Военные кампании Менелика II

Поделись знанием:
Перейти к: навигация, поиск

Военные кампании Менелика II, иногда именуется «Расширение Эфиопской империи» — период в истории Эфиопии с 1879 по 1904 год, когда под руководством негуса Менелика II силами сначала вассального по отношению к Эфиопии (Абиссинии) королевства Шоа, которым правил Менелик, а затем (с 1889 года) силами Эфиопской империи (правителем которой стал Менелик II и в состав которой вошло королевство Шоа) проводились многочисленные военные кампании по завоеванию сопредельных территорий, приведшие к увеличению к 1904 году территории эфиопского государства по сравнению с 1879 годом более чем в три раза.





Предыстория

Менелик II, когда его отец, негус Шоа, потерпел в борьбе за власть над Абиссинией поражение от войск императора Теодроса II и бежал, в 1855 году признал вассалитет Шоа по отношению к Абиссинии, на деле сумев стать во многом независимым правителем. После прихода к власти в Абиссинии императора Йоханныса IV он первоначально не пожелал ему подчиниться и начал войну против него, но перед решающей битвой в 1879 году внезапно капитулировал и не только остался правителем Шоа, но и сумел получить от императора ещё большую автономию, нежели раньше. Упрочив своё положение на троне, Менелик начал первые военные кампании — пока ещё лишь как правитель Шоа, но под эгидой расширения владений (пусть и номинальных) императора Абиссинии, тем более что Йоханныс IV всячески поддерживал его начинания.

Кампании 1879—1889 годов

На первом этапе кампаний войны велись против государственных и племенных образований, расположенных к западу, югу и востоку от Шоа, в том числе номинально также подчинённых императору. Целью их было в том числе желание Менелика и Йоханныса увеличить налоговые поступления, приобрести новые рынки сбыта товаров и присоединить к своему государству новые территории до захвата их европейскими колонизаторами.

В 1879 году началась победоносная война с королевством Хадия и завоевание территорий Восточно-Африканской рифтовой долины, населённых народами камбата, силте, волайте. В 1881 году войска Шоа атаковали территорию современной провинции Бале, завоевание которой продолжалось до 1890 года. 6—7 июня 1882 года произошла одна из крупнейших бивт всего периода расширения — битва при Эмбабо, в которой силы Шоа разгромили войска годжамского негуса Тэкле Хайманота, правившего народом оромо, что обеспечило Менелику господство над значительными территориями юго-западнее Шоа.

Рас Гобана разбил армии королевств Каффа, Джимма, Гера и Гума, признавших свою зависимость от Шоа; рас Сахле Селассие в 1883 году подавил сопротивление королевства Арсис, окончательно завоёванного в 1886 году. В 1887 году войскам Шоа удалось оккупировать плато Харар и окрестные западные территории. Параллельно развивалось наступление на север и запад, к территории современного Судана: уже в 1886 году Менелик перенёс столицу Шоа в Аддис-Абебу, в 1887 году Гобана подчинил территорию Воллега, а затем Иллубадор, вследствие чего западная граница Шоа теперь проходила по реке Гибе.

6 января 1887 года в крупном сражении на равнине Шеленго в Хараре силами Шоа были разбиты войска местного мусульманского правителя Абдаллаха Аб-аш Шакура, после чего его владения были присоединены к Шоа, а само сражение стало отправной точкой для начавшегося несколько позже завоевания Огадена. Интересно, что поводом для войны с ним стало убийство в его эмирате в апреле 1886 года итальянских христиан и массовые притеснения всех живших там людей, исповедовавших эту религию.

Кампании 1889—1894 годов

В марте 1889 года император Йоханныс IV умер, после чего во всей Абиссинии началась борьба за власть. В ноябре 1889 года Менелик II сумел победить раса Менгешу, другого претендента на трон, и был коронован абиссинской знатью как император (негус-негусти, «царь царей»). Приход Менелика к власти произошёл в трудное для Абиссинии время: на границах империи усиливалась активность действий европейских колонизаторов, прежде всего Италии, в самой стране с 1887 года свирепствовал огромный по масштабам голод, вызванный начавшейся двумя годами ранее чумой скота, финансы находились в упадке. Несмотря на это, Менелик, чтобы спасти экономику страны и обезопасить себя от захвата европейцами новых окрестных территорий, практически сразу после коронации начал второй этап своих завоевательных кампаний, сосредоточив основное внимание на территориях, лежащих к югу от Абиссинии.

