старый главнокомандующий. Но, проехав еще дальше, Кутузов увидал пехотные полки, ружья в козлах, солдат за кашей и с дровами, в подштанниках. Позвали офицера. Офицер доложил, что никакого приказания о выступлении не было.
– Как не бы… – начал Кутузов, но тотчас же замолчал и приказал позвать к себе старшего офицера. Вылезши из коляски, опустив голову и тяжело дыша, молча ожидая, ходил он взад и вперед. Когда явился потребованный офицер генерального штаба Эйхен, Кутузов побагровел не оттого, что этот офицер был виною ошибки, но оттого, что он был достойный предмет для выражения гнева. И, трясясь, задыхаясь, старый человек, придя в то состояние бешенства, в которое он в состоянии был приходить, когда валялся по земле от гнева, он напустился на Эйхена, угрожая руками, крича и ругаясь площадными словами. Другой подвернувшийся, капитан Брозин, ни в чем не виноватый, потерпел ту же участь.