В результате успешных операций народ гураге был подчинён уже в самом конце 1889 года. В 1890 году была расширена оккупация территории Камбата, окончательно включённой в состав империи в 1893 году. К 1891 году к Абиссинии были присоединены территории Бале (окончательно), Сидамо (без района Борана) и значительная часть Огадена. В 1894 году военные действия стали вестись ещё масштабнее: рас Гобана присоединял новые территории на юго-западе, рас Мэконнын Уольдэ-Микаэль продолжал постепенные захваты территорий в Хараре и Огадене, рас Вольде Георгыс в 1894 году покорил территории Гофа и Волламо.

В 1895 году расширение Абиссинии было фактически остановлено по причине начала Первой итало-абиссинской войны (1895—1896). В марте 1896 года итальянские войска потерпели сокрушительное поражение в битве при Адуа, что вынудило их к скорому заключению мирного договора с Абиссинией и признанию её независимости. Ободрённый своим успехом, Менелик II в скором времени после победы продолжил завоевательные походы, начав третий этап кампании по расширению империи, поскольку некоторые сопредельные с Абиссинией территории ещё не были колонизированы европейцами.

Кампании 1896—1904 годов

Новое наступление на соседние народы было начато абиссинскими войсками уже в 1896 году, почти сразу же после заключения мира с Италией; Менелик II отныне использовал для оправдания своих завоеваний аргумент необходимости «защиты от колониализма» африканских народов. В 1896—1897 годах проходило завоевание района Борана, одновременно с этим Габтэ Георгыс начал возводить укрепления на территории Консо для лучшего контроля над этой территорией. В 1897 году произошло крупное восстание в вассальном королевстве Каффа с отказом платить дань императору, успешно подавленное. В 1898 году проходило завоевание Бени-Шангула и суданского пограничья, одновременно с этим рас Вольде Георгыс покорил территорию Майи и Гольдия, достигнув озера Рудольф, а рас Тассама разгромил силы племён массонге и гимирра, присоединив их земли к Абиссинии. В 1899 году Менелик II направил войска под командованием находившегося у него на службе российского офицера Николая Леонтьева к южной границе озера Рудольф для приведения к покорности местных жителей, однако закрепиться на этих территориях эфиопам не удалось. В 1904 году состоялась последняя завоевательная кампания Менелика II, в результате которой был подчинён юго-восток Огадена и вновь обострились отношения с Италией.

Границы

Граница между Абиссинией и Британским Сомалилендом была установлена в 1897 году, с Англо-египетским Суданом — в 1902—1907 годах (на разных участках), с Британской Восточной Африкой (ныне Кения) — в 1897 году, с Французским Сомалилендом (ныне Джибути) — в 1897 году, с колонизированной итальянцами Эритреей — в 1900 году. Граница с Итальянским Сомалилендом при жизни Менелика II демаркирована не была.

Последствия

Одним из наиболее ранних и важных последствий кампаний Менелика II было расширение абиссинских армии после завоевания в конце 1880-х годов юго-восточных территорий, населённых галла (оромо): их конница, ставшая частью его войск, сыграла важную роль в Первой итало-абиссинской войне.

Финансовое благосостояние правящей верхушки Абиссинии по мере завоевательных кампаний существенно росло, поскольку крестьяне на присоединённых территориях сразу же обкладывались огромными налогами на покрытие расходов императорского двора, высшего духовенства и на содержание армии. Значительная часть вновь присоединённых земель была включена непосредственно в состав Абиссинии (при этом ряд их вошёл в состав империи добровольно), однако некоторые территории, почти не оказавшие сопротивления или же, наоборот, те, ситуация в которых была особенно сложной, сохраняли те или иные уровни автономии от центрального правительства, вплоть до статуса вассальных по отношению к Абиссинии королевств (таковым было, например, королевство Джимма, существовавшее до 1932 года). В Волате, Каффе и Гумире население постоянно поднимало восстания против абиссинских завоевателей; это привело к лишению местной знати всех привилегий и массовым карательным операциям со стороны правительственных сил, сопровождавшихся убийствами мирного населения и разорением сельскохозяйственных угодий.

Несмотря на то, что в завоевательных кампаниях, особенно на втором и третьем их этапах, немалую часть непосредственно участвовавших в них войск составляли ранее покорённые народы, такие как ором и гураге, правительство стремилось представить завоевание новых территорий как исключительно «амхарское»: предпринимались масштабные меры по насаждению среди покорённых народов амхарского языка и монофизитской христианской веры (особенно среди народов, исповедовавших ислам или языческие религии). Такие же меры принимались и по отношению к принимаемым на службу солдатам из покорённых народов — их заставляли учить амхарский и менять вероисповедание, и многие бывшие солдаты и наёмники разгромленных правителей, не имея средств к существованию, охотно шли в правительственную армию, увеличивая её численность. В значительной части завоёванных регионов местные элиты, однако, сопротивлялись подобной ассимиляции, что серьёзно дестабилизировало ситуацию в стране. Кроме того, в результате завоеваний 90 % народа оромо оказалось в составе Абиссинии, фактически превзойдя по численности её «титульный» народ — амхара.

Несмотря на проявления крайней жестокости во время некоторых походов, абиссинская администрация значительно изменила политическую и социальную структуру на присоединённых к империи территориях, где начали появляться, например, дороги и медицинские учреждения. На завоёванных землях стали массово строиться так называемые кетемасы — укреплённые форты абиссинской армии, предназначенные для контроля за окрестными землями, населёнными часто враждебным центральной власти населением; как правило, они возводились на высоте не менее 1 км над уровнем моря, поскольку в эфиопских низменностях того времени часто свирепствовали эпидемии различных заболеваний, в первую очередь малярии. Впоследствии некоторые такие военные поселения превратились в крупные города.

Библиография

  • Ethiopia, A short illustrated history, Ministry of Education and Fine Arts, Berhanena Selam Haile Selassie I printing press, Addis Abeba, 1969.
  • Berhanou Abebe, Histoire de l'Éthiopie d’Axoum à la révolution sur Google Livres, Paris, Maisonneuve & Larose, coll. " Monde africain ", 1998.

Напишите отзыв о статье "Военные кампании Менелика II"

Отрывок, характеризующий Военные кампании Менелика II

И как будто для того чтобы еще больше дать почувствовать русскому генералу его зависимость от грубой силы, Даву послал адъютанта за дежурным.
Балашев вынул пакет, заключавший письмо государя, и положил его на стол (стол, состоявший из двери, на которой торчали оторванные петли, положенной на два бочонка). Даву взял конверт и прочел надпись.
– Вы совершенно вправе оказывать или не оказывать мне уважение, – сказал Балашев. – Но позвольте вам заметить, что я имею честь носить звание генерал адъютанта его величества…
Даву взглянул на него молча, и некоторое волнение и смущение, выразившиеся на лице Балашева, видимо, доставили ему удовольствие.
– Вам будет оказано должное, – сказал он и, положив конверт в карман, вышел из сарая.
Через минуту вошел адъютант маршала господин де Кастре и провел Балашева в приготовленное для него помещение.
Балашев обедал в этот день с маршалом в том же сарае, на той же доске на бочках.
На другой день Даву выехал рано утром и, пригласив к себе Балашева, внушительно сказал ему, что он просит его оставаться здесь, подвигаться вместе с багажами, ежели они будут иметь на то приказания, и не разговаривать ни с кем, кроме как с господином де Кастро.
После четырехдневного уединения, скуки, сознания подвластности и ничтожества, особенно ощутительного после той среды могущества, в которой он так недавно находился, после нескольких переходов вместе с багажами маршала, с французскими войсками, занимавшими всю местность, Балашев привезен был в Вильну, занятую теперь французами, в ту же заставу, на которой он выехал четыре дня тому назад.
На другой день императорский камергер, monsieur de Turenne, приехал к Балашеву и передал ему желание императора Наполеона удостоить его аудиенции.
Четыре дня тому назад у того дома, к которому подвезли Балашева, стояли Преображенского полка часовые, теперь же стояли два французских гренадера в раскрытых на груди синих мундирах и в мохнатых шапках, конвой гусаров и улан и блестящая свита адъютантов, пажей и генералов, ожидавших выхода Наполеона вокруг стоявшей у крыльца верховой лошади и его мамелюка Рустава. Наполеон принимал Балашева в том самом доме в Вильве, из которого отправлял его Александр.


Несмотря на привычку Балашева к придворной торжественности, роскошь и пышность двора императора Наполеона поразили его.
Граф Тюрен ввел его в большую приемную, где дожидалось много генералов, камергеров и польских магнатов, из которых многих Балашев видал при дворе русского императора. Дюрок сказал, что император Наполеон примет русского генерала перед своей прогулкой.
После нескольких минут ожидания дежурный камергер вышел в большую приемную и, учтиво поклонившись Балашеву, пригласил его идти за собой.
Балашев вошел в маленькую приемную, из которой была одна дверь в кабинет, в тот самый кабинет, из которого отправлял его русский император. Балашев простоял один минуты две, ожидая. За дверью послышались поспешные шаги. Быстро отворились обе половинки двери, камергер, отворивший, почтительно остановился, ожидая, все затихло, и из кабинета зазвучали другие, твердые, решительные шаги: это был Наполеон. Он только что окончил свой туалет для верховой езды. Он был в синем мундире, раскрытом над белым жилетом, спускавшимся на круглый живот, в белых лосинах, обтягивающих жирные ляжки коротких ног, и в ботфортах. Короткие волоса его, очевидно, только что были причесаны, но одна прядь волос спускалась книзу над серединой широкого лба. Белая пухлая шея его резко выступала из за черного воротника мундира; от него пахло одеколоном. На моложавом полном лице его с выступающим подбородком было выражение милостивого и величественного императорского приветствия.
Он вышел, быстро подрагивая на каждом шагу и откинув несколько назад голову. Вся его потолстевшая, короткая фигура с широкими толстыми плечами и невольно выставленным вперед животом и грудью имела тот представительный, осанистый вид, который имеют в холе живущие сорокалетние люди. Кроме того, видно было, что он в этот день находился в самом хорошем расположении духа.
Он кивнул головою, отвечая на низкий и почтительный поклон Балашева, и, подойдя к нему, тотчас же стал говорить как человек, дорожащий всякой минутой своего времени и не снисходящий до того, чтобы приготавливать свои речи, а уверенный в том, что он всегда скажет хорошо и что нужно сказать.
– Здравствуйте, генерал! – сказал он. – Я получил письмо императора Александра, которое вы доставили, и очень рад вас видеть. – Он взглянул в лицо Балашева своими большими глазами и тотчас же стал смотреть вперед мимо него.
Очевидно было, что его не интересовала нисколько личность Балашева. Видно было, что только то, что происходило в его душе, имело интерес для него. Все, что было вне его, не имело для него значения, потому что все в мире, как ему казалось, зависело только от его воли.
– Я не желаю и не желал войны, – сказал он, – но меня вынудили к ней. Я и теперь (он сказал это слово с ударением) готов принять все объяснения, которые вы можете дать мне. – И он ясно и коротко стал излагать причины своего неудовольствия против русского правительства.
Судя по умеренно спокойному и дружелюбному тону, с которым говорил французский император, Балашев был твердо убежден, что он желает мира и намерен вступить в переговоры.
– Sire! L'Empereur, mon maitre, [Ваше величество! Император, государь мой,] – начал Балашев давно приготовленную речь, когда Наполеон, окончив свою речь, вопросительно взглянул на русского посла; но взгляд устремленных на него глаз императора смутил его. «Вы смущены – оправьтесь», – как будто сказал Наполеон, с чуть заметной улыбкой оглядывая мундир и шпагу Балашева. Балашев оправился и начал говорить. Он сказал, что император Александр не считает достаточной причиной для войны требование паспортов Куракиным, что Куракин поступил так по своему произволу и без согласия на то государя, что император Александр не желает войны и что с Англией нет никаких сношений.
– Еще нет, – вставил Наполеон и, как будто боясь отдаться своему чувству, нахмурился и слегка кивнул головой, давая этим чувствовать Балашеву, что он может продолжать.
Высказав все, что ему было приказано, Балашев сказал, что император Александр желает мира, но не приступит к переговорам иначе, как с тем условием, чтобы… Тут Балашев замялся: он вспомнил те слова, которые император Александр не написал в письме, но которые непременно приказал вставить в рескрипт Салтыкову и которые приказал Балашеву передать Наполеону. Балашев помнил про эти слова: «пока ни один вооруженный неприятель не останется на земле русской», но какое то сложное чувство удержало его. Он не мог сказать этих слов, хотя и хотел это сделать. Он замялся и сказал: с условием, чтобы французские войска отступили за Неман.
Наполеон заметил смущение Балашева при высказывании последних слов; лицо его дрогнуло, левая икра ноги начала мерно дрожать. Не сходя с места, он голосом, более высоким и поспешным, чем прежде, начал говорить. Во время последующей речи Балашев, не раз опуская глаза, невольно наблюдал дрожанье икры в левой ноге Наполеона, которое тем более усиливалось, чем более он возвышал голос.
– Я желаю мира не менее императора Александра, – начал он. – Не я ли осьмнадцать месяцев делаю все, чтобы получить его? Я осьмнадцать месяцев жду объяснений. Но для того, чтобы начать переговоры, чего же требуют от меня? – сказал он, нахмурившись и делая энергически вопросительный жест своей маленькой белой и пухлой рукой.
– Отступления войск за Неман, государь, – сказал Балашев.
– За Неман? – повторил Наполеон. – Так теперь вы хотите, чтобы отступили за Неман – только за Неман? – повторил Наполеон, прямо взглянув на Балашева.
Балашев почтительно наклонил голову.
Вместо требования четыре месяца тому назад отступить из Номерании, теперь требовали отступить только за Неман. Наполеон быстро повернулся и стал ходить по комнате.
– Вы говорите, что от меня требуют отступления за Неман для начатия переговоров; но от меня требовали точно так же два месяца тому назад отступления за Одер и Вислу, и, несмотря на то, вы согласны вести переговоры.
Он молча прошел от одного угла комнаты до другого и опять остановился против Балашева. Лицо его как будто окаменело в своем строгом выражении, и левая нога дрожала еще быстрее, чем прежде. Это дрожанье левой икры Наполеон знал за собой. La vibration de mon mollet gauche est un grand signe chez moi, [Дрожание моей левой икры есть великий признак,] – говорил он впоследствии.
– Такие предложения, как то, чтобы очистить Одер и Вислу, можно делать принцу Баденскому, а не мне, – совершенно неожиданно для себя почти вскрикнул Наполеон. – Ежели бы вы мне дали Петербуг и Москву, я бы не принял этих условий. Вы говорите, я начал войну? А кто прежде приехал к армии? – император Александр, а не я. И вы предлагаете мне переговоры тогда, как я издержал миллионы, тогда как вы в союзе с Англией и когда ваше положение дурно – вы предлагаете мне переговоры! А какая цель вашего союза с Англией? Что она дала вам? – говорил он поспешно, очевидно, уже направляя свою речь не для того, чтобы высказать выгоды заключения мира и обсудить его возможность, а только для того, чтобы доказать и свою правоту, и свою силу, и чтобы доказать неправоту и ошибки Александра.
Вступление его речи было сделано, очевидно, с целью выказать выгоду своего положения и показать, что, несмотря на то, он принимает открытие переговоров. Но он уже начал говорить, и чем больше он говорил, тем менее он был в состоянии управлять своей речью.
Вся цель его речи теперь уже, очевидно, была в том, чтобы только возвысить себя и оскорбить Александра, то есть именно сделать то самое, чего он менее всего хотел при начале свидания.
– Говорят, вы заключили мир с турками?
Балашев утвердительно наклонил голову.
– Мир заключен… – начал он. Но Наполеон не дал ему говорить. Ему, видно, нужно было говорить самому, одному, и он продолжал говорить с тем красноречием и невоздержанием раздраженности, к которому так склонны балованные люди.
– Да, я знаю, вы заключили мир с турками, не получив Молдавии и Валахии. А я бы дал вашему государю эти провинции так же, как я дал ему Финляндию. Да, – продолжал он, – я обещал и дал бы императору Александру Молдавию и Валахию, а теперь он не будет иметь этих прекрасных провинций. Он бы мог, однако, присоединить их к своей империи, и в одно царствование он бы расширил Россию от Ботнического залива до устьев Дуная. Катерина Великая не могла бы сделать более, – говорил Наполеон, все более и более разгораясь, ходя по комнате и повторяя Балашеву почти те же слова, которые ои говорил самому Александру в Тильзите. – Tout cela il l'aurait du a mon amitie… Ah! quel beau regne, quel beau regne! – повторил он несколько раз, остановился, достал золотую табакерку из кармана и жадно потянул из нее носом.